– Ну да. «Это судьба». Проблема в том, что мы с вами тут один на один. И вокруг никого, кто бы заставил меня быть сговорчивым. А я довольно хорошо управляюсь со своими руками и ногами. Так что в итоге все закончится тем, что вы будете кашлять куриными палочками.

– Ну конечно. А потом кто-нибудь вызовет полицию, и вы опять окажетесь в тюрьме. Расслабьтесь, господин Чака. Доедайте картошку.

– Я просто хочу, чтобы вы спели! Слушайте – вы поете, а я вам отдаю свою картошку.

– Вы не успокоитесь, да?

– Я упрямый. – Я торжествовал. Мы сцепились взглядами. На самом пике.

– Отлично, – рявкнул он. – Но только один раз.

– Вам понадобится микрофон. – Я протянул ему пластиковый нож. Посмотрев на нож с отвращением, он отмахнулся. Затем украдкой глянул, не смотрит ли кто. Никто не смотрел. Он прочистил горло. И закрыл глаза.

«Цветы увядают.Теряя цвет.Пока бесконечноТянутся дни мои в этом миреДолгих дождей».

Его голос звенел высоким фальцетом, и, не сиди я прямо перед ним, я бы поклялся, что пела женщина. И притом удивительно прекрасная исполнительница. В ее голосе нарастала задумчивая грусть, страсть, ненужность слов. Даже если не знаешь и слова по-японски, понимаешь, о чем песня. Я был изумлен. Это лучшее исполнение, какое я только слышал в «Лавбургере».

– Ну и ну, – пробормотал я. – Вы достойны быть гейшей.

– Давайте вашу картошку, – сказал он. Он был раздражен, или смущен, или то и другое – трудно сказать. Я толкнул оставшуюся картошку по столу. Человек в Шляпе молча принялся есть.

Этот момент напомнил мне сцену из военного эпического фильма Мигусё «Слава Тандзаки». Солдаты травят анекдоты в ночь перед крупным наступлением, во время которого многих, конечно, убьют. Уже поздняя ночь, их веселье и смех будят генерала. Он входит в казарму как раз в тот момент, когда местный острослов начинает очередной неприличный анекдот. Видя генерала, острослов замирает в страхе, бросается ничком на пол и начинает вовсю извиняться. Генерал приказывает ему встать: «Пожалуйста, расскажите анекдот, – говорит он. – Только обязательно хороший. Для многих из этих ребят он будет последним». Острослов, разумеется, больше ничего рассказать не может. Генерал ждет еще минуту и затем выходит из казармы, оставляя всех раздумывать о жизни и смерти до самого утра.

Вот так и в «Лавбургере». Песня что-то сделала с нами обоими, вдруг напомнила нам, что мы не просто два человека, которые только и знают, что гудят по ресторанам. Мы заняты очень серьезным делом, и никаким добродушием нас из этого не вытащить.

Но, если вдуматься, я не знал, правильно ли поступил генерал. Перебор самоанализа подрывает боевой дух. Нечего солдатам думать о смерти, когда они готовятся к встрече с ней.

Я подумал, может, разрядить обстановку – взять да и вылить на себя кетчуп с горчицей, изобразить Джексона Поллока.[71] Но другой одежды у меня не было, а Человек в Шляпе не из тех, кто эту выходку поймет. Так что я просто сидел и смотрел, как он ест, что было вполне приемлемо. Такое занятие хоть заряжено действием.

Пока он ел, я перебирал в уме все события, которые могли сейчас происходить в нормальном мире.

Главный инспектор Арадзиро, очевидно, сидит за столом, расстроенный, что опять приходится работать сверхурочно. Возможно, составляет отчет о моем побеге, а в это время его подчиненные рыщут по улицам в надежде схватить меня и заработать продвижение по службе.

Квайдан, вероятно, тоже дал своим парням задание найти меня. Может, послал парочку из них в «Пурпурную сеть» или как она там теперь называется после революций Бхуто.

Турнир подходит к концу. Набико, должно быть, до рассвета работает на съемочной площадке над фильмом о рыбках. Ихара втолковывает какому-нибудь неврастенику, что его жена наставляет ему рога, а сын подсел на наркоту, а его бандюганы плюют в потолок за фальшивой стенкой. Скандинавки с Дикого Запада натягивают платья дня очередного вечера в салуне «Ётаё». А Флердоранж где-то регрессирует – бессмертная и черт знает какая еще.

Я странно отрешился от всего этого, будто город и все, что в нем происходило, существовал во сне, который я едва помнил. Я посмотрел в окно на восточный Токио, Нижний город. Так себе вид, но сойдет для обзора из «Лавбургера».

Момент для хайку. Я попытался вспомнить подходящие стихи. Поломав голову, вспомнил:

Далекие огниТам они живутСегодня вечером. Осень.

Точно. Бусон, наверное, или Басе,[72] или еще кто из этих ребят. Я хотел было процитировать стихотворение Человеку в Шляпе, но не стал. Он и так уже думает, что я чокнутый. Какой парень станет читать старые стихи другому едва знакомому парню? Будь здесь Сара, я бы прочел ей. Она безразлично бы выслушала и сказала, что я делаю вид, будто мне нравятся хайку, только потому, что их легко запоминать.

– Готовы ехать? – спросил Человек в Шляпе, вытирая губы.

Я кивнул и попытался выкинуть из головы мысли о нормальном мире. Из нормального мира я давно выпал.

16

В автомобиле Человек в Шляпе кратко изложил, что мы делаем дальше. Он высадит меня на станции Харадзюку недалеко от Такесита-дори, где зафиксировано появление Флердоранж. Он сам должен покинуть этот район, иначе она его «учует». Затем он опять попытался объяснить, что такое регрессия.

– При встрече с ней примите во внимание, что она думает и ведет себя как подросток. Очень важно, чтобы вы показались ей крутым. – Меня не призывали быть крутым со времен моей юности. – По складу ума ей сейчас, вероятно, лет пятнадцать или шестнадцать, но она может быть и моложе. Загадок еще много, и степень ее регрессии зависит от множества переменных – диеты, количества мужчин, с которыми она спала, загрязнения окружающей среды, погоды, даже ее настроения. Если все развивается как положено, ей сейчас может быть лет десять. А десятилетняя девчонка с ее внешностью опасна.

С ее внешностью любая опасна.

Движение, на дороге стало реже, но Человек в Шляпе продолжал гнать машину. Мы подрезали «такуси» цвета морской волны, в какой ездил Синто. Странно: в голове не укладывается, что такого человека могут убить, но когда его все же убивают, он из головы не выходит. Он был такой второстепенный, что убивать его – лишняя жестокость. Только такой человек, как Квайдан, может откалывать подобные штучки.

– Вы же эксперт по тинейджерам, верно?

– Да, – сказал я. Скоро проверим.

– Вы воспользуетесь «Геймбоем»?

– Зачем?

– Чтобы ее привлечь. Приманка и все такое.

Человек в Шляпе невнятно махнул рукой.

Вот это идея. Мне предлагалось завоевать доверие самой красивой женщины, какую я встречал за всю свою жизнь, с помощью видеоигры. Я еще не читал о таком подходе ни в одном мужском журнале – да ни один из уважаемых журналов и не расскажет, как клеить бессмертных женщин, впадающих в детство.

– Думаю, тинэйджеры уже переросли такие штучки. Они, может, в них еще и играют, но вряд ли считают, что это суперклево. Может, если б она была еще моложе… – задумчиво сказал я.

– Вполне возможно. Возьмите игру на всякий случай, – сказал Человек в Шляпе, промчавшись в сантиметре от какой-то «субару».

Через несколько минут мы подъехали к парку Ёёги, и Человек в Шляпе остановил машину у тротуара на оживленной улице. Жестом велел мне выйти из машины.

– Ну, – сказал он торжественно, – удачи. Мне надо ехать, а то она меня учует. За вами будут наблюдать другие, так что знайте: вы не один. Расслабьтесь, ведите себя естественно. Помните, это она нас выбрала. В глубине души ей хочется прийти. Делайте свое дело, и все будет супер.

Он одарил меня широченной улыбкой на все свое странное лицо, показал большой палец, подмигнул мне, затем еще раз улыбнулся – на тот случай, если я не понял. И был таков.

Как обычно, Такесита-дори кишела тинейджерами всех мастей с любыми прическами, какие только можно увидеть под солнцем, и над некоторыми даже солнышко посмеялось бы. Самое интересное, что, повзрослев, эти ребята будут выглядеть практически одинаково. У большинства исчезнут вызывающие прически, кожаные куртки или дорогие спортивные костюмы и золотые цепочки. Они уберут кольца из носа, снимут сапоги на платформе. Голые пупки прикроются фирменными повседневными блузками. Через несколько лет большинство подростков станут частью одноликой толпы, которая набивается в пригородные электрички, чтобы ехать на работу в безликие транснациональные компании или правительственные учреждения.

Если им сказать об этом сейчас, они не поверят. «Бурная жизнь навсегда», кричал лозунг на куртке одного байкера. В душе едва ли не каждый из них полагает, что станет рок-звездой, знаменитым спортсменом, гламурным актером или блестящим кинорежиссером. Вероятно, некоторые думают, что станут уважаемыми журналистами. Даже самые трезвомыслящие ребята, те, что скромно мечтают стать программистами или просто работать бухгалтером в папиной фирме, все равно тешат себя мучительными иллюзиями о будущем. Для них вся жизнь – восхождение. Взрослость, если и наступит, придет мгновенно, прозрением – или коронацией.

Им же не скажешь, что взрослость – это затянувшийся удар по яйцам. Они никогда не поверят, что всего через несколько лет то, что для них сейчас важно, станет тривиальным, как цена каштанов в Австрии. Или что их головокружительная внутренняя жизнь, сплошь грандиозные мелодрамы одна за другой, потеряет свое великолепие и сведется к проблемам повышения зарплаты, поиска жилья в пригороде или смены страхового плана. Что, по большому счету, взросление означает потери. Терять друзей, здоровье, свободу, мечты. Некоторые даже начнут терять броское сверкающее оперение молодости – свои шикарные волосы. Потеря будет происходить медленно, неотвратимо, даже у самых крутых.

Появятся, конечно, и приобретения. Но весы всегда будут склоняться в другую сторону. Все эти клише, взрослые выдумки, типа e'est la vie,[73] бывает и такое или que sera sera[74] однажды обратятся в столпы глубокой философской истины. Затем ребята начнут произносить фразы типа «зря потраченная молодость» и качать головами, общаясь со следующим молодым поколением. И так далее.

А пока сумасшедший карнавал их юности продолжается. Почему бы и нет? Только злые великаны-людоеды или консультанты-методисты захотели бы преждевременно положить конец их мечтам. Жизнь довольно скоро позаботится об этом сама.

Конечно, всего несколько дней назад я поколотил группу подростков. Так что, может, я не такой уж защитник молодых, каким сам себе представляюсь. И если мне придется поколотить их снова, чтобы найти Флердоранж, я это сделаю не раздумывая.

Я полагал, что даже издалека фигуристая Флердоранж будет выделяться, как бифштекс в салатном баре, но, обводя взглядом толпы подростков, засомневался. Часть женщин или девушек были уже на пути к физической зрелости. Натянув мини-юбки и облегающие маечки из коллекции ПОРНОЗВЕЗДА, они давали достаточно пищи для воображения, отчего лица мужского пола впадали в экстатический ступор. Легко понять, отчего многие парни такие потерянные – сидят, курят, волосы приглаживают. Девчонки дали им столько пищи для размышлений, что мозг напрягают даже самые рудиментарные физические движения. Кататония остается единственным способом защиты.

Я немного побродил, подавляя тревогу и стараясь не бросаться в глаза. Я, очевидно, походил на сотрудника отдела по борьбе с наркотиками или на школьного надзирателя не при исполнении. И, судя по взглядам некоторых девчонок, я, пока размышлял о чудесах современной диеты, еще походил на извращенца.

Я заметил девушку с фиолетовыми волосами, которая равнодушно листала последний номер «Молодежи Азии»; другая девушка рядом с ней полировала ногти и по сотовому телефону делилась самой последней сплетней или тем, что от нее требуют ее чокнутые предки. Мне стало интересно, читает ли фиолетовая мою статью о банде окинавских домушников, которых обвинили в краже третьей в мире по размерам коллекции эротических оригами из дома идола семнадцатилетних Кидзана Мацуматы. Статья была интересная, но, глядя на эту девушку, я вдруг спросил себя: что, собственно, она из этой статьи извлечет? Насколько такая статья важна для такой девушки? Не знаю. Наверное, я делал что-то нужное – я же получал мешки писем от фанов, которые об этом и писали. И однако все как-то нереально. Меня охватило то странное чувство, которое всякий раз накатывает, когда я вижу, как кто-то читает мой журнал. Это всегда не так, как я себе представляю.

И вдруг прямо передо мной прошла Флердоранж. Так близко, что я мог ее коснуться.

После всего, что я пережил, она должна была засиять мне путеводной звездой в величественной ауре искристого солнечного света. От нее должно исходить зарево. Мне надо обалдеть от радости. Сердцу моему – застучать большим барабаном в трэш-метал-рок-группе. Глазам – выстрелить ракетами, как у мультяшки, а челюсти – рухнуть сломанным лифтом. Я должен впасть в экстаз. Шлепнуться в обморок, получить сотрясение мозга, заработать аневризму. По всем показателям у меня должен случиться припадок, мне полагается хлопнуться об землю так, чтоб трещины пошли.

Но она лишь прошла мимо, потягивая диетическую колу, как всегда чарующая, но абсолютно земная. Она облачилась в вызывающий подростковый прикид, вплоть до кольца в пупке. Макияж нанесен, как слой штукатурки, хотя помада в уголке рта привычно смазана. На Флердоранж была обычная детская футболка, только эластичная, и лиловая виниловая мини-юбка еще короче, чем хайку. Увидеть Флердоранж было все равно, что встретиться с шикарной девочкой, с которой когда-то ходил в школу, но толком не знал, да и особо не интересовался. И вот она. Такая же прекрасная. Подумать только.

Сейчас я понимаю, что просто был в шоке. Моя защитная реакция сравнима со ступором, в который впадают ребята, противодействуя неприкасаемым чарам своих нимф, которые невинно их преследуют. Но это так, предположение.

Я шел, не отставая от Флердоранж, пока она скользила через толпу. Голова ясная, на сердце легко. Страсть, приключение и вся эта глупая суматоха, казалось, уже не имели значения. Она рядом, и голая правда в том, что скоро мы будем вместе. И ничто этому не помешает.

Мы приближались к границе парка, и тут она внезапно остановилась. Мгновение стояла абсолютно неподвижно, будто прислушиваясь. Потом завертела головой, как нервная птичка, в панике озираясь.

Я не хотел, чтобы она меня увидела, и отпрыгнул в сторону, надеясь, что вовремя.

Я так увлекся наблюдением за ней, что не заметил стоящие в ряд мотоциклы.

Огромный хромированный зверь качнулся, решая, падать ему или нет. Я выбросил руку, чтобы его удержать, но было поздно. Мотоцикл рухнул набок. А за ним следующий. И следующий. Не знаю, сколько их там было – десять, тринадцать. Не важно. И одного было бы много.

После того как они все упали, наступила секунда тишины. Я постарался ею насладиться.

– Вот черт, – сказал голос позади меня. – Ты прямо ходячий киношный прикол, сечешь?

Я повернулся и увидел Шута, который, ощерившись, качал головой. Его губы до сих пор были опухшие после моего удара. От этого он выглядел еще грознее. Остальная компания толпилась у него за спиной. Каждый старался выглядеть как можно круче. Аки с его Бархатным Траходромом отсутствовал, но имелся его клон – мускулистый пацан, похожий на Сида Вишеза[75] после нескольких лет качания железа и потребления протеиновых коктейлей. Шут ткнул Принудилу в плечо и показал на меня. Принудила выплюнул полный рот колы. Его девчонка отошла, с интересом на меня поглядывая. Я быстро глянул через плечо. Флердоранж исчезла.

– Нашел бы ты другой парк, круглоглазый, – прошипел Шут.

Разумно.

– Похоже, твой ротик хорошо заживает, кривозубый. Мне не хотелось бы повторяться.

– На этот раз это тебе дорого обойдется.

– Я вижу, ты себе нашел новое дарование.

– Вот именно, – фыркнул он. Мускулистый пацан подошел враскачку и встал рядом с Шутом. – Это тебе не слабак Аки.

Клон презрительно усмехнулся, показав передние зубы размером с костяшки маджонга. Может, когда-нибудь он и станет крутым, но сейчас он просто большой пацан. Под мускулами и напускным видом прятался страх. Шансов уцелеть у него не больше, чем у пинаты на Пятое мая.[76]

– Ты когда-нибудь хотел стать героем мультиков? – спросил я у парня. – По-моему, у тебя есть шанс.

– Да пошел ты.

– Отлично. А теперь повтори это высоким потешным голоском.

Он не знал, что сказать, поэтому напряг мышцы.

– Я ему сейчас все кости переломаю, – небрежно сказал я Шуту. – И он это знает.

Шут посмотрел на Клона и понял, что я не вру. Для тупицы он был весьма понятлив. Он не знал, что делать, и изо всех сил старался этого не показать. Я побеждал, но он не хотел сдаваться на глазах у друзей.

– Я тебя прибью, – ломающимся голосом сообщил Клон. Никто не обратил на него внимания.

– Вряд ли ты сейчас будешь ломать кости, – заметил Шут. – Потому что вон там стоит кои.

Я посмотрел. Точно – коп. Стоит, весь такой в голубой форме, и думает свою полицейскую думу.

– И что? – сказал я.

– Эй, да все ништяк. Ненавижу копов. Ничего хорошего они мне не сделали. Я потому и промолчал, когда они пришли на днях и стали о тебе расспрашивать.

– Правда?

– Ага. Копы сказали, ты скрываешься от правосудия. Эти хрюкалы считают, ты по уши влез в дерьмо. Сказали, если я с тобой законтачу, надо им об этом сообщить, или меня будут считать твоим соучастником. Интересные дела.

– И что ты им сказал?

– Ни слова. Я не мог и рта открыть, потому что, если б я его открыл, вылетело бы «не пошли бы вы, ребята, на хуй».

– Спасибо.

– Не благодари меня, я просто ненавижу копов.

– Они не все чудовища, – сказал я. Не сдержался. В самый неподходящий момент во мне проснулся взрослый.

Шут лишь поднял бровь. Как будто я сказал, что мне нравится кантри.

– Так что, блин, за дела? – спросил он.

– Долгая история.

Он лишь сложил руки на груди и задумчиво кивнул. Я пытался определить степень напряга и не понимал, спадает он или нет.

– Простите за тачки, – сказал я. – В любом случае спасибо, что поступил по-мужски. А сейчас мне пора.

– Не торопись. Глянь еще раз на копа.

Я глянул.

– Видишь, рядом с ним девчонка? Вон та, с черно-красными волосами?

Я видел.

– Это Карими. Девчонка Принудилы.