Городской романс

Второй маршрут — по Свердловскому проспекту. Он начался от Дома работников просвещения. Это высшая точка. Если идти вниз по тротуару, только-то и можно заметить, что идешь с горы. Но перспектива скрыта деревьями, столбами, зданиями. Надо выйти на мостовую, чтобы увидеть, что там, впереди. А впереди не что иное, как котловина. Спускаясь но крутой параболе вниз к реке, лента проспекта по той же параболе поднимается вновь на ту же высоту. Почти идеальная геометрия.

Без остановок иду до улицы Труда, перехожу ее. Слева — пустырь у элеватора, справа — Дворец спорта. В давние времена и тут, и там берег реки был заболочен.

Перехожу мост и поднимаюсь на гору. Гора эта называлась Семеновской. И все тут было семеновское — поселок, улица, а прежде всего, церковь.

На улице Братьев Кашириных останавливаюсь. Здесь надо повернуться лицом к реке и постоять. Вот та точка, с которой старый город — весь как на ладони. Отсюда можно обозреть и то место, которое называлось урочищем Челяби.

Что видел древний кочевник? Справа он видел сосновый бор. Он тянулся где-то до Свердловского проспекта (прежде он назывался улицей Лесной). Две реки, притока Миасса, видны были отсюда. Они начинались в болотах, текли в заболоченных берегах. Все остальное пространство занимал березовый лес.

Кочевник дышал абсолютно чистым воздухом урочища, пил его абсолютно чистую воду. Он не сомневался в том, что реки богаты рыбой, а леса — дичью, ягодами и грибами.

Конечно, место хорошее. Ну, а сам город… Он никогда прежде не был так прекрасен, как сегодня.

Я не приукрашиваю. Поднимитесь на Семеновскую гору, и вы увидите это. Пожалуй, лучшей точки для обзора нет. От набережной Миасса, с Дворцом спорта, гостиницей «Малахит», филармонией и оперным театром, город поднимается ярусом выше, к Дворцу пионеров, собору на Алом поле, к аллее Славы, потом еще выше, на вершину, где уже на фоне неба плывут башня Гипромеза, дом с магазином «Школьник», корпуса горбольницы, а справа — череда 14-этажных домов, технический университет, бор…

Картина очень оптимистична. В ней что-то от оды, от гимна. Глядя на этот город, можно думать только о благополучии, о процветании. Будущее его светло и молодо. Не о яме думаешь, глядя на этот город, а о стремлении ввысь.

Алексей Тевкелев

Точка зрения

Мне этот человек интересен, потому что он творил историю. А еще потому, что он — особый. Такие люди очень редки. Незаурядность. Личность. Характер. И — тайна.

Чесменский краевед А. Беликов нашел сведения о Тевкелеве:

«Он выходец из ордынских татар. Многие годы был секретарем и старшим переводчиком у Петра I в Иностранной коллегии по восточным делам. У императора пользовался большим уважением и доверием. В начале своей работы по предложению Петра I принимает православное вероисповедание. Настоящее его имя Кутлу Мухамед Мамешев. Родители его принадлежали к знатному ордынскому роду Тевкелевых. При крещении получил новое имя и отчество — Алексей Иванович. Был широко образованным и эрудированным человеком. В совершенстве владел русским, французским, немецким и многими восточными языками».

Известно, что Тевкелев многие годы провел в казахских степях Младшей орды в качестве посланника русских царей, несколько раз ездил из Петербурга в жуз, пока не был отправлен с экспедицией И. Кирилова на Урал.

Челябинский краевед И. Дегтярев установил и доказал, что именно полковник Тевкелев основал Челябинск. Именно он из Чебаркульской крепости докладывал В. Татищеву, что — «сего сентября 2 дня на реке Миясе в урочище Челяби заложил город».

Дегтярев проследил весь путь Тевкелева к урочищу Челяби. 5 августа 1736 года в лагере Татищева у озера Казылташ получает «ордер» (инструкцию) о закладе крепостей. 9 августа он прибыл в деревню Сугояк, 11 августа он в деревне Калмацкий Брод, 20 августа — в Миасской крепости, где пробыл до 26-го числа, когда «при помощи вышнего» с командою выехал «в надлежащий путь». В тот же день обустройство, и уже 2 сентября закладывается город Челяба. Через восемь дней, оставив команду строителей, Тевкелев выезжает в Чебаркульскую крепость, откуда отправляет свое историческое донесение, которое цитировалось, цитируется и будет цитироваться бессчетно.

Здравый смысл подсказывает, что место у урочища было засечено Тевкелевым заблаговременно. Когда? Может быть, осенью 1735 года, когда он возвращался из строящегося Оренбурга в Теченскую слободу. Краевед В. Поздеев допускает, что от озера Синеглазова Тевкелев, Арсентьев и кто-то третий свернули в Селябский бор, осмотрели местность, оценили ее, возможно, полковник бывал у бора не раз — еще до того, как была заложена крепость.

Остается сказать, что именно Тевкелев был тем человеком, который записывал первых жителей города — двести семей первопоселенцев.

В 1986 году, когда мы готовились отметить 250-летие Челябинска, была высказана мысль о памятнике основателю города полковнику (а позднее генералу) Тевкелеву. И вскоре в редакцию поступили два письма. Оба из Башкирии.

Р. Рамазанов из Уфы сообщал нам следующее:

«Напомним, какое зло принес Тевкелев во времена колонизации Башкирии. Башкирский народ сочинил про него песню «Предав огню земли башкирские, озолотил он грудь свою». Тевкелев — один из руководителей, который жестоко подавил восстания башкир, его каратели убили 1000 человек, живьем сожгли 105. После этого в Балаксинской волости сожгли 500 деревень, убили 2000 человек, женщин и детей раздал боярам. Вот какие «подвиги» совершал Тевкелев».

Автор другого письма Ф. Акбулатов называет Тевкелева проходимцем, «исполнителем колонизаторских целей России», которого мы хотим «с опозданием отблагодарить». И даже так:

«Башкирскому народу легче принять памятник Гитлеру, чем Тевкелеву».

Сказано ясно: русские — колонизаторы, а Тевкелев — их пособник. Предатель.

Наверное, жители Башкирии имеют право смотреть на Тевкелева своими глазами. Что касается русских колонизаторов, то здесь требуются уточнения.

В царских указах сказано: «Острожки строить позади всего башкирского жилья». Башкиры названы подданными России, а крепости возводили «для лучшего их от всякого нападения охранения и защищения», так как кочевавшие племена «прежде всегда имели друг на друга нападения и тем самым себя разоряли».

В современном мире нам ничего не остается более мудрого, как жить в мире и согласии.

В Челябинске нет памятника Тевкелеву. И, я думаю, возводить его не надо. Из уважения к чувствам башкир. Несмотря на то, что сам Тевкелев соединил в себе две культуры, не нужен памятник, который разобщал бы людей.

Челябинцы 1739 года

Наша история

В 1739 году, в Челябинске жил Михаил Петрович Сажин, 46 лет, с женой Аграфеной Михайловной 30 лет. «До возраста» Михаил рос в отцовском доме в Ярославле, но в 1719 году был выслан в Петербург, где работал лопатником, правда, всего три месяца. И был «отпусчен» с государевой работы. Десять лет жил в Петербурге «своею волею», а потом уехал в Казань, где провел пять лет. После Казани — Уфа, погонщик при Оренбургской артиллерии, наконец, записан полковником Тевкелевым в Челябинскую крепость.

В северной столице Михаил Сажин обитал при Петре I. Столица была молодая, на глазах украшала себя каменными нарядами. Но не стал Михаил столичным жителем. Видно, не давала ему покоя охота к перемене мест. И вынесла его та охота на восточный край государства, в только что сбитую крепость у соснового бора, у чистой реки.

Среди первых жителей Челябы был и Родион Ефимович Метелев 21 году с женой Устиньей 19 лет. Родом он из Вятской провинции, деревни Косых, откуда его брат Филипп, солдат, вывезен в Уфу. В возрасте 16 лет Родион ходил в поход с полковником Тевкелевым в Оренбург, извозчиком в артиллерии. Оттуда с Тевкелевым же дошел до Теченской слободы, и тот же Тевкелев в 1736 году записал его в Челябинскую крепость.

Еще одного из первых челябинцев звали Антипой Дементьевичем Смирновым. Было ему 48 лет. Без жены и без детей. Сам он из Нижегородской губернии, из-под Балахны, дворовый крестьянин. Воспитывался у родственников, а когда подрос, лет двадцать ходил по Волге, кормился работою, которая подвернется. С Волги перебрался на Яик, а с Яика — на завод Демидова. Но там продержался всего год — записался в Челябинскую крепость.

Так можно рассказать о всех первых жителях Челябинска. Вряд ли история хотела сохранить такие подробные сведения о бывалых людях, которые волею судьбы оказались в далекой крепости за Уральскими горами. Но и не бросила их в полное забвение. Дело в том, что в 1739 году все население Челябинской крепости было внесено в переписную книгу. Книга сохранилась в архиве древних актов в Москве. Челябинский краевед И. В. Дегтярев в свое время переписал ее, сохранил. Благодаря ему мы имеем документ, с которого, собственно, и начинается истинная история Челябинска и челябинцев.

Мы вознамерились было опубликовать весь список первопоселенцев в расчете на то, что он возбудит интерес к своей родословной у наших современников-однофамильцев. Однако список велик. В нем 184 семьи. Всего 1061 имя.

Люди, которые поселились в необжитом краю на реке Миасс, конечно, были рисковыми людьми. Из тех, кто уже успел помотаться по белу свету. Кто знал толк в приключениях. Чья бродяжья кровь гнала с места, звала в неведомую даль, в которой грезились волюшка и довольство. Наверное, это были незаурядные люди, из открывателей, первопроходцев, с характером, с норовом, хваткой. Словом, жизнь их отбирала по таким признакам, как сила, воля, мужество, вера в себя. Впрочем, попадалось среди них, конечно, и всякое перекати-поле, сорванное с корня и гонимое ветрами из края в край.

Не удержусь упомянуть еще несколько фамилий.

Петр Семенович Плотников 26 лет. Жена Прасковья 25 лет. Дочь Алена — году. С Петром жили старики — отец 80 лет и мать 82 лет. А также братья Исак 35 лет, Федор 18 лет и Мирон 17 лет. Исак был не один, а с женой Авдотьей 40 лет, а у них дочь Софья 14 лет, сыновья Антон 9 лет и Михаил трех лет. Брат Федор тоже был женат, на Матрене 18 лет.

Может быть, вы заметили, что Исака Авдотья на пять лет старше мужа. Такое встречалось довольно часто. Видимо, в те времена в наших краях женщин было меньше, чем мужчин. Да и во все времена в дальних гарнизонах и заставах мужики не очень разборчивы. Однако и тогда случалось, что старик брал молодку. Стариков среди первопоселенцев было не очень много, но попадались старцы в весьма почтенном возрасте. Те же, допустим, родители Петра Плотникова. Например, его мать Настасья Осиповна родилась в 1658 году. Это же еще при патриархе Никоне! При царе Алексее Михайловиче! Только-только, четыре года назад, Украина присоединилась к России. Когда Стенька Разин буйствовал на Руси, Настеньке было 12 лет. А когда русские и шведы сражались под Полтавой, ее, наверное, уже успели выдать замуж за Семена.

Без жены и без детей прижился в крепости Гаврило Ильич Сивов, 80 лет.

Колоритна чета Герасимовых. Трудно поверить, но у Антипа Антоновича 84 лет и Лукерьи Ларионовны 80 лет были такие дети: «Леонтей 25 лет, Яков 20 лет и Савелей 5 лет». Ясно? Порода! Таких предков стоило бы и поискать. У потомков-то, понятно, кровь пожиже.

Еще — Семен Андреевич Пермяков 89 лет. Жена Парасковья Савельевна 80 лет. При них семья сына Григория с женой Ириной 30 лет и детьми Авраамом, Пелагеей и Терентием. А также племянник Влас Иванович Еремеев

45 лет. Лет двадцать скитались в разных краях, пожили на заводе у Демидова, в деревне Карповой Долматовского монастыря, пока не оказались в Челябинской крепости.

Ничего не боялись наши предки. Старики записывались в неспокойную крепость. С грудными детьми ехали в неведомую жизнь. В 1739 году в Челябинске было 178 детей до 5 лет. По улицам крепости бегали 150 детишек от 5 до 10 лет. Детей постарше, до 15 лет, было меньше, всего 60 человек. А всего — 389 детей.

Все первые жители Челябинска были крестьянами (кроме, разумеется, начальства). Часто из одного села снимались несколько семей. Это можно понять: с односельчанином, соседом, родственником и переезд веселее, и новая жизнь вернее. Например Дударевы. Три семьи, три брата — Афанасий, Яков и Федор. Из Бишкильской слободы Исетского дистрикта переехали все вместе в Теченскую слободу, где обитали 20 лет, однако сорвались с места еще раз и тремя семьями переселились в Челябу.

Далеко ли от нас то время, первая половина XVIII века? Ни много ни мало — 260 лет. Сколько «пра» будет, чтоб выследить родство?

Возьму для примера Ивана Федоровича Смирнова, 60 лет. Жена его Мария Ивановна на 20 лет моложе. У них дочь Лукерья 10 лет и сын Иван полугоду. Тоже не держались одного места, лет тридцать меняли «адреса», «а где сколько жил, про то сказать не может, понеже по многому времени не живал».

Ладно, предположим, что в Челябинске Смирнов осел прочно. Теперь обратимся к его сыну Ивану. Рожденья он, значит, 1739 году. Вполне мог дожить до конца века. Еще одно допустим: сам Иван и его потомки будут жить по 60 лет, а в 30 лет родят сына. Значит, сын Ивана родится в 1770 году и доживет до 1830 года. Много чего произойдет при его жизни: отцарствуют свое Екатерина II и Александр I. Пугачев. Взятие Очакова и присоединение Крыма. Несколько турецких войн. Наконец, Отечественная война. Восстание декабристов. Пушкин. Правнук Ивана родится в 1830 году и доживет до 1890 года. Уже при Николае II, при Ленине. Праправнук (1860—1920) увидит три русские революции. Прапраправнук (1890—1950) будет строить социализм и воевать с фашистами. Прапрапраправнук (1920—1980) застанет застой. А еще один внук жив и по сей день. Кто он? Какой из Смирновых?

Всего-то семь поколений связывает нас. Семь звеньев. Семь колен. Но мало кто их знает.

Ну, и еще несколько фамилий.

Родион Агафонович Худяков 55 лет. Жена Настасья Денисовна того же возраста. Сыновья Федор, Егор, дочь Авдотья, племянник Степан с его матерью. Родом из Костромского уезда. «Оттоль сошел от хлебной скудости» с братом Петром 6 лет тому назад, добрались до деревни Ольховки близ Шадринска. В 1736 году записаны в казаки в Челябинскую крепость. Брат уже в крепости умер. Жена брата и его сын Степан остались в семье у Родиона.

Никита Прокопьевич Кондаков 20 лет. Один. Не знает «отколь родом» — свезен отцом с малых лет. Отца же нет, убили башкирцы.

Семен Пантелеевич Ярославцев 67 лет, с семьей, брат его Осип тоже с семьей. Из Ярославля. Оттуда с отцом подались в Москву, где провели 20 лет, там отец умер. А братья перебрались в Петербург, пожили, затем рванули на Урал, на «Невьянский дворянина Демидова завод». С завода, как и многие другие, — в Долматовский монастырь, и уж оттуда — в Челябу.

И последнее имя: Андрей Леонтьевич Уржумцев 25 лет. Жена Татьяна. Трое детей. Из троих выделим одного — Максима 8 лет. Выделим, потому, что известно: 5 января 1774 года в Челябинске, в виду близости войск Пугачева, вспыхнуло восстание, которое возглавили Максим Уржумцев и Наум Невзоров. Не тот ли Максим? Мальчишка восьми лет через 34 года стал зрелым мужчиной, мог и восстание возглавить, а потом умереть под пытками…

Интересно выяснить, откуда народ съехался в Челябинскую крепость. На этот счет есть почти полная ясность. Можно сказать так: с северо-востока. Точнее, с берегов Исети. Еще точнее: 73 семьи (из 184) из-под Шадринска и 30 семей из Долматовского монастыря. Десять семей из Теченской слободы. Это уже сколько?

Вокруг Шадринска было много сел и деревень, заселенных во второй половине XVII века. Оттуда-то и перебирались люди: из села Замараевского 11 семей (Колмогоров, Казанцев, Черных, Шилов, Минкин, Русин, Шерстнев и т. д.), из деревень Деминой, Мыльниковой, Першиной, Воробьевой — по 5 семей, из деревень Кривской, Сухринской, Атяшевской — по четыре семьи.

Можно считать, что Челябинск связывают с Шадринском и его округой родственные узы. Челябинск с Шадринском — истинные братья. Причем за старшего брата — Шадринск. Может, стоило бы и вспомнить об этом родстве.

В Челябинской крепости были и пришельцы из более дальних мест, из Сибири. Так, 29 семей прибыло из Сибирской губернии, из Краснослободской, Буткинской, Ирбитской слобод. Более всего — из Краснослободской: Шумилов, Варлаков, Завьялов, Хорошавин, Сазонов, Мохирев, Папулов и др.

«Близка» Челябинску река Кама. Великий Устюг на Каме — еще один брат нашего города. Оттуда переселились 14 семей: Тропин, Согрин, Панов, Чипышев, Воронин, Бухарин, Кузнецов и др. Еще несколько семей с Камы же — из Кунгура, Чердыни, Сарапула, Соликамска.

Наконец, переселенцы из далеких краев — Вологды, Ярославля, Балахны, Владимира, Архангельска, Серпухова, Новгорода, Казани, Уфы…

С того далекого 1739 года времени прошло много. Население Челябинска с тех пор выросло в 1200 раз. Не потерялись ли среди нынешних горожан потомки первых жителей? Потерялись, конечно. Но есть ли они, хоть и в малом числе?

Недолго думая, я взял последний телефонный справочник. Подсчитал, сколько в нем Поповых. Оказалось, 608 фамилий. Есть ли среди них кто-то из «коренных» Поповых? Возможно, есть. А возможно, и нет. Мало ли Поповых по всей России… Смирновых в телефонной книге 407, Соколовых 375, Новиковых 320, Морозовых — 263, Волковых — 232, Казанцевых — 210, более ста Медведевых, Поляковых, Коноваловых, Калининых… Нет, эти фамилии слишком распространены, чтобы даже предположить, что они дошли до нас от первопоселенцев. Но, например, фамилия Нечеухин не из «обычных», а Нечеухиных в телефонной книге 16. Футин — совсем редкая фамилия, но один Футин в Челябинске живет. Не на слуху и такая фамилия, как Патысьев, но трое Патысьевых внесены в телефонный справочник. Надо полагать так: чем своеобразнее фамилия, тем больше вероятности, что она коренная.

Возможно, кто-то из челябинцев загорится восстановить свою родословную за 260 лет. Что ж, это не так просто. Но и не так сложно. В России с XVIII века переписи населения проводились довольно регулярно и аккуратно. Остается только в архивах Челябинска, Оренбурга, Уфы, Екатеринбурга отыскать списки и выследить в них свою фамилию. При известной настойчивости успех почти неизбежен.

Сочинитель легенды

Виктор Парфентьевич Лытиков взялся сочинить легенду. Легенду? Чего ради? Да, пенсионер, в прошлом педагог, ветеран войны пишет уральские сказания. Не потехи ради. И не ради творческого изъявления. А для курортов. Виктор Парфентьевич считает, что уральским санаториям, как и всяким порядочным здравницам, полагается иметь свою легенду.

С войны Виктор Парфентьевич привез осколки и хвори. Покалеченная рука. Боли в ногах. Что-то с печенью. Гипертония. Наконец, желудочные кровотечения. А не было ему тогда и двадцати.

С молодых лет пришлось Виктору Парфентьевичу ездить по курортам. Все больше на Кавказ, на минеральные воды — Кисловодск, Железноводск, Пятигорск, Ессентуки.

Местные санатории долгие годы всерьез не воспринимал. Только лет десять назад оказался в «Еловом». Насчет процедур и сервиса, конечно, спорить не стал бы, но красота… Уральские сосны Кисловодску и не снились.

Совсем недавно оценил санаторий «Урал». Прекрасное здание. Все под одной крышей. Процедуры всякие, до самых модерновых. Вода — почти такая же, как в Ессентуках, но лучше: в ней больше целебности. Все есть. А чего-то не хватает. Не хватает легенды. Но если нет готовой легенды, то ее надо создать. Сказал и сам себя втравил — стал думать о подходящей легенде. Вернувшись в Челябинск, отыскал книгу «Урал — земля золотая», пригодились башкирские сказания. Не мог обойти Бажова, других сказителей. У них-то и взял двух главных героев — Урала и Хозяйку Медной горы. Возникли другие персонажи. Наметился сюжет.

Впрочем, пусть Виктор Парфентьевич сам расскажет свою легенду. Вот она, вкратце:

— Урал-батыр жил среди башкир. О его последнем подвиге было известно, что он спас от дивов жителей горы Янгантау. Одного дива он забил в землю. Гора задымилась, из нее пошел горячий пар.

А был он уже в том возрасте, когда дети выросли и разъехались. Жил один. В округе его уважали и почитали. И дочь колдуна Басарбая Иркен хотела найти место в сердце Урала-батыра. Колдун ей в том потворствовал.

Почувствовав этот интерес к себе, Урал решил просто уйти, исчезнуть. И вскоре оказался в Золотой долине. Так и жил, останавливаясь то у Тургояка, то у Чебаркуля, то у Увильдов. Тут он познакомился с Хозяйкой Медной горы. Стали жить вместе, счастливо и покойно. Родились у них дочери — Уралочка и Увелька. Урал был черноволосым, Хозяйка Медной годы — рыжевата, а дочери — русые.

Но через какое-то время Басарбай объявился в Золотой долине. Он решил отомстить Уралу за то, что он пренебрег его дочерью. Колдун призвал из Карагайского бора злую силу и отправился в Вишневые горы. Там в недрах таились ядовитые испарения, которые грозили всему живому. Хозяйка Медной горы тоже решила отправиться в Вишневые горы, чтобы противодействовать колдуну. Урал ее не пускал, но не смог отговорить. Хозяйка Медной горы загнала злую силу в подземелье, заперла ее гранитными замками. Но сама еле добралась обратно, заболев странной болезнью. И вскоре умерла.

Безутешным было горе Урала и его дочерей. И решили они поискать другое место, посветлее, попросторнее. Со слезами на глазах шли они к югу — впереди Урал, за ним Уралочка и Увелька. От их слез образовывались озера — то горькие, то соленые, то щелочные, то кислые. Увелька отстала. Уралочка окликала Увельку: «Где ты?» Увелька со слезами бежала, и за ней потекла светлая речка.

На тех полянах, где сидела плачущая Уралочка, вырос горицвет, а где сидела Увелька — заголубели незабудки.

Урал и его дочери выбрали озерный и березовый край, где нынче санаторий «Урал». Тут светлее небо и ярче солнце. Стало легче на душе Урала и его дочерей. А когда дед Емеля попарил Урала в своей баньке, батыр почувствовал себя еще лучше. И прожил он до ста лет.

Такую легенду рассказал мне Виктор Парфентьевич. Собственно, это только набросок. Легенда еще обрастет подробностями, обогатится, что-то изменится. Не исключено, что она и вовсе не приживется, не приглянется людям. И все-таки Виктор Парфентьевич уверен, что легенда нужна; Не эта, так другая. Курорт без легенды скучен и пресен. Но самое главное то, что легенда тоже целебна. Она одухотворяет лечение. Она распахивает настежь «двери» самовнушения.

Санатории «Урал», «Тургояк», дом отдыха «Карагайский бор», другие здравницы должны иметь свои легенды. Свой образ. Свою особинку. Свой мир. Чтобы можно было войти в него и выйти. И потом долго вспоминать, а приятные воспоминания тоже имеют целебное последствие. Тому же «Уралу» Виктор Парфентьевич предлагал завести баньку деда Емели, заказать на фарфоровом заводе фирменные кружки, пригласить мастера-фотографа.

Озеро Тургояк должно быть окутано легендами, как туманом. Допустим, есть на нем остров Веры, монашки-отшельницы. А много ли озер без острова Любви или острова Свиданий? Согласитесь, на остров без всякого названия, безликий, человек ступает никак не подготовленный внутренне. Другое дело — остров Веры, тут душа самонастраивается. Особый душевный лад сложится при упоминании об острове Любви. Все это очень тонкие вещи, но они исцеляют душу, а говорят, при здоровой душе легче вылечить тело.

Тайна каштана

— Так вот, знайте, — сказал Борис Федорович Соколов, — в Челябинске есть каштаны.

Оказывается, знакомый Соколова — Геннадий Дмитриевич Яковлев лет двадцать назад привез из Киева пять саженцев каштана. Все, кроме одного, погибли в борьбе за существование. Торцами двух домов он защищен от северных ветров и потому благополучно переносит уральские зимы. Правда, выглядит он все еще подростком. Все-таки при нашем скудном солнце прирост невелик. А главное — каштан был несколько раз сломан, но, демонстрируя волю к жизни, отращивал новый ствол.

Не климат, а люди мешают прижиться южанину в Челябинске. Потому-то Соколов и Яковлев держат в тайне местопребывание новосела. И я скажу только о том, что каштан живет в районе технического университета.

Итак, в нашем городе растет каштан. Весной он с некоторым опозданием распускает листья, красивые, непривычно большие. Цвести-плодоносить еще не начал. Торопиться ему некуда, каштаны среди деревьев долгожители, только бы ему выжить.

Нет, в Челябинске живет не один-единственный каштан. Каштаны растут и в моем саду.

Я родился на Украине и часто бываю там в гостях. В 1982 году я привез из Харькова три саженца каштана и посадил их в саду. Они прекрасно растут, не болеют. Одно дерево вымахало уже метров под пять, другое пониже. Пока не цветут.

В. Нейерфельд, пенсионер

Добавлю, что еще три каштана растут на северо-востоке, по улице Хохрякова. Два дерева прямо на улице, а третье во дворе дома на берегу озера Первого. Каштаны давно уже цветут и плодоносят.

Г. Катыкин

Илья Герчиков

Этот город, знакомый до камня…

Письма издалека

Я мог бы начать свои записи с воспоминания о том, как приехали мы с женой почти полсотни лет назад в Челябинск. С вокзала в соцгород ЧМЗ, где жили мои родные, добирались на модном тогда транспорте — «коломбине», грузовике с фанерной будкой для пассажиров. Был дождливый сентябрь. На конечной остановке, улице Сталеваров, нас ждал «сюрприз» — огромная лужа. «Коломбина» остановилась как раз на ее середине.

Грязи оказалось по-щиколотку, и вполне законным был вопрос супруги: «Куда ты меня привез?»

Потом, с годами, соцгород рос, хорошел, асфальтировался и озеленялся. И если бы не его феноменальная загазованность.

Сложной оказалась тогда моя работа в качестве санитарного врача. Приходилось штрафовать незадачливых комендантов общежитий и бездельников-управдомов. Их реакция была естественной, — начальник ЖКО товарищ Аляев накатал моему начальству «телегу», просил оградить его от врача-хулигана Герчикова, который, якобы, ворвался в его кабинет в пьяном виде и учинил погром. «Телега» должна была сработать безотказно: врач-еврей, оказавшийся погромщиком, вроде как врач-отравитель. Но, так как я человек абсолютно непьющий, а в кабинете Аляева к тому времени еще не успел побывать (он не смог объяснить главному врачу СЭС, умнице Горыниной, даже как я выгляжу), я был «реабилитирован». Дальнейшего хода моему «делу» Аляев не дал, а позднее даже «зауважал» меня, поняв, что я ему не мешаю в работе, а как раз наоборот.

На санитарной работе я, до «мозга костей» стоматолог, долго не задержался, какими способами ни пытались меня удержать. Благодарен я за это моему отцу — старому стоматологу, обожавшему свою специальность. Он требовал, чтобы я бросил свою не «врачебную» работу, которую у них в местечке выполнял в старые времена… жандарм. «Бывало, — рассказывал отец, — найдет жандарм на базаре дурно пахнущий продукт, живо швырнет его наземь, затопчет сапожищами да еще попутно недобросовестному, обомлевшему от страха продавцу по зубам съездит».

Ушел я в свою (и отца) любимую стоматологию, в 1-ю дорожную больницу станции Челябинск. И не пожалел. Сколько десятков тысяч земляков входило в мой кабинет с искаженными страданием лицами, а выходило с улыбкой. Здесь появилось у меня и много друзей из числа как коллег, так и пациентов.

К старому жизнелюбивому толстяку, доктору Шмиреру привлекли меня не только его гуманность, открытость и профессиональный опыт, но и великолепное чувство юмора. Наблюдая за ним, я понял, что юмор может стать союзником врача, одним из эффективнейших лекарственных средств. Один из первых выдающихся терапевтов города, Шмирер знал наизусть не только диагностику и лечение всех болезней, но и… сотни анекдотов, веселых баек, коими щедро «потчевал» своих пациентов или уставших коллег. Не был он ни кандидатом наук, ни, тем более, «доктором», но ученость его была столь высока, что не только врачи, но и многие профессора считали его своим учителем.

Своим учителем считаю его и я. Стоматологии меня учили другие, а Иосиф Владимирович, сам того не подозревая, учил меня сложнейшему искусству обращения с больными.

Когда Шмирера не стало, жена его решила переехать к внукам в Свердловск. Позвонила главврачу дорожной больницы Н. (не буду называть его фамилии, в общем-то человека порядочного) и попросила принять в дар коллективу богатейшую медицинскую библиотеку мужа, которую он собирал десятки лет, а также некоторые личные вещи, включая старый потертый портфельчик, с которым он в молодые годы бегал по врачебному участку. Главный врач не нашел ничего лучшего, как ответить, что в больнице и без того тесно.