Помоги проекту - поделись книгой:
— Будешь слушаться умных людей?.. Э-гой!.. — И плавно повлекся, истаивая, назад в детство…
…Курортный городок Баден-Баден. Нексе пишет у открытого окна.
— Папа! — влетает большеротая девочка с копной темных вьющихся волос. — Где мама?
— Не мешай, Дитте, — машинально отвечает Нексе. Он тут же испуганно дернулся и с облегчением рассмеялся. — Пойди сюда, Дитте — дитя человеческое! Как хорошо, что тебя так назвали. Теперь уж я не оговорюсь. А мама пошла в ратушу.
— Зачем?
— За мясом.
— А почему мясо продают в ратуше?
— Когда мяса нет ни в магазинах, ни на рынке, его продают в ратуше. Вернее, распределяют. — Девочка явно не удовлетворена этим объяснением, и он терпеливо продолжает: — Понимаешь, корова каменщика Цишке проглотила столовую ложку, ее забили. Теперь в порядке очереди в ратуше будут продавать по полтора килограмма мяса на семью.
— Ты все выдумал, пап?
— Нет, доченька. Иногда жизнь причудливей всякой выдумки. Это добрый старый обычай. Когда-то люди жили сообща. В моем детстве так было у нас в Борнхольме. Видишь, старое возвращается.
— Ты объясняешь всегда длинно и непонятно, а мама коротко и все понятно.
— Так то мама!..
А вот и она — взволнованная, испуганная, с выбившимися из-под шляпки волосами. Нынешняя Иоганна — статная, видная женщина, совсем не похожая на тоненькую голенастую девочку, нашедшую разбившегося велосипедиста.
— Как успехи? Будет у нас датский суп с клецками? — весело спросил Нексе.
— Я не попала в ратушу, — тяжело дыша, говорит Иоганна. — Там эти… в коричневых рубашках. Штурмовики, что ли… Запрудили весь центр. И всюду их паучий знак — на знаменах, на рукавах…
— Нацисты!.. Но тебе-то что до них?!
— Меня обозвали «большевичкой»… Они шептались: «большевичка» и показывали на меня. У них были такие страшные глаза. Я не выдержала и побежала. По-моему, за мной гнались…
И тут Дитте, не понявшая, конечно, рассказанного, но видящая страх и смятение матери, на всякий случай разревелась. Иоганна взяла ее на руки, принялась утешать. Нексе потянулся за пиджаком, висевшим на спинке стула.
— Куда ты?
— Пойду взгляну, что там происходит.
— Не ходи, Мартин!
— Я должен пойти, — говорит он таким тоном, что Иоганна замолкает…
Нексе быстро достиг центра. Казалось, весь город высыпал на улицы, но того беспорядка, о котором говорила Иоганна, нет и в помине. Чья-то могучая воля управляет происходящим. Жители выстроились на тротуарах вдоль проезжей части улиц, по которым сомкнутыми рядами маршируют к площади Ратуши коричневые наци. Это настоящий воинский строй, и видно, что люди вышколены воинской дисциплиной, знакомы с употреблением холодного и горячего оружия, с искусством нападать и защищаться, и ведут их кадровые офицеры с железными лицами в насечке шрамов. Гремят оркестры, лихо взлетают вверх булавы капельмейстеров.
Нексе замешивается в толпу. Он видит пустые, готовые на все лица, ноги в сапогах, жестко отбивающие шаг, хваткие руки убийц, и с болью сердечной прозревает будущее этой страны.
Но пожалуй, еще страшнее — реакция зрителей. В глазах людей, еще не оправившихся от тяжелого военного разгрома, — восторг, упоение. Многие кидают цветы. Какая-то старушка в вечном трауре (по виду генеральская вдова) хочет бросить букетик белых роз, но ей никак не удается. Стоящий рядом гигант с маленькой головой берет букетик и ловко кидает прямо в руки возглавляющего очередную колонну офицера. Но тот пренебрегает этим трогательным знаком внимания, и букетик падает на мостовую под сапоги шагающих нацистов. Неудача ничуть не смутила гиганта, он продолжает приветственно махать рукой и кричать: «Хох!»
— Социал-демократический букет под ногами нацистов? — обратился к нему Нексе.
Майер — это был он — удивленно обернулся.
— Ах, это вы-ы!.. — кисло протянул он.
— Поучительное зрелище, — продолжает издеваться Нексе. — Социал-демократия устилает фашистам путь розами.
— Вы политически безграмотны, — обозлился Майер. — Фашизм в Италии. Это движение называется национал-социализм. Как звучит в ваших ушах второе слово?
— В сочетании с первым — отвратительно.
— Ни черта вы не понимаете! Это молодость Германии. Пора влить каплю свежей, горячей крови в дряхлую иудейскую сукровицу Веймарской республики.
— Вон что! Далеко же вы ушли, Майер, с той встречи на вокзале.
— Да, мы не стоим на месте. Германия очнулась от летаргии, громада двинулась…
— Почему социал-демократия всегда склоняется перед грубой силой?
— Вы обречены быть среди неудачников, Нексе.
— А вы среди победителей.
— Да, потому что я чувствую, куда дует ветер истории.
— Бог даст, мы еще вспомним об этом разговоре…
Над колонной появляется портрет человека с косой челкой и чаплинскими усиками. Толпа восторженно приветствует его.
— А вот и ваш спившийся шизофреник…
— Тс! — Майер наступил Нексе на ногу.
— Предводитель молокососов и сумасшедших, — невозмутимо продолжает Нексе.
— Вы с ума сошли!
— Просто повторяю ваши слова.
— Я этого никогда не говорил, зарубите себе на носу, — Майер приблизил свое мерзкое, искаженное страхом и злобой лицо вплотную к Нексе, — если хотите жить в Германии!
— Нет, Майер, в такой Германии я жить не хочу…
…А когда Нексе вернулся домой, Иоганна спросила тревожно:
— Ну, что ты видел?
— Я видел, что социал-демократия уступает страну коричневым. Вот что я думаю, Иоганна: для нас самое лучшее уехать в Данию, если ты в состоянии покинуть родину.
— Моя родина там, где ты, — просто сказала Иоганна.
— Мне чужд ура-патриотизм. Но сети затягиваются. А в Дании все же существуют традиции свободы духовной жизни… Если еще существуют… — добавил он со вздохом.
…Нексе работает в своем саду в Хиллерде. Июньский день. Он осматривает розы, обрезает их, пропалывает землю между кустами. Рядом копошится подросшая Дитте.
В сад входит Иоганна.
— Я схожу на почту. Получу твои московские книжки.
— Спасибо, дорогая. Ты возьмешь Дитте с собой? Она мне немножко мешает.
Оскорбленная Дитте прижимается к матери.
Иоганна и Дитте идут к калитке. Внезапно возле их дома появляется группа парней в полувоенной зеленой форме и высоких сапогах. Они останавливаются у ограды и громко, нарочито грубыми, «мужественными» голосами поют:
Смысл песни не сразу дошел до Иоганны, она продолжала идти вперед. Но при словах «Сметем марксистскую чуму» она все поняла, повернулась и, крепко сжимая руку испуганной дочери, устремилась назад.
Парни в зеленом улюлюкают, свистят ей вслед.
Бледный от гнева, Нексе кидается в сени дома, срывает висящее на стене двухствольное дробовое ружье и быстро идет к калитке.
— А ну, убирайтесь отсюда!
— Сам убирайся!..
— Катись в Россию!.. Нам в Дании такие не нужны!..
— Продажная шкура!..
— Вон отсюда! — закричал Нексе и вскинул ружье. Один из парней повернулся к нему задом и спустил зеленые брюки.
— Поцелуй меня в ж…
Грянул выстрел. Парень с воем кинулся прочь. Его товарищ потащил было револьвер из кармана, но Нексе прицелился в него, и вся шарага брызнула врассыпную. Все-таки то не были волки, а лишь злые и трусливые волчата.
На выстрел из дома выбежала охваченная ужасом Иоганна. Нексе подошел к ней тяжело дыша.
— Ты убил его?!
— Свиной щетиной не убьешь.
— Слава Богу! А если они вернутся? И не со щетиной?
— Не вернутся. Шакалье трусливое. А вернутся, что ж, у меня найдется чем их встретить.
— Ох, Мартин, мне страшно. Тогда в Германии, теперь здесь. Нас гонят отовсюду…
Нексе уже успокоился, голос его звучит спокойно и твердо:
— Ну, Данию я им не отдам… Довольно бегать от фашистов, надо бороться с ними…
…Бронзовый Дон Кихот гонит сквозь века бронзового Росинанта, а рядом, тоже бронзовый, трусит на осле верный Санчо. Свист бомбы, разрыв, осколки царапают бронзу, но Дон Кихот невозмутим, всевидящий взгляд обращен в даль будущего.
И другой Дон Кихот — огромный, костлявый — сидит на придорожном камне, а на колене у него пристроился крошечный гололобый очкастый человечек с пишущей машинкой. Под плакатом (подлинным плакатом тех испанских дней) надпись: «Международный конгресс писателей-антифашистов».
В зале конгресса — крупнейшие писатели мира, и те, что сражаются в рядах республиканских войск: Реглер, Ренн, Мальро, Залка — он же генерал Лукач, и те, что помогают борющемуся испанскому народу своим пером: Хемингуэй, Эренбург, Бехер и многие другие. А на трибуне — Мартин Андерсен-Нексе.
— Эту войну называют войной донкихотов. И это верно, потому что это война добра со злом. И это неверно, потому что рыцарь из Ламанчи воевал с ветряными мельницами, а нынешние донкихоты дерутся с вооруженным до зубов врагом, точно и беспощадно знающим свою палаческую цель. За Дон Кихотом не шел никто, кроме верного и наивного Санчо Пансы, на стороне Республиканской Испании все, кому дороги свобода, идеалы и цивилизация. Над схваткой могут оставаться лишь те, в ком вымерзла совесть. Добро сильнее зла, Дон Кихот победит, как бы ни стонала его кираса под вражескими ударами. Они не пройдут!
И весь зал повторил:
— Но пасаран!..
Нексе сошел с трибуны. К нему шагнул боец Интернациональной бригады.
— Я из батальона имени Мартина Андерсена-Нексе, — сказал он по-датски.
— Я, наверное, тоже, — улыбнулся Нексе.
— Мне приказано доставить вас на позиции.
Они выходят из здания конгресса, садятся в джип и едут к недалекой линии фронта…
Передний край. Окопы, ходы сообщения. Звучат одиночные выстрелы, порой короткие пулеметные очереди. Командный пункт батальона в полуподвале разрушенного дома. Командир батальона, седоголовый датчанин, на пороге своего КП сердечно приветствует Нексе.
— Здравствуй, Нексе! Как хорошо, что ты приехал. Тебе крепко повезло. Будет атака. С танками! — Лишь пехотный командир, впервые получивший танковую подмогу, мог вложить в эти слова столько чувства.
— Откуда у вас танки?
— Ну, уж, понятно, не из Лилипудании, — засмеялся командир. — После боя познакомлю тебя с ребятами. Если, конечно, будет с кем знакомить. — Он повернулся к сопровождающему Нексе бойцу: — Почему наш гость без каски?
— Не нашлось на мою башку, — вступился за него Нексе. — Ты же видишь, какой купол.
— Что слышно в лучшей из подлунных стран?
— Лилипуты злобствуют…
Поделиться книгой: