Серебряное зеркало и другие таинственные истории

Джеффри просиял.

— С трубами?

— Да, со множеством труб.

Счастливый Джеффри убежал, чтобы принести детали конструктора.

Дождь все еще лил. Мистер Уинбурн прислушался. Да, конечно, это шум дождя… но очень похоже на шаги.

Той же ночью Уинбурну привиделся странный сон. В этом сне он бродил по городу, который казался ему огромным. Но там совсем не было взрослых, только дети — целые толпы детей. Все они обращались к нему с непонятным вопросом: «Ты привел его?» Он как будто знал, о чем они спрашивают, и грустно качал головой. Тогда они оставили его и пошли прочь, жалобно плача и всхлипывая.

Город и дети исчезли: он очнулся в своей постели, но рыдания всё еще звучали у него в ушах. Уинбурн отчетливо слышал их, хотя сон как рукой сняло. Он вспомнил, что комната Джеффри этажом ниже, а между тем плач доносился сверху. Уинбурн сел и чиркнул спичкой. Всхлипывания тут же прекратились.

Мистер Уинбурн не стал рассказывать дочери ни о своем сне, ни о том, что последовало за ним. Он был уверен: это не игра воображения. Вскоре он снова услышал детский плач, на этот раз днем. Ветер в печной трубе издавал какой-то особенный звук, в котором нельзя было не различить скорбные, надрывные всхлипы.

Уинбурн обнаружил также, что он не единственный, кто слышит их. Однажды экономка сказала горничной: «Надо думать, не больно-то хорошо эта нянька обходится с мастером Джеффри: нынче утром он так плакал, точно его сердечко вот-вот разобьется». Но когда Джефф спустился к завтраку, он буквально лучился здоровьем и счастьем. Старик знал, что плачет другой ребенок — тот, чьи неровные шаги все больше пугали его.

Одна только миссис Ланкастер ничего не слышала. Вероятно, ее слух не был способен воспринимать звуки из другого мира.

Но однажды и ей пришлось испытать потрясение.

— Мамочка, — сказал Джеффри жалобно, — разреши мне играть с тем маленьким мальчиком.

Миссис Ланкастер, улыбнувшись, подняла взгляд от письменного стола.

— С каким мальчиком, дорогой?

— Я не знаю, как его зовут. Он сидел на чердаке, прямо на полу, и плакал, но убежал, когда заметил меня. Испугался, наверно (с легким презрением), он не такой смелый, как большие мальчики. Потом, когда я собирал конструктор у себя в комнате, я увидел, что он стоит на пороге и глядит на меня. Он был такой ужасно одинокий и вроде бы хотел поиграть со мной. Я сказал: «Иди ко мне, давай соберем машину» — но он ничего не ответил, только посмотрел, будто… будто увидел много шоколадок, а его мама не велела их брать. — Джеффри вздохнул, словно его посетили воспоминания личного характера и не самого приятного свойства. — Но когда я спросил Джейн, кто этот мальчик, и сказал, что хочу поиграть с ним, она ответила, что в доме нет никакого маленького мальчика и нечего выдумывать сказки. Ненавижу Джейн!

Миссис Ланкастер встала из-за стола.

— Джейн права. Нет никакого мальчика.

— Но я видел его! О, мамочка, можно я поиграю с ним? Он выглядит таким страшно одиноким и несчастным. Я хочу ему помочь.

Миссис Ланкастер собиралась снова заговорить, но ее отец покачал головой.

— Джефф, — мягко произнес он, — этот бедный малыш совсем один и, наверное, ты сможешь как-то его утешить. Но ты должен сам догадаться, как это сделать. Это вроде головоломки, понимаешь?

— Я должен все сделать сам, потому что я уже большой?

— Да, потому что ты уже большой.

Как только Джеффри вышел из комнаты, миссис Ланкастер нетерпеливо обратилась к отцу:

— Папа, какой вздор! Поощрять веру мальчика в россказни прислуги!

— Слуги ничего не говорили ему, — кротко промолвил старик. — Он видит — видит то же самое, что я слышу. Возможно, и я увидел бы это, будь я ровесником Джеффри.

— Но это такая чепуха! Почему я не вижу и не слышу ничего подобного?

Мистер Уинбурн странно и устало улыбнулся и ничего не сказал.

— Почему? — повторила его дочь. — И зачем ты сказал ему, что он может помочь этому… этому существу? Ведь это невозможно.

Старик бросил на нее задумчивый взгляд.

— Почему невозможно? — сказал он. — Ты ведь помнишь слова:

— …В каком светильнике тот свет,

Что вызволит детей из мрака?

— В незнанье мудром, — был ответ.[4]

— У Джеффри есть это мудрое незнание. Все дети обладают им, но, взрослея, мы его теряем — теряем по собственной воле. Иногда под старость слабый свет возвращается к нам, но ярче всего светильник сияет в детстве. Вот почему, мне кажется, Джеффри сумеет помочь этому мальчику. — Не понимаю, — едва слышно прошептала миссис Ланкастер.

— Я и сам понимаю не больше. Этот… этот ребенок в беде, он хочет освободиться — но как? Не знаю. Но страшно подумать, как надрывается его маленькое безутешное сердце.

Спустя месяц после этого разговора Джеффри слег. Подул суровый восточный ветер, а мальчик не отличался крепким здоровьем. Доктор покачал головой и сказал, что случай опасный; с мистером Уинбурном он был откровеннее и признался, что никакой надежды нет. «При любых условиях ребенок не прожил бы долго, — добавил он. — У него слабые легкие».

Именно тогда, ухаживая за Джеффом, миссис Ланкастер узнала о существовании другого малыша. Сначала рыдания сливались с плачами ветра, но постепенно становились всё отчетливей, все различимей. Наконец она стала слышать их и в минуты полного затишья — приглушенные, отчаянные, безнадежные детские всхлипы.

Джеффри становилось хуже, и в бреду он снова и снова говорил о «маленьком мальчике». «Я хочу помочь ему уйти отсюда, я хочу!» — стонал он.

Лихорадка сменилась тяжелым болезненным сном. Джеффри лежал очень тихо, едва дыша, погруженный в забытье. Больше ничего нельзя было сделать — только наблюдать и ждать. Затем наступила ночь, ясная и спокойная, без единого ветерка.

Внезапно мальчик пошевелился. Его глаза открылись. Он смотрел через плечо матери в сторону отворенной двери. Джеффри пытался заговорить, и миссис Ланкастер склонилась к нему, чтобы разобрать невнятные слова.

— Всё в порядке, я иду, — прошептал он и откинулся назад.

Охваченная внезапным страхом, миссис Ланкастер бросилась к отцу. Где-то совсем рядом смеялся другой ребенок. Радостный, торжествующий серебристый смех разносился по комнате эхом.

— Я боюсь; я боюсь… — бормотала женщина.

Уинбурн обнял ее, словно желая защитить. Резкий порыв ветра заставил обоих вздрогнуть, но тут же все утихло.

Смех прекратился, и раздался слабый, едва уловимый звук, который всё нарастал и нарастал, пока они не смогли отчетливо расслышать его: это были шаги, легкие уходящие шаги.

Топ-топ, топ-топ — знакомая ковыляющая походка… Но теперь, без сомнения, к ней прибавились звуки других, быстрых, уверенных шагов.

Шаги направлялись к выходу.

Вниз, вниз, мимо двери возле них, топ-топ, топ-топ — шагали невидимые ножки обоих малышей.

Миссис Ланкастер обвела комнату растерянным взглядом.

— Их двое! Двое!

Побелев от ужаса, она метнулась было к детской кроватке в углу, но отец мягко удержал ее и указал в другую сторону.

— Там, — просто сказал он.

Топ-топ, топ-топ, всё тише и тише.

И потом — тишина.

Перевод Романа Гурского

Саки (Гектор Монро)

ГАБРИЭЛЬ-ЭРНЕСТ

— В вашем лесу есть дикий зверь, — заметил художник Каннингем, когда они ехали на станцию. Это было единственное его высказывание за время поездки, но так как Ван Чил болтал непрерывно, молчание собеседника осталось незамеченным.

— Забежавшая пара лис или несколько местных ласок. Ничего более опасного, — сказал Ван Чил.

Художник не сказал ничего.

— Что вы подразумеваете под диким зверем? — спросил Ван Чил позже, когда они были на платформе.

— Ничего. Это моя фантазия. Вот и поезд, — ответил Каннингем.

В полдень Ван Чил отправился, как обычно, прогуляться по своим лесным владениям. У него в кабинете стояло чучело выпи, он знал названия многих диких цветов, и поэтому тетушка звала его «великим натуралистом». Во всяком случае, он был великим знатоком окрестных лесов и старался запомнить все, что замечал во время прогулки, — не столько из желания содействовать науке, сколько ради того, чтобы запастись темой для разговора. Когда зацветали колокольчики, он неизменно оповещал об этом всех. Соседи прекрасно знали и без него, что колокольчики цветут в июне, но все же благодарили Ван Чила за интересную новость.

Однако в это день он увидел нечто такое, с чем никогда не сталкивался прежде. На выступе гладкого камня, нависавшем над прудом посреди дубовой рощи, лежал юноша лет шестнадцати, нежась в лучах солнца. Его мокрые от недавнего купания волосы прилипли к голове. Светло-карие глаза — такие светлые, что в них было почти тигриное мерцание, — уставились на Ван Чила с какой — то ленивой настороженностью. Встреча была совершенно неожиданной, и Ван Чил с удивлением обнаружил, что не знает, как начать разговор. Откуда мог взяться этот юноша? У жены мельника два месяца назад пропал ребенок (предполагалось, что его унес мельничный ручей), но то был малыш, а не взрослый парень.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Ван Чил.

— Ясное дело, загораю, — ответил юноша.

— Где ты живешь?

— Здесь, в этом лесу.

— Ты же не можешь жить в лесу, — сказал Ван Чил.

— Почему? Это прекрасный лес, — ответил юноша с покровительственной ноткой в голосе.

— Но где ты спишь ночью?

— Я по ночам не сплю, это у меня самое занятое время.

Ван Чилу сделалось не по себе: он чувствовал что-то неладное, но не мог понять, что именно его тревожит.

— Чем ты питаешься? — спросил он.

— Мясом, — ответил юноша. Он произнес это слово со смаком, как будто ощущал его вкус.

— Мясом! Каким мясом?

— Если это вас интересует, — кролики, дичь, зайцы, домашняя птица; ягнята, когда приходит их время. Дети, когда я могу их поймать. Но обычно их запирают на ночь, а я охочусь как раз по ночам. С тех пор, как я попробовал детское мясо, прошло уже два месяца.

Не обращая внимания на последнюю фразу — это была, очевидно, глупая шутка — Ван Чил попытался уличить юного браконьера.

— Ты сказал, что охотишься на зайцев? Глупости! Как говорится, не по плечу одежка! (Поскольку мальчик был совершенно гол, поговорка пришлась не к месту.) Здешние зайцы не так-то легко ловятся.

— Ночью я охочусь на четырех ногах, — последовал загадочный ответ.

— Вероятно, ты имеешь в виду, что охотишься с собакой? — рискнул предположить Ван Чил.

Юноша медленно перекатился на спину и засмеялся низким смехом, который походил на довольное хихиканье и в то же время неприятно смахивал на рычание.

— Не думаю, что какой-нибудь собаке понравится мое общество, особенно ночью.

Ван Чил угадывал что-то несомненно жуткое в этом юноше со странными глазами и странными речами.

— Ты не должен оставаться тут, — заявил он властно.

— Я думаю, лучше мне быть здесь, чем в вашем доме, — ответил юноша. Ван Чила не на шутку встревожила мысль о том, что этот голый дикарь появится в его доме, где всегда царили опрятность и порядок.

— Если ты не уйдешь, мне придется прогнать тебя силой, — сказал Ван Чил.

С быстротой молнии юноша метнулся в воду и в один миг преодолел почти половину расстояния, отделявшего его от Ван Чила. Для речной выдры в этом движении не было бы ничего необычного, но такие повадки у мальчишки напугали Ван Чила. Невольно он сделал шаг назад, поскользнулся на влажной траве и едва не упал; желтые тигриные глаза парня оказались вровень с его глазами. Инстинктивно он прикрыл горло рукой. Юноша снова рассмеялся; на этот раз в его смехе рычание явственно преобладало над хихиканьем. Потом он совершил еще одно молниеносное движение и пропал в зарослях травы и папоротника.

— Что за необычное дикое животное! — воскликнул Ван Чил, когда немного пришел в себя. И ему припомнились слова Каннингема: «В вашем лесу есть дикий зверь»

Медленно бредя домой, он перебирал в памяти все недавние события, которые могли объясняться появлением этого удивительного молодого дикаря.

Дичи в лесу стало меньше; кто-то воровал у фермеров домашнюю птицу. Зайцы недостаточно быстро плодились, и до него доходили жалобы, что даже ягнята пропадают с пастбищ. Может быть, этот дикий мальчик охотится в округе с помощью хорошо натасканной собаки? Он что-то говорил об охоте на «четырех ногах» по ночам, но, с другой стороны, намекнул, что ни одна собака не захочет разделить его компанию, «особенно ночью». Все это было непонятно. Все еще продолжая размышлять о недавних случаях браконьерства, Ван Чил внезапно остановился. Его шаги замерли, мысли оборвались. Ребенок с мельницы, исчезнувший за два месяца до этого! Все решили, что он свалился в мельничный поток. Но мать настойчиво твердила, что слышала крик у холма за домом, в противоположной стороне от воды. Нет, конечно, это невозможно!.. И все же ему не нравилось упоминание юноши о ребенке, съеденном два месяца назад. Такие ужасные вещи нельзя говорить даже в шутку.

Ван Чил, вопреки его обычной болтливости, не имел большого желания рассказать кому-нибудь о встрече в лесу. Как мировой судья и член приходского совета, он берег свою репутацию: не пристало ему давать приют в своих владениях такой сомнительной личности. К тому же владельцы похищенных кур и ягнят могли, чего доброго, предъявить ему счет за убытки.

За обедом он был необычайно молчалив.

— Куда пропал твой голос? — спросила его тетушка. — Можно подумать, что ты увидел волка.

Ван Чил, не знавший старой пословицы, счел это замечание довольно глупым: если бы он действительно встретил волка на своей земле, он бы только об этом и говорил.

На другое утро беспокойство Ван Чила, вызванное вчерашней встречей, полностью не исчезло. Он решил поехать поездом в соборный город, чтобы найти Каннингема и узнать, что навело его на мысли о диком звере. После этого к нему частично вернулось доброе расположение духа, и, напевая веселую мелодию, он направился в гостиную, чтобы выкурить традиционную утреннюю сигарету. Но едва он вошел в комнату, мелодия оборвалась.

— Боже милостивый! Это что еще такое?!

Небрежно раскинувшись, всем своим видом выражая ленивое спокойствие, на тахте лежал юноша из леса. Он уже не был таким мокрым, как во время их первой встречи, но никаких существенных изменений в его туалете не наблюдалось.

— Как ты смел сюда прийти? — раздраженно спросил Ван Чил.

— Вы сказали, что я не должен оставаться в лесу, — спокойно ответил юноша.

— Но не приходить сюда. Представь, что будет, если моя тетушка увидит тебя!