Поляна, 2013 № 03 (5), август

А она спрашивает, с тайной надеждой, сучка:

— Старый небось?

Я думаю, а вот и фиг тебе.

— Нет, какой старый, всего на десять лет меня старше. Но не пьет совсем, не курит, свежий как огурчик, спортом занимается, мы с ним вместе в фитнес ходим, тренажеры, бадминтон, велоспорт… по заграницам мотаемся на симпозиумы, я у него навроде личного секретаря…

Я как про заграницу начала врать, так у нее слезы прямо брызнули. Обняла меня и шепчет:

— Повезло тебе, как повезло. Как я за тебя счастлива, как рада, — и целует, и плачет.

А я думаю, ври больше, рада ты, как же, верю я тебе, вот еще… От зависти, небось, теперь повесишься. А у меня вдруг у самой слезы потекли.

— Спасибо, — говорю, — милая. Это мне Бог дал. И тебе Бог даст… — и реву.

Поцеловались на прощанье. Вышла она из вагона, а я дальше поехала. И так до самого дома проплакала. Все никак остановиться не могла, так расчувствовалась.

А потом этого встретила, у Зинки, кажется, на юбилее. Дело к сороковнику близится, а я все не замужем! Думаю, надо брать быка за жабры. Сколько можно? Так до седых волос будешь с душем развлекаться… Выбрала поприятнее. Думала, этот достоин! В банке служит аналитиком, значит, вроде должен быть с деньгами. Не женат, пятый десяток пошел, детей нет, вроде здоровый, думаю, беру, заверните… И начала его обрабатывать, телефон его у Зинки выпросила, сама позвонила, пригласила в ресторан, а я заметила еще тогда в первую встречу, что он пожрать любит, да все мужики одинаковы… Вот сидим, я за карпом в сладком соусе сообщаю ему, как бы между прочим, о том, как я люблю готовить, и как мне нравятся театры, и живопись, благо дело нахваталась от Леонида, и про поэзию ему заливаю, это я от другого почерпнула, от скорострельщика, и о том, что мама это главное в жизни, не дай Бог про будущую свекровь дурно отозваться, все дело испортишь, мужики очень мамочек своих почитают… Ну вот. Он уши и развесил…

— Вы, — говорит, — настоящий клад! Я таких женщин нигде еще не встречал.

Я отвечаю загадочно, со вздохом:

— Ничего удивительного. Ведь я такая единственная, — и ресничками хлоп-хлоп. Сразила его наповал. Бац-бац, и в яблочко.

Потом он меня в театр повел. Встречаться начали. Ну и переехал ко мне. От мамы. Год жили, притирались. Хлопот, конечно, прибавилось: готовка, уборка, стирка, все на мне… А потом я думаю: пора подсекать, а то сорвется. Тут резко нельзя, надо чтобы втянулся… Тем более, если до сорока не женился, значит, клюет робко… А его уже сильно затянуло, крючок в самое брюхо заглотил. Я и завтраки ему в постель, и обеды на службу и ужины… Мамаша-то его так, небось, не охаживала. Наконец, говорю ему:

— Давай колечки купим.

Он насторожился:

— Зачем это?

— Ну так, как будто мы женаты…

Купили. А потом как-то раз предлагаю ему:

— Женись на мне…

А он:

— Зачем? Это все предрассудки. Штамп в паспорте ничего не решает.

Тут пришлось применить психологию:

— Решает, — говорю, — про женщину говорят: одинокая, а про мужчину: свободный. Ты не думай, ничего и не изменится, просто мне будет спокойнее, когда ты будешь не сожителем, а мужем.

Он говорит:

— Это все глупости. Это совершенно все равно.

А я:

— Ну раз все равно, то и женись…

Тут он джентльмена стал изображать из себя:

— Хорошо, — говорит, — я готов, чтобы сделать тебе приятное, пожалуйста…

Это он мне сделает приятное! А я сколько старалась, приятное ему целый год делала? Нет, милый. За стол, да за свадебку. Чего тебе еще надо? И кормят, и обстирывают, и спать кладут… Где еще такую найдешь? Словом, пошли, расписались. Скромно все. Без помпы. Это молодые дуры принцессами наряжаются и букетики швыряют, а я в этих рюшечках буду как пугало смотреться… Вот, скажут, дурища! Да и денег жаль… Подруг никого не звала. Обзавидуются… Недаром говорят, самый страшный враг — лучшая подруга. Не успеешь оглянуться, мужа в постель затянет.

А я уже проголодалась… Этот все играет. Попрыгунчик. Жена умирает с голоду, а ему и дела нет. Что там у нас осталось в сумке? Ага! Персик. Ну, милый, извини… Ты ведь не будешь сердиться, если жена твой персик съест? А ты про него и забыл? Очень хорошо… А вон он идет. Наигрался.

— Мурзик!.. Выиграл? Ничья? Идешь купаться? Вспотел? Сразу в воду не заходи. Обсохни сначала, а то заболеешь… — Мужики как дети. Скажешь: не пей отсюда — пьют. Скажешь: это не ешь — едят. Скажешь: не делай так — обязательно так и сделают. А потом удивляются. А я перестала спорить, пусть поступает, как хочет, зато вся ответственность на нем, сам и виноват, себя и обвиняй. А вот и он.

— Что? Уже? Окунулся и назад? Проголодался? Персик? Дорогой, я его съела… Как твой? Разве тебе жалко? Почему это я съела все персики? Ну так пойди, купи еще… Если бы я знала, что тебе жаль для меня персика, я бы не стала есть. Такое впечатление, будто это последний персик на свете… Ну что ты кипятишься? Ну хорошо, я сама куплю тебе персик, хорошо, два. Не в этом дело? А в чем? Да, я хочу знать… Я? Да как у тебя язык повернулся? После пяти лет! Нечего сказать, хороший подарочек на годовщину свадьбы… Спасибо, не ожидала… Нет, зачем же? Не надо мне помогать! Уйди я сказала!.. Извинить? За что? Ты ничего такого не сделал, просто наплевал в душу и все. Да! А ты думал?.. Тебе это будет очень дорого стоить… Нет, свои вещи я понесу сама. Да как ты мог? Вечером в ресторан? Скажи, что ты меня любишь. Ну, хорошо, неси… Ты так обидел меня, дорогой, больше этого не делай… Ну ладно, ладно, я не сержусь, мой котик, поцелуй меня, вот так…

Борис Илюхин

Сонеты

Высокомерный сонет

Ивану Бунину

На мраморной скале за облаками Наставник мой, философ и поэт, Для неофитов начертал завет, Стихами испещрив бесстрастный камень. Пусть будет незамеченным веками Моих высоких устремлений след, Как нисходящий долу горний свет В чаду лампад не видим дураками. Восшедший, ты достоин высоты! Пусть будешь в одиночестве здесь ты, Но станешь выше праздных нареканий. Иному за всю жизнь не пережить Того, что ты умеешь изъяснить Четырнадцатью чёткими строками.

«Творец, хоть и бессущен, может быть…»

Лиде Лутковой

Творец, хоть и бессущен, может быть, Как мы, свои заботы чтёт рутиной, Бессмертье напролёт, как миг единый, Из атомов свивая жизни нить. Вот и поэт — нет, чтобы просто жить Коль с бытием ты связан пуповиной, Противу правил, вздорно, без повинной Всё тщится мирозданье сотворить. Задумано ли эдак от начал, А не от невниманья к мелочам, Но в мирозданье завелись поэты. И ну себе творить на все лады, Да своевольно так, что жди беды, Того гляди — Творца сживут со свету.

«В канву творения, в основу всех наук…»

Юрию Нугманову

В канву творения, в основу всех наук В величественном гимне созиданья Прообразом восторгов и страданья Вплетён Предвечным изначальный звук. Как отраженье всех блаженств, всех мук, Как всех мечтаний грешных упованье, Связующие нити мирозданья Перебирают пальцы лёгких рук. Всё бытие на шесть певучих жил В единственной гармонии навито И вверено взыскующим рукам. Чтоб музыкант явился и открыл Всем чудо, что в душе гитары скрыто, И подарил непосвящённым нам.

Поэт

В безвременье, где вечность и покой, Где разумом судьбы не омрачим мы, Где зреют меж блаженством и тоской Безмолвной прозорливости причины, Текут неиссякаемой рекой Непознанных значений величины, А некто изъяснит одной строкой Весь смысл, до сей поры неизречимый. Он источает изначальный звук, Предвосхищая речь волшбой метафор, И чувствам нарекает имена. Не пачкая о глину пальцев рук, Он бытия неистощимый автор В назначенные им же времена.

Ираида Сычева

Стеклянная любовь

Деревянная перегородка кухонного буфета разделяла два мира посуды. По давно установленному хозяйкой порядку в нижнем отделении были выставлены предметы ежедневного пользования, наверху хранился праздничный сервиз. Два мира практически не соприкасались друг с другом, да и на столе встречались редко. Впрочем, так как обеденный стол находился вблизи буфета, с полок открывался отличный вид на то, что происходило внизу.

И вот однажды, на один знаменательный праздник, подарили хозяйке удивительную кружечку с блюдцем. Да такую, что краше ее во всем буфете не было. Счастливая хозяйка в восторге от такого подарка поместила ее среди сервиза на самое видное место. Кружечка от всеобщего и пристального к ней внимания со стороны соседей, и так напоминающая дивный цветок на клумбе, расцвела еще больше.

И вот стоит она на полке прекрасная, как будто никого не замечает, но чувствует, что среди любопытствующих взглядов один сильнее остальных. Обернулась она и видит бокал хрустальный, да такой высокий и статный, что глаз не оторвать. Засмущалась кружечка, отвернулась, а сама уже словно не в своем блюдце, так и тянет посмотреть на него снова. И началась с этого времени между кружечкой и бокалом любовь неосязаемая. Бокал на кружечку смотрит и словно сладким вином наполняется, а кружечка крутится, вертится, с какой бы стороны себя лучше показать, да на красавца такого наглядеться. И век бы им так друг на друга любоваться, но случилось с ними непредвиденное. Хозяйка, любившая пить из новой кружечки утром, днем и вечером, решила, что убирать ее каждый день на верхнюю полку не стоит. Тянуться высоко, а снизу брать куда проворнее. И наступили для кружечки и бокала мучительные времена. Лишь издали, пока кружечка на обеденном столе с чаем стоит, перебрасываются они влюбленными взглядами.

Так прошел день, другой, неделя, вторая, и решила хозяйка гостей созвать. Накрыла красиво стол, сервиз достала праздничный, бокалы хрустальные, блюда расставила одно другого изысканнее. Смотрит кружечка с полки на друга милого и думает, до чего хорош он среди этого блеска, словно кавалер на балу у королевы.

Но вот пришли гости, расселись, и потекла застольная беседа. Хозяйка суетится, за всеми разом ухаживает, угодить пытается, а довольные гости за ее здоровье бокалы поднимают. Сидят за столом час, два, третий пошел, и веселее как-то стало и разговор шумнее. И вскочил вдруг один из гостей порывисто, доброе слово хозяйке сказать, но не рассчитал своих движений и задел случайно рукой бокал соседа, да так, что бокал тут же об пол вдребезги и разбился. Перехватило у кружечки дыхание, затрескалось внутри что-то, перед глазами все поплыло, смотрит она вниз и поверить не может. Но решилась она мгновенно, оттолкнулась от полки, неслучайно будто ее хозяйка почти у самого края поставила, и бросилась за возлюбленным. Разлетелись осколки в разные стороны, и остались от былой ее красоты одни воспоминания. Ахнула хозяйка в ужасе, но что теперь сделаешь? Подмела она пол, собрала все в совочек и в уголок поставила, не посмела рука выбросить. «Разойдутся гости, — решила хозяйка, — тогда и уберу куда-нибудь».

Посидели еще часок за столом, смеркаться стало. Тут все по одному и засобирались по домам. Закрыла хозяйка за последним гостем дверь и вернулась на кухню порядок наводить. Но только зашла, как тут же вспомнила про потерю свою горькую. Подошла в уголок, посмотрела на милые осколки, вздохнула, погоревала чуток, подумала, взяла совочек и вышла на улицу. Вырыла она ямку чуть поодаль от дома, высыпала туда осколки, засыпала землей, еще раз вздохнула с грустью и ушла.

Легла она спать, а ночью вдруг услыхала: за окном порывистый ветер листья колышет. Открыла глаза, а по всей комнате огоньки играют. Подошла она тихонечко, отодвинула занавеску, а там чудо дивное, на пустом месте раскинулось дерево красоты невиданной. Пригляделась хозяйка и видит, что на дереве цветы распустились, ну точь-в-точь такие же, как на кружечке. А цветы нежные, но прозрачные, будто хрустальные. Луна дерево освещает, а цветочки яркий свет отражают, и весь дом хозяйкин разноцветными лучиками украшают. Вышла хозяйка на улицу, подошла к дереву, потянулась, чтобы один цветочек сорвать, а он сам к ней в руки и свалился. Удивилась она, стала цветок рассматривать, а вблизи он еще прекраснее. И тепло от него такое родное и знакомое, словно вновь она свою любимую кружечку с горячим чаем держит. Присмотрелась хозяйка к тому месту, куда осколки вечером закопала, и догадалась откуда дерево выросло, вспомнила, как бокал хрустальный разбился, а за ним чашечка с полки упала. Умилилась тогда хозяйка любви их стеклянной. А листочки на дереве кружатся от ветра и само дерево словно танцует от счастья.

С тех пор дерево, на радость хозяйке, каждый день и каждую ночь, переливаясь в солнечном и лунном свете, источало любовь и нежность. Постепенно, согретый теплотой одного дерева, во дворе хозяйки раскинулся удивительной красоты душистый сад. Его неземной аромат окутывал всю округу, и к хозяйке все чаще стали приходить гости. Прогуливаясь по саду, они, сами наполнялись любовью и добротой друг к другу.

Так, казалось бы, печальная потеря хрустального бокала и кружечки обернулась для многих чудом пробуждения далеко забытых чувств. И была для всех эта любовь не стеклянная, а самая что ни на есть золотая.

«Бежать навстречу дням, минутам и секундам…»

Бежать навстречу дням, минутам и секундам, И настежь распахнуть ветрам любви окно, Вдохнуть надежду, солнца луч игристый, И выпить жизнь, как терпкое вино. Дарить тепло, истомы нежность, И черпать радость сладостных высот. Парить над городом в час разума забвения, На скорости промчаться поворот; Не знать, не ведать страха, лишь улыбкой Свой путь мечты прокладывать вперёд, Поверить странным мыслям хоть однажды И прыгнуть в пропасть, ощутив души полёт.

Дорогой Друг!

Мы открываем новую рубрику — «Дедушкино корневище» и начинаем ее весьма любопытным литературным исследованием всем известной, на первый взгляд, басни. Но какое же отношение, спросите вы, имеет басня «Ворона и Лисица» к современной литературе, тем паче, что автор-то ее не кто иной, как знаменитый дедушка Крылов? Что ж, во-первых, наша поляна — литературная, а жанр басни еще никто не отменял; во-вторых, многознающий исследователь — наш современник; а в-третьих, как сказано, Иван Андреевич Крылов — дедушка русской литературы, а стало быть один из ее корней… А от хорошего корня множество новых чудес произрастает…

Главный редактор

Андрей Кунарев

Мудрость дедушки Крылова, или О чем задумалась Ворона?

Попусту твердится, что к сердцу не ложится.

Пословица

…потому говорю им притчами, что они видя не видят,

и слыша не слышат, и не разумеют.

Мф. 13:15

Я автор, и, сказать вам на ушко, довольно самолюбив…

Крылов — В. А. Олениной. 22 июля 1825 г.

…время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей…

Песн. 2:12

То, что Лисица обведет Ворону вокруг пальца, ясно с самого начала: недаром воронами русский народ с давних пор называет всевозможных ротозеев, растяп, разинь и зевак (как и тех, кто взял на себя труд этих ворон считать)[1], тогда как лиса прочно ассоциируется с вкрадчивым коварством, хитростью и всякого рода плутнями[2]. И Крылов не обманывает ожиданий читателя, начиная басню с морали, в которой прямо заявляет, чем все дело кончится:

… в сердце льстец всегда[3] отыщет уголок.

Аксиомы, как известно, в доказательствах не нуждаются, и дальнейший рассказ может показаться едва ли не искусственно «приделанным» к открывающей его сентенции. Л. С. Выготский в «Психологии искусства» утверждал даже, что «мораль, которая идет от Эзопа, Федра, Лафонтена, в сущности говоря, совершенно не совпадает с тем басенным рассказом, которому она предпослана у Крылова»[4], и ссылается на свидетельство В. И. Водовозова, указывавшего на то, что «дети, читая эту басню, никак не могли согласиться с ее моралью». Последний обеспокоенно замечал в связи с этим: «Басня „Ворона и Лисица“ изображает ловкость и изворотливость лисы, которая выманивает сыр у глупой вороны. Ее нравственная мысль — показать, как бывает наказан тот, кто поддается на льстивые слова, — урок очень практический и полезный неопытным людям. Но, с другой стороны, искусство льстеца здесь представлено так игриво, что нисколько не видно гнусности лжи. Лисица чуть ли не была права, обманывая ворону, которой вся вина состоит в одной ее глупости: плутовка забавляет вас своею хитростью, и вы не чувствуете к ней ни малейшего презрения. Здесь смех, возбуждаемый глупой вороной, в ином случае был бы не совсем нравствен. Если над ней посмеется ребенок, сам наклонный ко лжи и лукавству, то цель басни вряд ли будет достигнута»[5].

В суждении известного педагога XIX века, пожалуй, можно уловить нотки сетований Загорецкого:

… ох! басни — смерть моя! Насмешки вечные над львами! над орлами! Кто что ни говори: Хотя животные, а все-таки цари.

Знаменитая Ворона, что ни говори, — тоже «царь-птица», хоть и возведена в высокий сан лишь на словах! Разумеется, в намерения одного из родоначальников отечественной методики преподавания литературы ни в коей мере не входила идейная поддержка лгунишки и доносчика из грибоедовской комедии. Однако, следуя его логике, приходится заключить, что басня «Ворона и Лисица» потенциально вредна[6]: «дедушка Крылов», пришив мораль к басне «белыми нитками», допустил явный логический просчет и оказался не очень-то искусным автором. Такого рода просчеты, конечно, встречаются сплошь и рядом, скажем, в ученических сочинениях. Но к моменту создания «Вороны и Лисицы» Крылов был весьма искушенным литератором и давно вышел из школьного возраста. Могут возразить, мол, и на старуху бывает проруха, однако здесь явно не тот случай, поскольку речь идет не об однократной прижизненной публикации произведения (как, например, это имело место с «Горем от ума» А. С. Грибоедова), а о тексте, который поэт не только имел возможность редактировать, но и редактировал[7]. Стало быть, не заметить своего «промаха» Крылов не мог — на худой конец на него могли указать весьма пристрастные ценители и судьи — собратья по «цеху задорному». Только вот ведь какая штука: правка, которой подвергся текст, вовсе не коснулась вступительных строк. Более того: мораль крепко-накрепко спаяна с басенным рассказом рифмой миру//сыру, а это уже безусловный знак того, что поучение, содержащееся в зачине, для автора не менее важно, чем повествовательная часть. В силу этого решительно не могу согласиться с С. А. Фомичевым, считающим, что «басня <…> теряет четкость дидактической ориентации»[8], — речь необходимо вести о том, что дидактизм Крылова напрочь лишен педантического схематизма. Гений последнего нашего баснописца переплавляет плоскую умозрительность в многогранную, глубокую мудрость. Вопрос только в том, насколько точно мы понимаем ее.

Что ж, пора заняться текстом. В первую очередь обратим внимание на неопределенно-личную форму сентенции: «Уж сколько раз твердили миру…». Бесчисленные моралисты бесконечное множество раз на протяжении двух с лишним тысячелетий внушали, «что лесть гнусна, вредна», однако относит ли себя к их числу наш баснописец? Ни утверждать, ни отрицать этого читатель не в состоянии, хотя сама неопределенность указания на действователей предполагает некоторую дистанцированность от них автора: он не собирается подвергать сомнению очевидную истину, однако именно в силу своей очевидности она не нуждается и в какой-либо дополнительной аргументации. Рассказчика, кажется, в гораздо большей степени интересует другое: в чем причины того, что истина «не работает» — не идет впрок? Заметим, что универсальность ее утверждается предельно обобщенно мыслимым адресатом: мир в данном случае означает не только род человеческий, но и едва ли не всю тварь Божию.

Заданная степень обобщения особенно заметна на фоне более ранних воплощений древнего сюжета. Но это вовсе не значит, что Крылов не учитывал опыта предшественников — скорее наоборот: он не пропустил ничего хоть сколько-нибудь ценного, зацепил своим приметливым глазом, образно говоря, каждое лыко, годное в его строку, приспособил — да так, что читателю с налету и не распознать, что в басне исконно крыловское, а что позаимствовано у «первопроходцев» темы[9]. К слову сказать, рифмой мир//сыр Крылов обязан своему ближайшему по времени предшественнику — графу Д. И. Хвостову, притчу которого «Ворона и сыр» (1802) завершает сентенция Лисицы:

Ворону хвалит мир, Когда у ней случится сыр[10].

Другое дело, что в крыловском тигле смысл был переплавлен на прямо противоположный: у Хвостова в качестве льстеца выступает весь мир, тогда как у Крылова мир оказывается жертвой корыстных и коварных лицемеров-втируш. И жертвой — увы! — отнюдь не невинной. Заметим, что вселенское, глобальное, обозначенное в первом стихе, неожиданно (впрочем, подобные «неожиданности» и отличают настоящего мастера от дилетанта и ремесленника) соотносится с, на первый взгляд, предельно ничтожной частичкой мироздания — уголком сердца, в который всегда сумеет втереться льстец. И не только соотнесено, но, пожалуй, и уравновешено. Не в этом ли уголке коренится причина того, что обличения, проповеди и увещания оказываются в конечном счете столь неэффективны? И не в него ли метит своей басней Крылов?

Не будем торопиться с выводами — обратим пока внимание на то, что о сердце первым заговорил отнюдь не он, а В. К. Тредиаковский: его Лиска, получив сыр, насмешливо резюмирует:

Всем ты добр, мой Ворон; только ты без сердца мех.

В. Н. Капленко справедливо считает, что «современному рядовому читателю… вовсе непонятно» выражение без сердца мех, означающее ‘шкурка без сердцевины, чучело’[11]. Думаю, однако, суждение современного исследователя требует уточнения. Дело в том, что «Словарь Академии Российской» (далее — САР4) содержит любопытное и уж точно неизвестное современному читателю значение существительного сердце — ‘мысль, помышление’[12] (соответственно и прилагательное безсердечный — ‘глупый’[13]). Таким образом, Тредиаковский имеет в виду глупость, незадачливость Ворона, попавшегося на удочку хитрой Лисицы. Собственно, первый перелагатель античного сюжета на русский язык шел вослед Эзопу и его публикаторам-переписчикам, сопровождавших текст басни примечанием: «Басня уместна против человека неразумного». Именно неразумность Ворона высмеивают — кто напрямую, как, скажем, Федр, Игнатий Диакон, Лафонтен и Херасков, а кто намеком, обиняком (Сумароков, Хвостов) — и другие предшественники Крылова[14]. Кажется, именно в этом ключе рассуждал и В. И. Водовозов: «…вся вина <Вороны> состоит в одной ее глупости», — а вслед за ним и Л. С. Выготский: «…ворона <…> изображена такой глупой, что у читателя создается впечатление совершенно обратное тому, которое подготовила мораль»[15].

Но глупость, как известно, — не порок, а свойство, ее невозможно ни исправить, ни излечить, и в силу этого она сама по себе уже наказание[16] — что ж усугублять страдания убогого существа, издеваясь над ним и выставляя на всеобщее посмеяние! Не по-людски как-то: Ворону пожалеть бы, а мошенницу — к позорному столбу… Но — не получается! Потому что интуитивно мы понимаем, что крыловская Ворона наказана вовсе не за природную глупость — недаром же плачевный (для нее) финал в известном смысле можно квалифицировать как «горе от ума», то, что выражено пословицей «на всякого мудреца довольно простоты»: дураки не думают и именно этим отличаются от тех, кто разумом наделен, — наша же героиня позадумаласъ и… проворонила свой завтрак! Оказывается, крыловская Ворона — «с сердцем мех» во всех значениях слова сердце, т. е. не лишена ни чувствительности (на бесчувственную тварь никакая лесть не подействует!), ни ума. Во всяком случае Крылов не торопится, а точнее, не склонен обвинять свою героиню в глупости.

«На фоне естественных действий Вороны, ее желания позавтракать внутреннее действие призадумалась (sic!) выглядит комично, нелепо, — замечает в связи с этим В. Н. Капленко. — Содержание ее „дум“ неизвестно и, должно быть, не стоит внимания» (курсив авт. — А. К)[17]. На мой взгляд, это заключение страдает излишней категоричностью, а потому едва ли может быть признано справедливым. В первую очередь замечу, что собраться вовсе не значит желать. Комичным и нелепым поведение героини выглядит в первую очередь потому, что завтрак требует целого ряда подготовительных «мероприятий»: для начала надо взгромоздиться на ель, затем собраться (вознамериться) позавтракать. Крылов, как сейчас сказали бы, дает эту картину в «режиме реального времени»:

На ель Ворона взгромоздясь, Позавтракать-было совсем уж собралась…

«Задумчивость» героини оказывается совершенно неожиданным результатом этих предварительных — и очень немалых! — усилий. Для читателя. А вот Крылов, кажется, именно к этому и вел: образ позадумавшейся вороны — гениальная находка великого баснописца. Только у него мы находим эту характеристическую деталь, в силу которой его героиня на фоне предшественниц выглядит, прошу прощения за каламбур, белой вороной. Конечно же, уже сам вид впавшей в задумчивость Вороны не может не вызвать смеха[18], однако достижение чисто внешнего комического эффекта — мелковатая задача для поэта такого уровня, как Крылов. Смею утверждать, что содержание дум осчастливленной Вороны не только стоит пристального внимания, но и имеет исключительно важное значение для понимания смысла басни.

Мыслями, посетившими вещуньину голову в столь, как оказалось, неподходящий момент, мы займемся немного погодя — определив, как Ворона стала счастливым обладателем кусочка сыра, ибо причина ее неожиданной задумчивости, как кажется, каким-то образом связана с даром небес. Предшественники Крылова выставляли своих падких на лесть разинь нечистыми на руку (виноват, лапу, точнее — клюв):

Однажды ворон своровал с окошка сыр…[19] (Федр, I в. н. э.) Негде ворону унесть сыра часть случилось… (В. К. Тредиаковский, 1752) Ворона негде сыр украла И с ним везде летала… (М. М. Херасков, 1764) И птицы держатся людского ремесла. Ворона сыру кус когда-то унесла… (А. П. Сумароков, 1781) Однажды после пира Ворона унесла остаток малый сыра, С добычею в губах не медля на кусток Ореховый присела. (Д. И. Хвостов, 1802)

«Сумароков <…> удачно заменяет Ворона вороной, тем самым существенно меняя сам регистр притчевого рассказа: по Эзопу, хитрая лиса обманула мудрого ворона — по Сумарокову, — разиню-ворону, — пишет в связи с этим С. А. Фомичев. — Так подготавливается гениальная крыловская строка <…>: „Вороне где-то Бог послал кусочек сыру…“ Здесь — бездна пространства. В самом деле, Вороне <…> оказал помощь… сам Бог, но сколь ничтожен Божий дар — всего кусочек сыра. „Чем Бог послал“, — обычно говорит хозяин, угощая гостя. Но у Крылова здесь вполне очевидный иронический парафраз: каждому же ясно, что Ворона где-то сыр украла[20] <следуют ссылки на тексты Тредиаковского и Сумарокова. — А. К.>. Так подготавливается изначально неожиданный, но закономерный финал басни: вор (плутовка) у вора (разини) украл» (курсив авт. — А. К.)[21].

Боюсь, у Крылова дело обстоит несколько иначе. Для начала отмечу, что в это построение, видимо, вкралась хронологическая неточность. Пальму первенства в деле обращения Ворона в Ворону принадлежит скорее всего М. М. Хераскову: его «Ворона и Лисица» была опубликована в 1756 г.[22]. Впрочем, это не меняет сути дела: если Ворона «ускромила» кусочек сыру, то и поделом ей. Но тогда мораль в том виде, в каком ее дал Крылов, тем более не нужна — точнее, звучать она должна была бы примерно так: уж сколько раз твердили миру, что воровать — грех и на хитрого вора всегда найдется еще более хитрый. Или так: умеешь воровать — умей ворованное удержать, бди, ибо есть и вороватее тебя, а вообще в мире вор на воре и вором погоняет… Твердить такому миру какие-то истины и впрямь бесполезно, все будет не впрок — «есть от чего в отчаянье прийти»!..

Кроме того, поговорке «вор у вора дубинку украл» в значительно большей степени соответствует другая басня Крылова — «Купец» (1830), которую завершает такая мораль:

Почти у всех во всем один расчет: Кого кто лучше проведет, И кто кого хитрей обманет.

Тем не менее, определенное типологическое (и даже лексическое) сходство «Купца» и «Вороны и Лисицы» действительно существует — в своем месте мы обсудим этот вопрос подробнее.

Вернемся к рассуждениям С. А. Фомичева. В них нельзя не заметить неувязки, а именно определения финала басни как «изначально неожиданного». Что неожиданного в том, о чем совершенно недвусмысленно твердили буквально все предшественники Крылова[23]? Чем же в таком случае великий баснописец от них отличается? Неужели только «жучками в епанечках»? Напомню, что последние, по объяснению Г. Р. Державина, есть «посредственные мысли, хорошо сказанные, чистым слогом», и тем самым «делают красоту сочинения»[24]. Короче говоря, неужели поэт, внуком которого ощущает себя многомиллионный народ, отличен от прочих виршеписцев лишь своим слогом? Спору нет, неповторимость стиля, так сказать, свой голос — уже немало, и без «лица необщего выраженья» истинный художник непредставим. И все же нельзя забывать, что «свой голос» имеет и Ворона. А вот со своей неповторимой, «непосредственной» мыслью у нее незадача. Думаю, стоит прислушаться к безусловно справедливой оценке С. А. Фомичева зачина крыловской басни и без предвзятости постараться вникнуть в «бездну пространства» (Н. В. Гоголь) ее смысла.

Естественность, непринужденность (или, если воспользоваться пушкинским словцом, небрежность), с которой Крылов ведет свое повествование, настолько подкупает, что читатель (слушатель) попросту не замечает одной, назовем это так, странности, которая, однако, отчетливо видна на фоне ранней версии стиха 6-го:

Первая публикация (1808 г.)

Сбиралась уж клевать кусочек свой сырку