Русская Доктрина

Традиции так называемой “высокой культуры”, то есть признанных классических образцов, должны оставаться достоянием всей нации, а не только интеллектуальной и художественной “элиты”. Здесь важно понимать, что все крепкое и серьезное, все долговечное создается “под давлением” – так же и в отношении культуры и искусства хороший вкус воспитывается не сам собой, не благодаря рыночной свободе и стихийному самоотбору, но благодаря целенаправленному воспитанию. Как бы кто ни относился к обилию классической музыки, литературы на радио и телевидении в советское время, необходимо признать, что это были признаки не “тоталитаризма”, а, напротив, разумной, взвешенной и ответственной государственной политики в области культуры. Сегодня, в пику тогдашнему курсу, происходит отлучение нации в повседневной культуре от традиции и классики.

Опыт целенаправленной, а не свободно-рыночной культурной политики – это отнюдь не только социалистический или “тоталитарный” опыт. “В Японии, – свидетельствует профессор Московской консерватории В.В. Медушевский, – в общественных местах если и звучит музыка, то, как правило, русская, особенно Чайковского, с ее специфической интонацией – возвышенной совестливой добротой. Поэтому и спокойствия больше в людях”.

Традиции так называемой высокой культуры, то есть признанных классических образцов, должны оставаться достоянием всей нации, а не только интеллектуальной и художественной “элиты”.

Японский опыт представляет для современной России несомненную ценность. Планомерную работу по выработке национального культурного самосознания там начали после поражения во Второй мировой войне. Это была катастрофа, и не только экономика страны, но и самосознание ее людей пребывали в руинах. Японские власти пришли к выводу, что фундаментальная наука может оказать огромное влияние не только на общекультурное состояние нации, но и на политическую стабильность и даже на производительность труда. Так, японские лингвисты поставили перед собой цель через изучение японской речи глубже проникнуть в собственное национальное сознание; они стали исследовать поведение среднего японца, выраженное через его речь. Так возникло лингвистическое направление, основанное на теории “языкового существования”, “гэнго сэйкацу”. В результате через специальные кампании на телевидении и в прессе нация начала все глубже включаться в процесс самоидентификации. Японцы стали лучше понимать себя и в конце концов выработали такую форму хозяйствования, которая в большей степени соответствовала их конкретным особенностям, а следовательно, была наиболее эффективна. Вместо того чтобы ради “свободы слова” поднимать на щит свои национальные недостатки, японцы стали культивировать свои национальные достоинства. И тогда теория стала превращаться в практику.

В России подобную исследовательскую работу вели философы и писатели XIX – начала XX века: Достоевский, Н. Лосский, Розанов, Вышеславцев, С. Булгаков и многие другие. В наше время в направлении, близком к “гэнго сэйкацу”, пошли современные лингвисты – представители перспективного ответвления филологии, которые исследуют “языковую картину мира”; с другой стороны к этой теме подошли и традиционалисты.

Мы полагаем, что работа по моделированию русского национального самосознания должна стать государственной. Ее результаты должны быть использованы в официальной идеологии, в процессе создания новых произведений литературы и искусства. Дело воспитания чувства национального достоинства, самоуважения не может быть пущено на самотек ввиду его чрезвычайной важности для нашего будущего. Русские дети должны расти уверенными в себе как носители национального начала, осознавая себя представителями великой цивилизации, исторической семьи, принадлежность к которой – великая честь. Причастность к русской нации, к русской культуре, к России как государству не должна рассматриваться как дарованная по рождению или легко приобретаемая вместе с гражданством – имя “русского” надо заслужить, нужно освоить минимум культурных богатств России, чтобы эта принадлежность стала реальностью.

2. Принципы и законодательная база преобразований

Ряд первоочередных мер, касающихся культуры:

– на первом этапе консервативных преобразований достаточно одного государственного общенационального телевизионного канала, реализующего не безлико-рыночную, а государственную редакционную стратегию в информационном, культурном, духовно-нравственном отношении; достаточно финансировать одну мощную киностудию (но финансировать исчерпывающе, а не частично), реализующую государственную политику в области кинематографического искусства; лучше не “частично” финансировать 100 издательств, а в полном объеме – десять, зато издающих произведения литературы, реализующие государственную политику в области литературы;

– безусловный приоритет должен быть отдан национальной культуре в сравнении с зарубежной: не только для проката иностранной кинопродукции, но и для многих других сфер массовой культуры должны быть введены ограничивающие квоты;

– разработать и принять программу по защите русского языка, нормы которого попираются в подавляющем большинстве средств массовой информации;

– принять на уровне верховной власти обязательную для исполнения всеми ведомствами и медийными корпорациями концепцию государственной политики в области шоу-бизнеса, в отношении деятельности коммерческих продюсеров (в ключевых для государства сферах эта деятельность должна быть ограничена и сведена к минимуму, поскольку практически весь частный шоу-бизнес продемонстрировал неадекватность по отношению к традиционным нравственным и вкусовым параметрам русской культуры);

– принять срочную программу спасения памятников отечественной культуры, прежде всего архитектурных памятников, подвергающихся разрушению в крупных городах и забвению в провинции;

– принять программу государственного заказа и государственной закупки вновь создаваемых образцов культурного творчества, отладить систему государственных премий и наград для деятелей культуры, систему поощрений – премий и грантов (к несчастью, звания и премии последние пятнадцать лет раздаривались с такой недальновидной неразборчивостью, что они стали совершенно противоположным символом, а именно: символом продажности всего и вся);

– изменить налоговое законодательство, которое не должно лежать бременем на традиционной культуре; от налогов полностью должно быть освобождено научное книгоиздание и издание классической русской литературы, тиражирование традиционной русской культуры во всех ее жанрах и видах.

Необходимо разработать и принять следующие законы.

1). О русском языке и языках коренных народов России. Этот закон должен предусматривать формирование институтов поддержки русского языка, его защиты от нежелательных размывающих национальное языковое сознание тенденций, сохранения его престижа как одного из языков международного общения. (Положительным примером для нас может стать Франция, законодательно оберегающая свой язык, культуру, а также определяющая дозу, квоту для иностранной продукции на телевидении и в других сферах.)

Живой язык состоит из множества диалектов, специальной и экспрессивной лексики, арго и проч. Литературной нормой, в связи с абсолютистской природой этого понятия, становится, как правило, язык столицы или одного из регионов (например, “оксфордский английский” в Великобритании или великотырновское произношение в Болгарии). Он признается образцом, а остальное фиксируется как “провинциализм”. В этом проявляется логика централизации. Без наличия сильного центра и грамотной элиты никакое нормирование языка невозможно.

Вспомним: совершенно расхолаживающее и децентрирующее действие оказывал провинциальный выговор генсеков – Брежнева и особенно Горбачева. Но если речь Брежнева была “анекдотическим” отклонением от нормы, введенной при Сталине, то горбачевские языковые провалы уже имели политические последствия. С Андроповым (правильную и четкую речь которого все отмечали) связывались надежды на новое установление пошатнувшихся норм.

В настоящее время литературная норма как таковая отсутствует. Стали допустимыми грамматические формы, фразеологические обороты и лексика, совершенно отклоняющиеся от правил. Это, во-первых, следствие ослабления центральной власти и, во-вторых, следствие захвата ее иноязычными, социально- и политически-маргинальными группами. В-третьих, это следствие общеевропейских тенденций постмодерна. С 60-х годов в общественном сознании закрепляется в качестве нормы язык телевизионных (а прежде радио-) дикторов. Советская дикторская школа была мощнейшим институтом внедрения литературных норм, но, судя по всему, ее развитие в настоящих условиях невозможно. Современное постмодерное телевидение, наоборот, внедряет языки маргинальных сред (молодежной, блатной и др.), а в качестве универсальной нормы (не официально, но фактически) выступает реклама с ее крайне специфическим языком, далеким от литературной нормы. Современные ведущие программ допускают большое количество ошибок и обладают очень слабой убедительностью своего воздействия на аудиторию (потому и ценятся до сих пор дикторы советской школы). Речи главы государства, будучи даже написанные в целом правильным языком, содержат в себе много иноязычных заимствований, в частности англицизмов, иноязычную структуру фраз, что свидетельствует о недостаточной суверенности мышления. Эксперты судорожно ищут “референтную группу” президентского послания (бизнес, государственные чиновники и т.д.), а важнейшая функция – единения нации через речь первого лица государства – не реализуется. (Исключение составляла речь после событий в Беслане.)

Проблема восстановления литературной нормы решается:

– восстановлением суверенной власти, говорящей на правильном русском литературном языке, не суконном, не языке бюрократических бумаг, не перенасыщенном “технологическими” и специальными терминами (пригодными лишь для общения профессионалов, а не для речи перед нацией);

Власть должна говорить на правильном русском литературном языке – не на суконном языке бюрократических бумаг и не на языке, перенасыщенном “технологическими” и специальными терминами, пригодными лишь для общения профессионалов, а не для речи перед нацией.

– качественным переводом обширного пласта заимствованной лексики (необходимо учесть передовой французский опыт, где, как известно, англицизмам объявлена война на государственном уровне); должна быть создана элитарная группа государственных переводчиков, которая согласует основные позиции и централизованно (но, разумеется, с академической и общественной экспертизой) будет вводить русские аналоги заимствованных слов и выражений, качественно переводить рекламные обороты, осуществлять цензуру переводов закупаемого для национального телевидения голливудского кино, телесериалов и т.п.;

– даже если не все общенациональные телеканалы будут государственными, тем не менее в общественном сознании должна закрепиться определенная их иерархия (при этом как минимум 1-й, 2-й и 3-й телеканалы должны быть освобождены от влияния маргинальных языковых групп);

– безусловным запрещением – то есть вытеснением в маргинальную сферу –ненормативной лексики, порнографии, некоторых видов рекламы и проч.; главное, разумеется, не запретить, а выработать эффективный механизм реализации запрета, цензура должна быть при этом открытой общественному обсуждению;

– закреплением ведущей роли русского языка в образовательном процессе (о роли русского языка в образовании см. главу “Прорыв к сильной школе”).

2). О защите нравственности и общественной морали. Этот Закон должен быть расширительной и подробной проработкой преамбулы Закона о СМИ. Проекты такого закона существуют в Общественном комитете “За нравственное возрождение Отечества”, возглавляемого протоиереем Александром Шаргуновым. При ельцинском режиме один из комитетов Государственной Думы лишь делал вид, что работает с этим проектом, а в результате рекомендовал Думе принять другой законопроект, прямо противоположный по своему содержанию, пролоббированный хозяевами и держателями секс-шопов.

3). О творческих союзах. Нынешний статус творческих союзов – это статус общественных региональных организаций. Роль творческих союзов писателей, художников, композиторов, театральных деятелей должна иметь в правовом и юридическом отношении больший вес в общественной жизни в целях наиболее полного формирования культурно-нравственной среды, необходимой для восстановления нормальных условий творчества. Речь не об опеке, не о бюджетном финансировании союзов, а о естественной, разумной, протекционистской политике государства в области национальной культуры, направленной на приоритетную поддержку определенных творческих проектов. Сегодня нашему художнику за рубежом приходится в одиночку противостоять организованной, отлаженной системе отстаивания национальных приоритетов, например, на кинофестивалях, в галереях, выставочных и концертных залах, культурных учреждениях Западной Европы. (Правовая и моральная покинутость художника больно и горько переживается им еще и потому, что она наносит непоправимый вред престижу государства.)

Среди основных требований к государственной политике России в отношении творческих союзов должны быть следующие: организаций таких должно быть много (примерно как в 20-е гг. в СССР), они не должны сводиться в один союз; желательно, чтобы важную роль в них играла Православная Церковь; среди них должны постепенно выделиться и задавать тон общественным инициативам действительно авторитетные союзы, улавливающие эстетические веяния современности и реально влияющие на общественные вкусы и нравы; идея единства нации (единства языка, ценностей, поведения, культуры), скрепляющая эти объединения и не являющаяся предметом дискуссий и тем более осмеяния, должна быть сверхнационально-русской, а не космополитической, “советской” или интернациональной.

При этом (тут как раз сталинские организации могут быть взяты за образец) никаких “альтернативных” взглядов на русскую историю, никакой пошлой, “аншлаговской” сатиры на русский образ жизни, никакой растлевающей иронии по отношению к русскому мировоззрению и т.п. быть не может, это должно не столько караться по факту, сколько восприниматься как моветон, нарушение профессиональной этики и подлежать негласному осуждению.

В России первые попытки управления культурой мы видим в предпетровское и петровское время. Но последовательная политика по отношению к искусству началась только в правление Александра III и Николая II. Еще более характерен в этом отношении сталинский период, но, будучи классической по методологии, сталинская политика в значительной мере внедряла общечеловеческие культурные нормы в их советском варианте. В любом случае, определяя государственную политику в области литературы и искусства, надо опираться прежде всего на опыт именно двух последних государей Российской империи и Сталина.

Внутреннее единство советской нации сохраняется до сих пор – только этим объясняется продолжающееся моральное влияние России в странах СНГ, однако это единство последовательно разрушается извне, и инструментом разрушения выступает, как всегда, этнический национализм. Так происходит на Украине, в Молдавии, Прибалтике, отчасти в Казахстане, а также в некоторых республиках самой РФ. Процесс этот приостановлен в Белоруссии и Киргизии. Перед Россией стоит очень непростой выбор: с одной стороны, очевидна необходимость отстаивания русских ценностей, русской идентичности, русского мира, с другой – необходимо включать в русский мир и новый русский проект другие этносы, предлагая им какую-то новую общность взамен советской. Разрешение этой трудности возможно в значительной степени с помощью государственной политики в области литературы и искусства. Ведь и советская общность людей реально проявляла себя в основном в этой сфере – советская литература, советское кино, советский цирк и др. были полем действия советского народа как субъекта. Было в этом и немало натяжек, связанных, в частности, с “ленинскими” принципами национальной политики, но когда СССР распался, стало очевидно, что единство советского народа существовало не только на словах.

3. Иерархия видов искусства

По степени влияния на современное общество древнейшие искусства (цирк, театр, традиционная музыка) уступают искусству Нового времени (литература и кино, несущие художественный язык модерна). Однако решающим, как это ни прискорбно, с середины XX в. является массовое искусство.

Сегодня в России государственная политика в области литературы и искусства, если она хочет быть успешной, а не просто консервативной, не просто замкнутой на традиционные ценности, должна опираться на следующие жанры:

– телесериал

– рекламу

– видеоарт (прежде всего клипы)

– рок и поп-музыку

– реалити-шоу

Собственно, первые два момента уже осознаны, что привело к созданию за последние три-четыре года качественных с точки зрения искусства и патриотических по идеологии сериалов. Необходимо продолжать работать в этом направлении – прежде всего над осмысленностью самого патриотизма. Положительный пример самого последнего времени – “Империя” и документальный сериал по истории Русской Православной Церкви. Социальная реклама нуждается в улучшении качества, а прочая – в тонком государственном регулировании. Безумно отдавать пространство агитации полностью в частные руки.

Безусловным прорывом стало в последние три года сотрудничество РПЦ с ведущими рок-музыкантами. Полная же неконтролируемость шоу-бизнеса – это мина замедленного действия. Здесь необходимы рычаги регулирования – цензура, худсовет, идеологический заказ; однако они должны быть гибкими, общественно мотивированными – дабы не возрождать уродливые проявления старой системы.

Формирование государственной политики в отношении “модных” жанров важно еще и потому, что сейчас в них господствуют откровенные пошлость, безвкусица, а иногда и кощунства, наносящие оскорбления национальному да и просто человеческому достоинству. Таковы некоторые из проектов экс-министра культуры Швыдкого (например, проект туристическо-развлекательного комплекса на Соловках), проекты Гельмана, устроившего “оранжевую” выставку “Россия-2”, проекты независимых продюсеров, создающих телешоу типа “За стеклом”, “Дом-2”, обнажающие человеческое ничтожество, которое при этом превозносится. Такие самоубийственные для национальной культуры акции государство не имеет морального права не только поддерживать, но и допускать. В то же время акции “Идущих вместе” против беллетристики Сорокина и выступления депутатов Госдумы против постановки “Детей Розенталя” – как раз образцы топорного политического воздействия на культуру, приносящего скорее обратный эффект – эффект негативной рекламы, лишь привлекающей общественное внимание к уродливым произведениям и авторам и делающей им “хорошую кассу”.

Право государства, Церкви, авторитетных и нравственно безупречных общественных институтов на формирование музыкального, зрелищного, информационно-развлекательного контекста должно быть не принудительным, но естественным – они должны выступать в качестве структур, имеющих право быть заказчиками, нанимающими и отбирающими исполнителей заказов (разговоры про “рейтинги”, следование вкусам аудитории как оправдание низкосортной и сомнительной продукции должны быть отброшены как откровенно ангажированные и не отвечающие духу времени).

Право государства, Церкви, авторитетных и нравственно безупречных общественных институтов на формирование музыкального, зрелищного, информационно-развлекательного контекста должно быть не чисто принудительным, но естественным – они должны выступать в качестве структур, имеющих право быть заказчиками.

Что касается иерархии классических видов искусства, то здесь определяющим принципом должен быть следующий: везде, где только существует национальная школа, государственная власть должна поддерживать ее. К таким видам искусства относятся:

архитектура

кино

литература

музыка, включая оперу и балет

живопись и иконопись

театр

цирк

Государство должно постепенно воссоздать рычаги воздействия на культурное пространство и путем гибкого применения финансовых, административных, моральных, общественных инструментов привести реальную иерархию видов и жанров искусства в соответствие с задуманным планом.

Самыми выпуклыми примерами подобной политики в Новое время являются деятельность Ришелье во Франции периода “классицизма” и сталинский “классицизм” в СССР.

Ришелье, фактически сотворивший французский абсолютизм, внутри страны во всем проводил политику, укрепляющую авторитет монархической идеи. В ситуации, когда в литературе господствовали сатира и памфлет, авторами которых были, как правило, диссиденты-гугеноты (это вполне сопоставимо с нынешним засильем “сатириков” на ТВ России), Ришелье делает ставку на доктрину классицизма, согласно которой сатирическое отправляется в самый низ иерархии жанров, на первый же план выходят трагедия и ода (жанры, которые “шендеровичи” не осилят при всем желании; их попытки выглядеть трагично, в отличие от их юмора, смешны). Ришелье хотел, чтобы французская литература, изображая в возвышенном тоне героические чувства и деяния, облагораживающе воздействовала на нравы (сильно испорченные десятилетиями религиозных войн) и приносила славу государству. При этом Ришелье прикармливал памфлетистов и публицистов. С 1634 г. во Франции существовала Академия, занятая разработкой словаря и грамматики французского языка и образованная по указу Ришелье из кружка литераторов. Задачей академии, кроме того, было установление моральных и эстетических норм путем публичного обсуждения литературных и драматических произведений, публикации мнений Академии по важным вопросам культуры. Через академию Ришелье оказывал влияние на значимых авторов (прежде всего на Корнеля) и, в конце концов, влиял на общественное мнение. Отметим в данном случае методологию: Ришелье не высказывается сам от лица власти, но действует от имени гражданских институтов, которые сам же и учреждает. Попытка прямого воздействия была бы воспринята в обществе негативно.

Остановимся подробнее на видах искусства, которые еще не попадали в поле нашего рассмотрения.

Театр

Существенное политическое значение имел театр Эсхила в Древней Греции. Средневековый театр в Европе был публичным, драмы разыгрывались на площадях с переходом в храмы, и это, разумеется, имело общественное значение и являлось одним из факторов церковного влияния на общество. Во времена Ришелье, а потом Людовика XIV искусством, призванным нести государственнические политические идеи, был театр. Соответственно, Корнель и Расин пользовались покровительством двора. Обсуждение театральных постановок было одним из способов формирования общественного мнения. Попытки политического театра предпринимались, конечно же, и в начале XX в. (Брехт, Маяковский и др.). Однако с 30-х годов язык театра уже уступает по степени воздействия на публику языку кино. Театр постепенно становится все более камерным, рассчитанным на “своего” зрителя, тогда как знаковые фильмы смотрят все. Телевидение закрепляет лидерство кино.

В настоящий момент театр, с точки зрения экспертов Русской доктрины, представляется важным в плане существования русской театральной школы. Русский театр рубежа XIX–XX веков – это явление культуры мирового уровня. Режиссеры, которые продолжают эту традицию, безусловно, должны быть по достоинству оценены. Малый и Большой театры, МХАТ, БДТ – наше национальное достояние, это должно всеми осознаваться. Национальный гений, где бы он ни проявлялся, заслуживает высочайшей поддержки – так Николай I поддерживал Гоголя, Александр III – Чайковского и т.д. Следовательно, правительству необходимы компетентные кураторы, подобные В.А. Жуковскому и К.П. Победоносцеву.

В настоящее время в целях выживания многие театры ставят скандальные пьесы с элементами порнографии, пропаганды наркотиков, а то и просто устраивают замаскированные черные мессы. Разумеется, перед государством стоит задача изменить обстановку в обществе и в среде деятелей культуры, чтобы такие явления становились невозможными.

Кино

Кино в начале XX века обещало быть мощнейшим средством воздействия, и роль советского кино в формировании человека и пропаганде советского образа жизни трудно переоценить. По мнению многих экспертов, голливудское кино сегодня является значительным политическим фактором. Особую роль играют теперь фантастические блокбастеры (подобные “Матрице”), содержащие в себе элементы футурологии, политического программирования и выполняющие, благодаря наличию в них также некоей псевдофилософии, функцию “объяснения мира” для зрителя с постмодерным сознанием.

Детское и юношеское кино сейчас находится в крайнем упадке (в советское время таких фильмов выпускалось более десятка в год), это поле отдано Голливуду. Между тем это важнейший фактор воспитания и образования – достаточно вспомнить советские детские фильмы, закладывавшие наряду с другими видами искусства фундамент единого национального самосознания советских людей. То же относится и к анимации, которая попала под влияние зарубежных эстетических школ. Необходимо вернуться к традиции полнометражного анимационного фильма.

Одним из перспективнейших направлений формирования большого стиля новой России наряду с игровым кинематографом должно стать возрождение русской школы документалистики. Это то направление, которым, с одной стороны, наша страна всегда славилась и которое, с другой стороны, имеет несомненную силу политического и воспитательного воздействия. Если талантливые документальные ленты станут в достаточном количестве регулярно появляться на телеэкранах – консервативные силы в обществе тем самым обретут неоценимые рупоры и орудия для быстрого восстановления здорового общественного мнения, выработки национального единодушия и солидарности.

Упадок российского кинематографа после 1991 года связан якобы с его “коммерциализацией”. Однако “коммерциализация” оказывается не более чем отговоркой, прикрывающей своего рода идеологическую коррупцию этой отрасли, столь важной для духовного благополучия нации. Ведь практически все, что финансировалось и финансируется в кино исходя из критериев “рынка”, мало того что не является “высоким искусством”, но и не приносит казне прибыли. Некоторое оздоровление ситуации в начале 2000-х годов не переломило тенденцию, но лишь притормозило ее. Как и в 90-е годы, сейчас дают себя знать полное отсутствие финансирования производства духовно-нравственных фильмов, окончательный развал системы государственного кинопроката, предельная незащищенность от околокиношных деляг и разного рода пиратов, засилье зарубежной дешевой кинопродукции, которая вытесняет с экранов отечественное кино, ставшая притчей во языцех коррумпированность Роскино; эта ситуация усугубляется внутренними разборками в Союзе кинематографистов и противоестественным соперничеством на уничтожение между “продюсерами” и “творцами”.

Необходимо вернуться к славным традициям нашего документального кино, детского кино и анимации. Упадок российского кинематографа после 1991 года связывали с его “коммерциализацией”. Однако, “коммерциализация” оказывается не более чем отговоркой, прикрывающей своего рода идеологическую коррупцию этой отрасли, столь важной для духовного благополучия нации.

Голливуд остается мощным средством пропаганды, это связано с тем, что США – последний оплот модерна в мире. В Европе кино давно уже (с 70-х годов) не столь влиятельно. В России кино сдало свои позиции после развала СССР. Отдельные удачи Балабанова, европейское признание Сокурова или внезапные прорывы типа кинокартины Звягинцева ничего не решают. Нельзя не согласиться с мнением Михалкова, что Россия должна делать не менее десятка масштабных исторических блокбастеров в год. Но здесь требуется политическое решение (которое, кстати, принял в свое время Лукашенко, спасший “Беларусьфильм”). У официальной РФ, впрочем, сегодня нет внятной позиции, которая позволила бы вернуть кинематографу необходимую идеологическую составляющую. Поиски современного героя, столь много обещавшие, надолго отсрочены трагической гибелью С. Бодрова. Думается, если Русская доктрина или комплекс близких идей возобладают в обществе, возникнет и масштабное русское кино. Нам необходимо поддерживать его хотя бы на европейском уровне (поскольку соперничество с Голливудом на сегодняшний день невозможно). Однако, как показывает в чем-то параллельная ситуация с хоккеем в НХЛ, в случае глубокого кризиса в США Россия в лице Госкино и ведущих киностудий, думается, при разумной госполитике могла бы оказаться наготове и перехватить инициативу.

Цирк

Русская, затем советская цирковая школа пользуется заслуженным признанием в мире. В СССР цирк был одним из важных средств создания положительного имиджа страны на Западе. При этом существовала уникальная система и инфраструктура Госцирка, которая на сегодня полностью разрушена, артисты являются заложниками диктатуры импресарио. В конце 80-х в СССР было более 60 цирков и 15 шапито. Артисты цирка были социально защищены. Мы считаем, что должна быть оказана поддержка тем артистам и направлениям, которые этого заслуживают и которые бы достойно представляли Россию в Монте-Карло и других цирковых столицах.

Литература

Литература как творческая сфера сегодня не требует прямого государственного вмешательства. Художественная литература необратимо либерализировалась, стала частным делом. Очевидно, что доля читателей в каждом следующем поколении будет уменьшаться. Но при повышении роли печатного слова в жизни общества (путем издания престижных русских государственных литературных журналов, развития литературы non fiction – хотя бы на уровне Франции, где выходит огромное количество книг и брошюр по актуальным вопросам общественной жизни) эта линия невмешательства может быть пересмотрена. Во всяком случае, у русской власти обязательно должно быть свое видение иерархии русских писателей – как классических, так и современных.

Отсутствие прямого вмешательства подразумевает его сильное косвенное участие, которое должно осуществляться через создание и поддержку активных писательских союзов и через частичное регулирование издательского рынка. Тотальное господство “свободного рынка” в этой сфере, как, впрочем, и во многих других, ведет к деформации общественного вкуса, деградации самосознания, к выстраиванию неверного ценностного ряда. Проблема не решается полностью через национализацию издательского дела, более мудрым решением стало бы налоговое, кредитное и моральное поощрение тех издательств, которые добровольно следуют в редакционной политике приоритетам, принятым государством.

Нужно понимать, что пока ситуация на книжном рынке не стала катастрофической как раз благодаря наличию большого количества русских образованных людей – того самого “интеллектуального класса”, существование которого дает нам надежду на возрождение Большой Культуры с достойным местом в ней того, что принято называть “высокой культурой”.

ЧАСТЬ III. РУССКОЕ ГОСУДАРСТВО

Глава 1. ДУХОВНАЯ СУВЕРЕННОСТЬ И СОЦИАЛЬНАЯ ПРАВДА

Демократия должна служить политическим идеалам, а не подменять их

Один крестьянин, когда я ему старался объяснить смысл большинства и меньшинства, как решения вопроса, как достижения истины дела, подумал и сказал: это не есть правда человека.

К.С. Аксаков

1. Добровольное заложничество

На современном этапе Российское государство переживает глубокий кризис целей. Именно этот кризис лежит в основе острой неудовлетворительности текущего момента. Убежденность в недолжном положении дел в государстве высказывают все, от простых обывателей до самых высоких чиновников. Те, кто в материальном смысле выиграл от произошедших в последние два десятилетия изменений, недовольны ничуть не меньше, а иногда даже больше, чем те, кто проиграл. Всеобщий характер недовольства, продолжавшего нарастать, несмотря на предпринимавшиеся в первые годы XXI века попытки его стабилизировать, говорит о том, что ситуацию невозможно исправить с помощью каких-либо частных технических решений – административных реформ, укрепления вертикали государственной власти, совершенствования работы тех или иных учреждений, перекройки политического поля. Невозможно потому, что причина как общественного недовольства, так и порождающих его негативных явлений не в частностях, а в принципах принятой долгосрочной политики, в избранном ошибочном стратегическом курсе.

Суть допущенной ошибки в отказе от единственного целеполагания, которое может и обязано иметь государство, от единственной очевидной для него политической цели – служения интересам нации. Всякое ответственное государство исходит из того, что оно создано, сформировано для служения интересам определенного политического тела – нации и является, в сущности, единственным и безальтернативным инструментом осуществления национальных целей. Соответственно, отказ от этого служения, отказ от огромной связанной с ним ответственности не только обессмысливает само существование государства, превращающегося в чисто паразитическое образование, но и роковым образом подтачивает силы нации, поскольку революционный путь, учреждение нового государства “из ничего”, через разрыв с предшествующей историей, является исключительно ресурсоемким и опасным для национального самосознания.

Наиболее возмутительной чертой политической психологии современной России является восходящая к Смутному времени 1985–2000 гг. самооценка политической элиты как “временщика”. Отсюда проистекает, как это ни парадоксально, подсознательная ориентация на революцию, на радикальный политический переворот, который породит новое государство взамен нынешнего и до которого, соответственно, надо “успеть” и “продержаться”. Не деятельность горлопанящих революционеров, а именно “предреволюционное” поведение самого государства создает подлинную угрозу “революции”, то есть кризиса, в ходе которого наша нация либо утратит политическую независимость и территориальную целостность, либо ее и без того оскудевшие за последние годы ресурсы будут отвлечены на создание государственности заново. К сожалению, не все даже патриотически ориентированные политические деятели понимают опасность революционного сценария: кажется слишком соблазнительным одним махом упразднить “прогнившую” государственность, но возможность построения новой оценивается при этом без необходимой доли трезвости – на такое у русской нации может просто не хватить сил.

Демократия есть определенная процедура принятия решений в государстве. Совершенствование этой процедуры не может быть стратегической целью государства, напротив, эта процедура, демократическая или какая-то еще, должна служить поставленным государством стратегическим целям.

В современной РФ стратегической целью объявляется “укрепление демократии”, но, вне зависимости от пользы или вреда демократии как формы правления, подобная цель является абсурдной. Демократия есть определенная процедура принятия решений в государстве. Совершенствование этой процедуры не может быть стратегической целью государства, напротив, эта процедура, демократическая или какая-то еще, должна служить поставленным государством стратегическим целям. Когда Соединенные Штаты Америки заявляют о своей цели “укрепления демократии”, то имеется в виду демократия за пределами США, она в данном случае – инструмент реализации национальных целей американцев, утверждения американского образа жизни в качестве межкультурного идеала в мире. При этом в своей совокупности представление об образе жизни является чисто националистическим – “государство гарантирует, что мы будем жить так, как мы привыкли и как нам нравится”. Когда аналогичная цель – “укрепление демократии” – едва ли не теми же словами озвучивается в России, то у наших граждан волей-неволей возникает подозрение, что власть находится в другой системе координат, вне национального целеполагания – и нация, и государство являются не субъектом суверенной политики, а объектом внешнего воздействия. В России “укрепление демократии” означает нечто противоположное, чем в Америке, а именно: “государство гарантирует, что мы не будем жить так, как привыкли и как нам нравится, поскольку ценности демократии превыше всего”.

Такой же смысловой внеположностью государству и нации, встроенностью во внешний контекст грешат и большинство других формулировок, претендующих на определение целей современной России. Например, формулировка “Россия должна быть конкурентоспособной” автоматически предполагает принятие в качестве аксиомы неких международных “правил игры”, правил “конкуренции”. И здесь конечные цели подаются как бы “извне”. При этом мы не отрицаем ценности конкурентоспособности, но лишь указываем, что в данном случае она превращается в “антиценность” – навязанные другими мировыми субъектами модели развития, схемы образа жизни и стандарты потребления благ. Началось это не вчера – первые признаки “смещения целей” в государстве Российском можно заметить еще в эпоху Петра I, хотя о тотальности этого смещения можно говорить начиная с правления Н.С. Хрущева, который полностью принял “вызов А. Даллеса” и вынудил Россию вступить в неравную схватку с Западом там, где необходимо было бы от схватки уклониться. Результатом этой игры по чужим правилам стало Cмутное время конца XX века, поставившее под угрозу саму духовную суверенность России.

Успех стратегии “холодной войны”, предпринимавшейся на этом фоне западным сообществом, был достигнут за счет применения деструктивных технологий, мишенью которых было не столько коммунистическое мировоззрение, сколько духовно-правовые основы нашего общественного устройства. К таким деструктивным технологиям, примененным против СССР, относятся:

- управление потребительскими стереотипами, побуждающими к отказу от национальных инвестиций в развитие производства и инфраструктуры;

- проповедь идей постиндустриальной “информатизации” в качестве суррогатной сверхцели, адресованная технической интеллигенции СССР;

- проповедь идеи покаяния за любую форму насилия и принуждения, адресованная гуманитарной интеллигенции;

- пропаганда индивидуальных гедонистических ценностей, адресованная молодежи;

- пропаганда освобождения от имперского гнета, адресованная элитам национальных меньшинств.

Приняв постепенно западные жизненные стандарты, наше общество начало все больше и больше проникаться ложными идеями вышеуказанной пропаганды. В результате Россия в начале 90-х годов очутилась в рамках добровольного заложничества,в которых очень многое сразу, вдруг, оказывается “нельзя”, “не позволено”, в том числе и такое, что другим ведущим мировым политическим игрокам можно. “Недозволенным”, в частности, оказывается использование того специфического политико-культурного инструментария – национального, имперского, монархического, советского, православного, – который составляет накопленные Россией за века “конкурентные преимущества”. Более того, этот инструментарий если и готовы учитывать, то лишь в качестве свидетельства пресловутого “отставания от передовых стран”. О “специфичности России” в рамках принятой государственной риторики дозволительно говорить только в отрицательном смысле, в качестве извинения за то, что в том или ином вопросе в России не получается сделать “как в Европе” или “как в Америке”.

2. Отказаться от демократии?

“Демократическая процедура”, особенно на общегосударственном уровне, меньше всего воспринимается в современной России как “народное завоевание”, – напротив, она выглядит как символ победы завоевателя на нашей земле, пусть и сооруженный без внешнего вторжения. Подобным образом афиняне оставляли после себя демократии всюду, куда они вторгались в ходе Пелопоннесской войны. И непременная связанность западной демократической процедурой – это один из наиболее видных и оскорбительных признаков ограниченности нашего суверенитета. Невозможность установить у себя государственное правление в любой наиболее удобной и естественной форме – будь то власть советов или земская монархия, вечевая демократия или военная диктатура – является для России и ее граждан исключительно неприятным унижением.

К русской модели демократии, адекватной нашей цивилизационной специфике, мы пока еще не подступились. Проблема не в том, что демократия наша молода, – существует точка зрения, что русское самодержавие в Средние века было своеобразной формой демократии (не говоря уже об опыте “вечевых” республик Новгорода и Пскова или об общинной самоорганизации русских крестьян)19. Дело в том, что современная наша демократия не вызвана процессами внутренней глубинной политической эволюции русских социальных структур.

Пока “демократия” в России не сделала нашу социальную систему более совершенной, чем она была раньше. Произошло упрощение и разъединение: фабрику разобрали на части, но не добились надындустриального уровня, напротив, опрокинули Россию, по существу, в доиндустриальную стадию, в “базар”, на котором старые ценности обесценились, а новые просто не создаются. Наш современный “базар” замкнут на воспроизводстве старого и даже на понижении его качества. Поскольку вся социальная действительность, включая политическую, строится по аналогии со “свободным рынком” в экономике, то уместно будет заметить, что наш “хозяйственный” и “политический рынок” не развивается интенсивно, но выступает как одна из форм социальной энтропии. Иными словами, для подлинного развития России оказалось явно недостаточно “свободного рынка”. Рынок представляет собой “болото”, без импульсов извне он лишь приумножает себя, но не созидает нового и высшего качества. В экономике происходит наводнение “свободного рынка” иностранным барахлом, дешевым ширпотребом, быстро изнашиваемым товаром при разложении собственной индустрии. Многим становится понятно, что настоящее развитие хозяйства может происходить не через циклическую саморегуляцию, но через прорывные стратегические проекты, которые сообщали бы ему инновационные импульсы и способствовали бы повышению качества товаров и интенсификации производства. Так же как и в любой другой социальной системе, “свободному рынку” необходимо волевое начало, вносящее в него динамику, меняющее его вертикальный объем.