Космопорт, 2014 № 05 (6)

— Но ведь я жив… — во рту Павловского пересохло. — Это потому, что я застрахован?

— Отчасти! — улыбнулся Асмодей. — Вы пришли ко мне потому, что считаете себя сумасшедшим. Смею заверить: вы — жуткий тип с неимоверно сильными суицидальными наклонностями, неудачник и нытик, но в остальном вы нормальны.

— Тогда, может быть, вы объясните мне, что происходит? — спросил Карл.

Сердце его забилось ещё сильнее, лицо обдало жаром от прилившей к вискам крови.

— Конечно, объясню! — улыбнулся Асмодей. — Право, удивляюсь, как вы сами до сих пор не догадались. Вы же увлекались религией?

— Каждая религия предлагает свою версию происходящих в мире событий.

— Ну, хорошо. Но вы же знаете, есть такое религиозное учение, по которому мира не существует, а на самом деле является лишь сном…

— И? — губы Карла пересохли.

— И… Воспринимайте это учение буквально!

Доктор явно любовался замешательством Павловского. Наглядевшись вдоволь, он расхохотался.

— Хотите сигарету? — спросил Асмодей, доставая из стола серебряную коробочку, украшенную замысловатым вензелем. — Какие предпочитаете?

— «Нашу марку»… — машинально сказал Карл.

— Ну, естественно. Даже не оригинально, — буркнул Асмодей, раскрывая портсигар. На красном бархате лежал ряд белых палочек. — Но не буду вас мучить. Мир, в котором вы пребываете после своего первого удачного самоубийства, а оно случилось в конце августа, с точки зрения древних, действительно можно назвать сном. Этот мир виртуален. Он — лишь компьютерная проекция. А вы — одна из сотни тысяч моделей, населяющих её наряду с ботами. Помните, доктор Велиалов сделал слепок вашей личности, оформляя самую первую страховку от суицида?

— Ах ты чёрт! — лицо Карла исказила гримаса. Скомканная сигарета оказалась на полу, а недопитый стакан полетел в стену. Никакого урона обстановке, впрочем, причинено не было. Ковёр с чавканьем заглотил окурок, а стакан просто растворился в воздухе. — Слепок — это же моё индивидуальное сознание! Да вы… Вы… Вы украли мой разум! Похитили мою душу!

— Успокойтесь, Карл! Наша компания действует строго на основании договора. До вашего самоубийства мы регулярно обновляли модель вашей личности и по изменениям оценивали вероятность суицида. Смею вас заверить, это было сугубо математическое моделирование! Но в случае самоубийства клиента или в иных случаях, когда нам принесён убыток, мы получаем неограниченное право использовать электронный слепок в исследовательских целях, вот вы и оказались здесь. А ваша душа теперь безраздельно принадлежит нам!

— Я на это не подписывался!

— Подписывались! Надо было просто уделить пять минут чтению договора, хотя бы той его части, что идёт мелким шрифтом!

Карлу потребовалось некоторое время, чтобы осознать открывшуюся истину. Он умер, но он потенциально бессмертен. По крайней мере, он будет жить до тех пор, пока работает центральный процессор компьютерного сервера корпорации. Сколько ни прыгай с крыши, и ни вскрывай вены, он будет вновь и вновь возвращаться к жизни в роли статиста для того, чтобы компания проверила, как воспринимается потенциальными потребителями новая реклама шоколадок или зубной пасты.

— Карл, — Асмодей похлопал Павловского по плечу. — Советую вам смириться с происходящим, перестать беспокоиться и просто начать… эээ…

— Жить?

— Я бы сказал, сотрудничать.

— Сколько же моих копий сейчас существует?

— А вы неглупый человек! — Асмодей засмеялся. — У нас неплохие вычислительные мощности, но, вот моделей сознания не хватает. Так что слепок личности каждого клиента, принёсшего компании убытки, приходится использовать примерно в десяти-пятнадцати проектах одновременно.

Это было ужасающее открытие. Десять-пятнадцать Карлов в этот миг просыпаются в своих унылых квартирках с видом на дымный город. Десять-пятнадцать Карлов плетутся на кухню и готовят осточертевшую яичницу. Десять-пятнадцать Карлов спускаются по тёмной вонючей лестнице и шагают к станции метро, чтобы поехать в ненавистный офис… И каждый мечтает только об одном: наконец-то прервать этот круговорот страданий!

— Но ведь… Ведь это же настоящий ад!

Асмодей пожал плечами.

— Но вы же изучали религиозные догматы. Разве вы не знаете, что самоубийцы попадают в ад?

Станислав Лем о…

Станислав Лем (1921–2006) — классик научной фантастики, философ

У журнала «Космопорт» появился новый постоянный автор — классик научной фантастики и философ Станислав Лем. Любители НФ со стажем хороню знают его творчество, ибо все его художественные произведения переведены на русский язык. Но художественная литература — это только часть творчества автора романа «Солярис». Гораздо большее место — по количеству опубликованного — занимают публицистика, научно-популярные статьи, литературная критика, футурология и философия. Вот с этой частью творчества Лема вам и предстоит познакомиться в рамках рубрики «Станислав Лем о…». Здесь будут публиковаться — преимущественно впервые на русском языке и с любезного согласия наследников — подборки высказываний Лема о фантастике в целом и персонам, её творящим, о различных событиях и явлениях нашей жизни, в том или ином виде имеющим отношение к фантастике. Источники публикаций — около полутора тысяч статей, пяти сотен интервью, тысячи писем на разных языках, большинство из которых на русский язык не переводились.

1. Братья Стругацкие

С классиками научной и социальной фантастики братьями Аркадием Натановичем (1925–1991) и Борисом Натановичем (1933–2012) Стругацкими Лем был знаком лично — несколько раз встречался во время посещения Советского Союза, а с Аркадием однажды и в Праге: «Я начал бывать в России во времена Хрущёва, в составе делегации Союза польских писателей. (…) Однако в ходе своих поездок я так и не познакомился с русскими писателями, за исключением братьев Стругацких, так как общался в основном с представителями научных кругов»; ««Физики» перехватывали меня у «лириков». Я успел познакомиться только с братьями Стругацкими. Помнится, в начале нашей встречи братья поставили на стол бутылку коньяка, и едва она опорожнялась, как на её месте волшебным образом возникала следующая. Но я с честью выдержал это испытание»; однако «с братьями Стругацкими, должен сказать, мне просто не везло. Лишь однажды мне удалось повидать их вместе и всерьёз побеседовать; это было в Ленинграде; потом, сколько я бы ни приезжал, встречался с ними порознь и ненадолго».

Хотя старший из братьев был младше Лема всего на 4 года, Лем считал их представителями уже следующего поколения: «Из фантастов младшего поколения в первую очередь хотелось бы назвать братьев Стругацких. Мне нравятся многие их произведения»; «Мне кажется, хотя, естественно, я могу глубоко ошибаться, что Стругацкие в определённом смысле идут проторёнными мной тропами, что делают это самостоятельно и умно, иначе говоря — таких «учеников» не следует стыдиться, но, однако, всё равно желал бы, чтобы делали что-нибудь полностью суверенное, в полной независимости от меня… и от всей остальной мировой фантастики»; «Я, конечно, вижу, где и как они шли за мной, т. е. по моим следам, но не могу их не уважать, потому что в каждый момент имею под рукой столько некачественной американской макулатуры, на фоне которой их книги звучат хорошо и чисто, порядочно и серьёзно»; «При всём тематическом и жанровом разнообразии англо-американской фантастики там очень заметно то, что я назвал бы «параличом социального воображения». Там пока совершенно невозможны произведения типа «Трудно быть богом» или «Обитаемый остров» А. и Б. Стругацких. Когда англо-американские фантасты пишут об отдалённом будущем, у них проявляются две крайности — либо они представляют его совершенно «чёрным», либо совершенно «розовым»».

Лем с интересом прочитал все основные произведения Стругацких, причём некоторые читал при первой публикации в журналах, которые ему присылали из СССР. Приведём мнение Лема о некоторых из них: «Люблю братьев Стругацких. Очень интересен их роман «Трудно быть богом». Он отвечает всем критериям, которые я требую от произведений научной фантастики: новизна, философскость. Хорошо, — я говорю как писатель, — хорошо написано, сильно»; «Роман [ «Трудно быть богом»] Стругацких хорош, но есть неудачные места, они или не сумели, или не смогли его с размахом написать (российская критика заметила, что «Трудно быть богом» проблемно идентична моему «Эдему» и что идея отсюда; думаю, что это правда)»; «Трудно быть богом» (…) — очень явное повторение (во всяком случае для меня) проблематики «Эдема» (вмешиваться или не вмешиваться в чужую историю), а фон чрезмерно мнимый («чужие средние века» являются попросту микстурой, смесью событий — впрочем довольно поверхностных в историографическом смысле — земного хода истории, кроме того там есть ещё анахронизмы, наивность, продиктованные аллегорично-иносказательным воображением — я имею в виду «фашизм» — всё это вместе определяет, что имеем книгу не плохую, но не являющуюся ни выдающимся литературным произведением, ни захватывающей научной фантастикой)»; ««Трудно быть богом», если задумывалось как полемика с «Эдемом», полемикой не стало, потому что герой ничего не добивается своим бунтом: ничем не помог угнетаемым массам, девушку убили, а ему остались воспоминания. Кто в результате воспользовался тем, что он вышел за рамки игры, проводимой как чистое наблюдение? Можно сказать, что полемика заключается не в области моральных решений (вмешиваться — не вмешиваться), а в гносеологии (познаваема ли чужая культура?). Но и здесь нет никакой полемики, (…) ведь эти их инопланетные существа — это ЛЮДИ до последнего атома, то есть задача (гносеологическая) была «решена» с помощью circulus in definiendo, — я спрашивал, можно ли понять нечеловеческую историю, а они исходно заложили, что она ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ, то есть ничем существенным от человеческой не отличается. Это меня удивляет — может быть, Аркадий и не является орлом интеллекта, но Борис?»; «Мне восприятие этого романа очень затрудняет предпосылка авторов о полном подобии этих неизвестных существ и людей. Я попросту не могу в это верить! Разве что это сказка, но тогда она совсем сбивает меня с панталыку. Есть ещё одна их книга — называется «Малыш». Там причудливо поставлена проблема невозможности контакта с иной цивилизацией, которая замкнулась и не ищет никаких контактов»; «Малыш» уникален — это ясно, кроме того легко читается»; ««Сказку о тройке» я считаю превосходной, а «Гадкие лебеди» меня утомили»; «Сейчас Стругацкие пишут продолжение колоссальной истории об «Экселенц», о «странниках» и т. п. [имеется в виду «Жук в муравейнике»], публикуемое фрагментами в «Знание — сила» — мой австрийский агент достал пару номеров, поэтому мог прочитать и это мне показалось мало стоящим. Естественно, что с такими обесценивающими суждениями следует всегда быть очень осторожным, но мне это действительно не понравилось. В частности, это не вызвало ни такого интереса, ни таких эмоций, как «Пикник на обочине», который по моему мнению продолжает быть их лучшим романом. Если где-нибудь упаковывается так называемая «еврейская проблема», как в «Гадких лебедях», то последствия там были скорее плохими для произведения. А если вставляются какие-то перекрученные отдельные слова, свидетельствующие о совершенно не космических вопросах (потому что не считаю семитскую-антисемитскую проблему космической), то выявление таких вещей представляется мне ловлей блох. Ибо что из этого с точки зрения художественной, миропознавательной или идеологической следует?»; «Братья Стругацкие ударились в чудачества, в разные яйцеклетки и т. п. Не знаю, зачем?»; «Книга Стругацких «Жук в муравейнике» мне совершенно чужда. Вся эта история с космическими яйцеклетками не вызывает у меня энтузиазма. Это просто сказочка, без смысла, которая не имеет какого-либо соответствия в реальной действительности».

О романе «Пикник на обочине» следует сказать особо. Эту книгу Лем считал лучшей в творчестве Стругацких, включил в свою серию книг «Станислав Лем рекомендует», написал большое послесловие. Впервые прочитав в журнале этот роман, Лем отметил: «Прекрасно написано, дьявольски увлекательно, сенсационно, а смысл такой: прилетели космические хулиганы, устроили Пикник на Обочине, затем сели, улетели и оставили после себя «Зоны Посещения» — в которых полно «их хлама», но этот хлам — чары для нашей науки, некие объекты, нарушающие все законы термодинамики и Ньютона, и что только себе «пожелаете».

При этом Лем, наверное, первым отметил схожесть этого романа Стругацких с романом «Эра чудес» Джона Браннера: «ПАРАЛЛЕЛИЗМ фантастических мотивов (sjuzet) я заметил давно. Это обидное для человеческого разума свидетельство его ограниченности в воображении! Но с Браннером и с «Пикником» — это уже что-то из телепатии: а) пришельцы создают локальные «города» на Земле, и попасть в них нельзя; б) вокруг «городов» царит хаос, закон сильной руки, локальные самозваные «власти, затрудняющие исследования»; в) у границы «городов» и в них самих можно найти непонятные объекты, которые не удаётся познать ни одним из способов, доступных людям, нельзя их «разгрызть». И таких совпадений ещё больше! Как и то, что загадка Пришельцев до конца остаётся неразгаданной загадкой… (…) Если бы «Пикник» не проваливался так неприятно в эпилоге, и ещё если бы был менее «сплющен» — мелкий — в перипетиях героев — это могла бы быть изумительная вещь. Задатки были! И что бы там с Браннером ни совпадало, «Пикник» значительно лучше в художественном смысле».

В послесловии Лем отметил: ««Пикник на обочине» основан на двух концепциях. Первая — это (…) стратегия неразгадываемости тайны пришельцев. (…) Вторая — это реакция человечества на Посещение, отличная от обычной в научной фантастике. (…) Посещение в «Пикнике» — это не странность для странности, а введение исходных условий для мысленного эксперимента в области «экспериментальной историософии», и в этом заключается ценность этой книги». Лему не понравилось окончание романа: «Не авторский комментарий должен уводить нас от навязываемого структурально решения, а сами события в их объективном виде. Поэтому локально мощный эффект эпилога портит прекрасное целое книги». Впоследствии, отвечая на вопрос о советской научной фантастике, Лем отметил: «Собственно, кроме пары книг, таких как «Пикник на обочине», я не нашёл там ничего такого, что бы меня восхитило. Эта книга Стругацких вызывает во мне своеобразную зависть, как если бы это я должен был её написать. С повествовательной точки зрения она безумно увлекательна, хотя авторы немного и хватили через край».

Но в произведениях Стругацких важно и ценно ещё и другое — аллегорически-иносказательный подход, что особо отмечал и Лем: «Большинство их произведений — это беспощадные карикатуры на советский тоталитаризм и социальные отношения. Они говорят, что никто не может быть сделан счастливым насильно, осуждают злостные злоупотребления внутри системы и т. д. Их «Трудно быть богом», возможно, лучший пример подобного типа произведений. Тогда едва ли удивительно то, что с того момента, когда советская система развалилась, в работах Стругацких стали заметны любопытные и показательные тенденции. В прошлом писатели очень близко, насколько возможно, принимая во внимание инструкции советской цензуры, шли вдоль допустимых границ художественного творчества. Они должны были скрывать то, что находятся в социальной и политической оппозиции к режиму. Естественно, когда в какой-то момент в 1960-х годах эта сторона их творчества была замечена советскими литературоведами, разные осведомители и доносчики, конечно, в меру своих возможностей в качестве литературных критиков, причинили много вреда этим писателям (задерживая публикацию их работ и т. д.)».

Подобным подходом пользовался и сам Лем: «Вначале научная фантастика воспринималась как дурацкая литература. До тех пор, пока Советы не догадались, что братья Стругацкие являются идеологическими перебежчиками и до тех пор, пока это информация не была передана в Польшу, можно было себе очень многое позволить и ловко камуфлировать. (…) И если делались не очень прозрачные намёки, то это проходило». В связи с этим была проблема-опасность, которая не в полной мере осознавалась на Западе, но которую хорошо понимал Лем: ««Расшифровка» произведений Стругацких, когда они сидят в СССР и не пользуются большой любовью властей, кажется мне очень несоответствующей ситуации. Иначе обстоит дела с умершими авторами, как Адамов, ибо даже КГБ не сможет сделать ничего плохого покойнику, но выискивание мельчайших намёков у братьев Стругацких — это уже подобно доносу! Недавно я начал читать в «Знание — сила» их новый роман [ «Волны гасят ветер»], который представляется продолжением «Жука в муравейнике». Как-то меня это не очень увлекает, но считаю, что не следует указывать, «что авторы в действительности имели в виду», даже если намёки представляются невинными. Это очень деликатный вопрос. Я сам, когда пишу о Стругацких, осознанно воздерживаюсь, например, в послесловии к «Пикнику на обочине», и в письме старался отговорить одного американского профессора от публикации его лекции о Стругацких, потому что это может им навредить».

А в целом у Лема общее впечатление от творчества Стругацких сложилось очень положительным, ибо в одном из своих последних интервью, данном испанцам, на вопрос, как Лем относится к Брэдбери, Кларку и Азимову, Лем ответил: «Никак. Я думаю, что россияне, братья Аркадий и Борис Стругацкие, лучше».

Составление, перевод, комментарий и фото Виктора Язневича.

Виктор Язневич родился в 1957 г. в Гродно. Окончил Факультет прикладной математики БГУ, кандидат технических наук С 1999 г. переводчик философско-публицистических работ и рассказов Станислава Лема на русский язык. Составитель и переводчик многих изданных в Москве сборников таких работ С. Лема, автор более 30 опубликованных в разных странах статей о его творчестве. Живёт в Минске.

Станислав Лем

Три моих желания

Год назад мюнхенское издательство «Matthes & Seitz» обратилось ко мне с просьбой ответить на вопрос, который они задавали различным знаменитостям, главным образом из ФРГ: как бы я отреагировал на известие о высадке на Землю существ из космоса. Я отказался от участия в этом опросе, объяснив в письме, что считаю такое событие невозможным и не желаю выдумывать свою реакцию на невозможное. Издатель опубликовал копию моего письма в книге «Инопланетяне здесь», содержащей ответы на этот вопрос, и забавным оказалось, что все опрашиваемые дали ответ, а отказался только писатель, занимающийся фантастикой.

*

Краков, 11.04.79

Уважаемый господин Маттес!

Я благодарю за Ваше письмо, а также за предложение добавить в запланированную Вами книгу мою реакцию на приземление инопланетных существ. Я сожалею, что не могу принять за чистую монету предположение (о том, что дело дошло до выше указанного появления инопланетян на Земле), явившееся предпосылкой Вашей затеи. Факт мы можем воспринять или в случае непосредственного личного переживания, или доверяя сообщённой информации. В первом случае (если бы мне пришлось пережить что-то типа прямого контакта с гуманоидными космическими пришельцами) я бы считал себя душевнобольным, а во втором я бы придерживался мнения, что это сообщение неверно (поскольку вымышлено, искажено, ошибочно истолковано и т. п). Я хочу попытаться объяснить причину такого моего отношения на примере. По образованию я врач, и 28 лет назад я работал акушером в одной клинике. Если бы мне кто-то сказал, что он присутствовал при рождении ребёнка, который покинул лоно своей матери с маленькой электрической гитарой в руке, то я ни в коем случае не поверил бы этому; если бы мне пришлось лично пережить что-либо подобное, то я бы посчитал это переживание галлюцинацией. А именно потому, что я так много знаю о беременности, родах, новорождённых, что я не мог бы поверить в указанный случай. Теперь что касается инопланетян, в этой теме я также считаю себя (пусть и самопровозглашённым) экспертом. На моей шкале правдоподобности есть следующая градация вероятного: информационный контакт с «другими» я считаю возможным, хотя и маловероятным в нашем столетии; их появление на Земле я считаю почти невозможным, если бы речь шла о НЕ человекоподобных существах; но то, что они одновременно должны быть человекоподобными и появиться в наши дни, — это для меня уже явная «квадратура круга». В общем, как я не могу представить себе квадратные круги, так же я при всём своём желании не могу представить себе такой случай, когда эти гуманоиды находятся среди людей. И то, что мне кажется невозможным, я не могу рассматривать в качестве предпосылки, которая должна была бы определить мою реакцию на этот случай. Всерьёз не получится, а если это всего лишь шутка, то я не думаю, что смогу ответить на ваши ожидания остроумным замечанием.

С наилучшими пожеланиями

Станислав Лем

*

Так началось моё сотрудничество с издателем, который в начале весны 1979 года придумал очередную анкету. На этот раз опрашивалось множество людей уже за пределами Германии. Следовало описать три наиболее личных желания, игнорируя реальность их исполнения, словно ты ребёнок перед волшебником из сказки. Мой ответ был опубликован в книге «Острова в Эго. Книга желаний» [Inseln im Ich. Ein Buch der Wunsche. - Munchen: Matthes & Seitz Verlag, 1980, 339 s.]. Ответ был настолько искренним, что я решил опубликовать его в собственном переводе (оригинал был написан на немецком языке). Добавлю, что тем самым впервые в жизни мне довелось ощутить проблемы, которые, как правило, являются уделом переводчиков, мучающихся с передачей моих польских неологизмов на иностранные языки, теперь же я должен был изобретать польские эквиваленты того, что выдумал по-немецки.

Чтобы основательно воспользоваться предоставленным мне правом исполнить три желания, начну с обычной невозможности, чтобы последним желанием углубиться в то, что «наиболее невозможно». Это заявление может удивить, потому что обычно невозможному степень не приписывают. Но это ошибка, возникающая от фатального отсутствия общей теории удовлетворения всяких желаний, то есть теории, для которой граница между тем, что возможно, и тем, что невозможно, малозаметна. Покажу это в своих желаниях, охватывающих различные уровни невозможного.

1. Первое моё желание выглядит достаточно скромным. Речь идёт о постепенной ликвидации лжи в общественной и политической жизни. Ложь процветает и в демократическом, и в тоталитарном государстве, ибо в первом она равноправна с правдой, а во втором её распространяет правительство и поддерживает цензура. Исполнение моих желаний не нарушит ни одно из этих обстоятельств напрямую. Должна только возникнуть обратная связь между публичной ложью и лжецом. Благодаря этому лгущие будут сами себя демаскировать. И неважно, идёт ли речь о правительственных чиновниках, телевизионных комментаторах, активистах оппозиции, пропагандистах, рекламных специалистах или представителях различных религий. Лжец выдаст себя тем, что, обманывая, издаст пронзительный крик от боли. Ибо тот, кто будет лгать, тотчас же ощутит пронизывающую боль. Где появится боль, для лжеца всегда будет сюрпризом. Никто не будет знать заранее, будет ли из-за лжи испытывать почечную колику, зубную боль или боли в животе. Когда он прекратит лгать, боль будет длиться ещё некоторое время в качестве наказания и предупреждения. В первые месяцы после введения моей системы мы будем ошеломлены раздающимися отовсюду криками. Вскоре, однако, обнаружим, что игра стоит свеч. Можно даже оптимистически предположить, что через некоторое время станет тише, потому что заинтересованные осознают истинную цену лжи.

К сожалению, не всё так просто, ибо ложь в чистом виде выступает так же редко, как и святая правда. Обычно нам предлагается смесь обоих. Кроме того, многие люди лгут в полной уверенности, что говорят правду. Чтобы объяснить, как это будет преодолено, добавлю несколько слов о технических поддержке моего метода. Будет существовать невидимая система глобального контроля. Независимая от правительств или любого другого вмешательства, со скоростью света определяющая содержание истины в том, что произносится публично. Сказанное в баре или перед сном под одеялом не учитывается, здесь можно и дальше лгать сколько угодно. Компьютерная сеть — будем считать, что в основе лежат компьютеры — оценивает произносимое на соответствие действительности и его возможные социальные последствия. Если кто-то, например, заявляет, что есть только один бог — Аллах или Иегова — с ним ничего не происходит. Когда, однако, он говорит, что во имя этого бога следует убивать каких-либо людей или перекрывать какие-нибудь краны, то получает ишиас в качестве предупредительного выстрела. И боли в позвоночнике будут мучить его в течение трёх дней. Кто лжёт на 60 %, будет парализован на 60 % на шесть недель, и т. д. Компьютеры содержат подробные прейскуранты на все виды лжи в различном сочетании с правдой. То, чего нет в прейскурантах, появится на моём столе, ибо я буду высшей инстанцией, решающей, что является, а что не является ложью.

Очевидно, будут предприниматься некоторые усилия, чтобы предоставить хоть какую-либо возможность лгать. Появятся фанатики и пропагандисты, готовые лгать и далее, появятся доплаты к заработной плате в качестве компенсации за боль. Появятся также устройства, например, в радио, задачей которых будет глушение всяческих стонов. В таких случаях будет выявляться вся цепочка лиц, издававших распоряжения, поощряющие ложь, и все они завизжат хором.

Я не могу предсказать, какое влияние окажет на наш мир этот болезненный процесс обучения. Придётся считаться с ужасными сценами, например, на политических съездах и годовых собраниях акционеров различных компаний, поскольку ограниченная ответственность не спасёт правление от болезненных ощущений. Лично я надеюсь при помощи этого изобретения получить много приятных часов. Можно отметить, что вряд ли мне удастся быть беспристрастным судьёй, но ведь я и не утверждал, что стану воплощением справедливости. У меня и так мягкий характер, что легко увидеть, так как я не хочу никого наказывать необратимой инвалидностью или смертью. Оставляю каждому неограниченное право лгать, только за это придётся платить указанную цену. Каждый человек может себе представить, как будет выглядеть мир через год после исполнения моего первого желания.

2. Второе моё желание также является альтруистическим. Рождённое в мечтах приземление инопланетян становится реальностью. Пришельцы после своего прибытия исследуют господствующие у нас отношения и убеждаются, что всё мы делали неправильно. Одновременно выясняют, КТО является лучшим и мудрейшим среди всех людей. С вашего позволения, такой человек — это я. Они хотят назначить меня Верховным Правителем Земли, но я не даю согласия. Мне достаточно поста Советника при Верховном Совете Пришельцев. Они захотели навязать Земле полное разоружение. Но после их отбытия гонка вооружений начнётся заново. Поэтому я предлагаю Верховному Совету разделение труда: я располагаю знанием местных обычаев и великолепными идеями, а они — способностью реализовать сложнейшие проекты. На этом и будет основано наше сотрудничество.

У меня есть идея: земную среду необходимо изменить таким образом, чтобы никто не мог причинить какой-нибудь вред своему ближнему. В качестве прототипа для реализации я беру бактерии. Ведь если есть специфические микробы различных болезней, то в принципе могут существовать подобные вирусам крошечные молекулы, способные распознавать различные виды вооружений. Их будут массово выращивать и рассеивать; кроме того, дальше они будут размножаться сами. Суть моей идеи: следует удержать слепой меч, а не руку. Голая рука мало что сможет сделать. Как это осуществить? Как распознать вооружение в отличие от безвредных объектов? По тому, что вооружения передвигаются с большой скоростью, как, например, ракеты, гранаты, бомбы и другие снаряды. И эти молекулы будут отбирать энергию движения у всего, что движется слишком быстро. О технической стороне пусть беспокоятся пришельцы. В течение суток все системы вооружений будут обезврежены. Каждая запущенная ракета, каждый снаряд будут опускаться настолько медленно, что не смогут взорваться. Танки смогут двигаться, но не смогут стрелять. Бомбы, сброшенные с самолётов, будут падать медленно, как пух. А при взрыве самодельных бомб осколки будут разлетаться так медленно, что их можно будет в воздухе собрать руками. Возникнут сложности при прокладке тоннелей и других инженерных работах, однако я считаю, что всё-таки в итоге результат будет положительным. Невольно ликвидируются любые катастрофы (например, автомобильные), так как миротворческой молекуле всё равно, намеренно ли какой-нибудь предмет собирается врезаться во что-нибудь окружающее, потому что кто-то этого желал, или непреднамеренно, если, например, водитель не справился с управлением автомобиля.

Конечно, это ещё не решает всех проблем. Мирные молекулы одного типа не могут распознать все виды вооружений. Но так же как природа создала микробы холеры, бешенства, чумы и тысячи других, так и мои коллеги в Верховном Совете Пришельцев создадут множество различных молекул, охраняющих мир. Создадут также и специальные, противостоящие бандитам.

Когда кто-то попытается причинить вред ближнему, вирусы доброты, незримо парящие в воздухе, преобразуют его верхнюю одежду, брюки, нижнее бельё в эластичную прочную оболочку, так что он себя почувствует как младенец в пелёнках, а если же он не оставит злых намерений и удвоит усилия, его одежда так затвердеет, что нападающий превратится в статую со сжатыми кулаками. Злые языки утверждают, что я будто бы сделал невозможной сексуальную жизнь, потому что в ней присутствуют элементы агрессивности, а если кто-то слишком активно действует в постели, то оказывается связанным собственной пижамой. Но это легко предотвратить, предварительно раздевшись, так что такое обвинение является необоснованной клеветой.

Также невозможным станет использование в качестве оружия ядовитого газа и настоящих микробов, потому что специальные молекулы как катализаторы преобразуют такие газы в духи, а микробы — в нитробактерии, удобряющие почву. Кто же готов на всё, чтобы из ближнего сотворить отбивную, не только сам должен раздеться, но и убедить того, кого собирается поколотить, раздеться донага, ибо в противном случае защитные функции принимает на себя одежда атакованного. Это открытие возродило надежду в сердцах отчаявшихся штабных офицеров. Но вскоре они убедились, насколько плохо подходят двуногие армии для проведения военных действий. Столкновения превращались в простые драки, и что хуже всего, среди обнажённых нельзя было отличить ни врагов от своих, ни солдат от офицеров.

Работающие как одержимые учёные обнаружили, наконец, в своих лабораториях, что в настоящее время только живая субстанция годится в качестве оружия. Но когда их надежды не оправдали миномёты солониной и пушки, стреляющие беконом, они приложили усилия, чтобы в арсеналы вошли бешеные волки, тигры, крысы, и даже блохи в качестве биологического оружия. Против бешеных блох даже Верховный Совет не смог найти противоядие. Но под влиянием добродетельных молекул даже хищники стали кроткими, как ягнята, а одними блохами, хотя они и остались на поле боя, не удалось вести войны.

Проблемой всё ещё остаются различные террористы, например, ИРА, и все те, кто убийствами и бомбами хотят улучшить мир. Ничего лучшего не пришло мне в голову, как их гуманное переселение на иные планеты. Атмосферу Венеры сделают пригодной для жизни и, кроме того, на Марсе среди оазисов разместят банки и небоскрёбы — чтобы было что грабить и взрывать. Земля станет абсолютно миролюбивой, и я смогу подать в отставку со своего поста.

3. Третье моё желание своей неисполнимостью превышает оба предыдущих. Они просто детский лепет по сравнению с ним. Я желаю себе однажды утром открыть глаза и с удовлетворением убедиться, что всё, что случилось со мной и миром со времени окончания гимназии, было просто ночным кошмаром. Приснилась мне Вторая мировая война, концлагеря, оккупация Польши и других стран, «окончательное решение еврейского вопроса», конференции по разоружению, Римский клуб, дебаты по ядерным вопросам, кризисы и т. п. НИЧЕГО из этого не произошло, это был всего лишь кошмарный сон. После пробуждения, кроме облегчения, я почувствую стыд за то, что приписывал человечеству столько убийственной ярости и свинства. Как же мне станет стыдно, что были правы те, кто издавна отмечал во мне мизантропию и садистские черты характера, проявившиеся в моём сне.

Вместе с этим с радостным воодушевлением смогу утверждать, что всё, что говорили гимназистские учителя о благородной природе человека, было чистейшей правдой.

Краков, февраль 1980.

Перевёл с польского и немецкого Виктор Язневич

Первоисточники:

1. Lem S., Moje trzy zyczenia. - Przekroj (Krakow), 1980, № 1863, s. 17.

2. Die Aulkrirdischcn sind da. Umfrage durch Matthes & Seitz anladlich einer Landung von Wesen aus dem All. - Munchen: Matthes & Seitz Verlag, 1979, s.146.

Александра Кон[6]

Тэп

Это был день важной покупки. Ещё бы! Уже все сослуживцы имели это маленькое устройство, стоящее как средний автомобиль. Даже глава многодетного семейства Пашка Семёнов вчера прошёлся по этажу, демонстративно выпятив «часы». Тогда Игорь Олегович решил: негоже начальству отставать от подчинённых, пора!

Жена отутюжила праздничный костюм, который он решался надевать только на самые важные деловые встречи. Сама сходила в парикмахерскую и магазин — за новым платьем.

Перед выходом Игорь Олегович погляделся в зеркало, стряхнул невидимую пылинку. Его жена, Нина Степановна, в последний раз поправила завиток сложной причёски.

— Ну, с богом! — выдохнула женщина и перекрестилась.

Чета выбралась на лестничную площадку. Когда дверь за ними захлопнулась, супруга Игоря Олеговича забеспокоилась.

— Ой, кажется, я утюг не выключила.

— Я выключил, — ответствовал Игорь Олегович.

— А карточки не забыли? — Нина Степановна полезла в сумочку. — Ой, я их не нахожу! Надо вернуться.

Игорь Олегович разозлился: глупая женщина! И без того боязно, а тут ещё её истерики!

— Всё у меня. Пошли! — рявкнул он. Нина Степановна притихла и поспешила за с мужем.

Всю дорогу супруги шли молча. Жара была невыносимая. Пот струился по лбу, а рубашка неприятно липла к телу. Игорь Олегович уже жалел, что послушал жену и надел деловой костюм.

Когда автоматические двери магазина техники распахнулись и разбавили августовское пекло прохладой, Игорь Олегович едва устоял на ногах — такое это было блаженство! Он бы так и стоял на пороге, если б Нина Степановна не подтолкнула его в спину.

В магазине к ним тут же подбежал шустрый парень. Красивый, подумала Нина Степановна. Умный, заметил Игорь Олегович.

Продавец затараторил о скидках, товарах недели. За те минуты, что чета Дворковых стояла, застигнутая врасплох, он успел даже процитировать часть каталога.

— Так что желаете? — спросил парень.

— Эм… — замялся Игорь Олегович. — Мне нужен…

— У нас есть кефиродавилка, ватона-гревалка, колпачки для шариковых ручек с подогревом — и всё по приемлемой цене… — продавец молотил языком, а Игорь Олегович терялся в раздумьях, как же вклиниться в этот монолог. От напряжения мысли даже затылок зачесался, но господин Дворковой усилием воли подавил это желание.

— Мы хотим… — попытался вклиниться в монолог продавца Игорь Олегович.

— …если вы приобретёте карточку… — парень не обращал никакого внимания на желания клиента, ему надо было сбагрить лежалый товар и этот старик вполне подходил.

— … купить…

Положение спасла Нина Степановна, она звонко хлопнула в ладоши, от такой наглости парень замер на полуслове, другие продавцы зыркнули на супругов, но остальные посетили, в разной мере пойманные в хитроумную ловушку, с уважением взирали на госпожу Дворковую и раздумывали, не попросить ли помощи у этой храброй женщины.

— Покажите нам тэп-часы! — Нина Степановна сама себе удивлялась.

Продавец на секунду замер, переключая мозговые рецепторы с рекламы в режим «вип-клиент». Затем его спина незначительно согнулась, взгляд из надменного превратился в заискивающий, голос помягчел.

— Прошу прощения, сразу не догадался. Пройдёмте.