Сверхновая американская фантастика, 1997 № 01-02

О, но это трио не знало наверняка, что деньги в тот момент были со мной.

— Покажите мне это ваше средство, — потребовал я.

Антонов нахмурился.

— Мы не берем его с собой в рестораны. Завтра после обеда я приду к вам в гостиницу. Мы обменяемся… по доброй воле.

Когда Павел вез меня по Московскому к «Балтике», он заметил:

— Мистер Берн, я заглянул в ресторан и узнал крупного мужчину, сидевшего с вами. Это преступник.

Я полагаю, его любопытство может быть оправдано, имея в виду мои таинственные встречи с незнакомцами, хотя и дня еще не прошло, как я прибыл в Калининград. Может быть, Павел вообразил, что я тоже уголовник. Или что я вовлечен в шпионаж? Что мой интерес к янтарю был только предлогом?

— Все в порядке, — успокоил я его. — Антонов предложил продать мне информацию о Янтарной комнате, которой я интересовался.

— Да, Антонов — его настоящая фамилия или, по крайней мере, он ею пользуется постоянно.

Ну, прямо умница Павел.

— А пожилого мужчину в очках вы узнали?

Мой помощник покачал головой.

— Павел, завтра после полудня Антонов придет в отель с информацией. Я подозреваю, что это будет Bauernfangerie[12].

«Ловушка для простаков». Какой яркий немецкий термин. — Я бы хотел, чтобы вы присутствовали при нашей встрече. Обещаю вам прибавку на выпивку.

Теперь мы уже пересекли кольцевую дорогу, и в темноте слева смутно вырисовывались десять этажей «Балтики».

Мой номер находился на шестом этаже. Мы прождали почти до вечера. Я глазел на пустырь сквозь густой смог, когда вдруг увидел белый «Мерседес», на полной скорости рывками заруливающий на стоянку. Машина едва не задела такси и автобус и не наехала на немецких туристов.

Крепкий мужчина, несомненно Антонов, вывалился из автомобиля. Схватившись за бок, он тяжело проковылял к входу. Он ранен?

Мы с Павлом ожидали у лифта. Вот и Антонов. К счастью, в коридоре никого больше не было. Нам пришлось дотащить его до моей комнаты и усадить в старое мягкое кресло. В него стреляли. Казалось, этот человек-буйвол умирает, хотя кровотечения почти не было. Должно быть кровь изливалась внутрь.

Я видел, как Янтаринка умирала от кровоизлияния, хотя внешне ее красота оставалась нетронутой.

Антонов неровно дышал.

Видимо, двойник, — пробормотал он по-английски, посмотрев на меня и на Павла. Павел сказал что-то по-русски, и его взгляд прояснился. — Телохранитель… — Рылов говорил…

— Это Павел. Не беспокойтесь. Он не знает английского.

— Вы встретили своего двойника, мистер Берн… Сходство особого рода… Павел, а вот вы — Петр. Оба святых помогают мне. — Мистика хлынула из него вместе с остатками жизненных сил.

Какой же простак попал в ловушку, если стреляли в Антонова, пытаясь предотвратить его встречу со мной?

— Что случилось? — взмолился я.

Кровь пузырилась на его губах, освящая сказанные им слова.

— Поспорили… Тот, у кого на хранении это средство… Ненавидит иностранцев… Если даже иностранец обладает видением… — Он закашлялся. — Излишняя трата времени… Ищите в сердце Высоких Татр, мистер Берн.

Высокие Татры в Словакии…

Он прошептал название города, которое я поспешил нацарапать на клочке бумаги. Антонов с трудом добрался до внутреннего кармана пиджака и вытащил стальной футляр для очков.

— Смотрите в них…

Я открыл футляр. Очки были очень старые. Оправа, бортики, дужки состояли из тонкого потускневшего металла. Линзы, несомненно, были янтарные и в то же время чистые и прозрачные. Несмотря на очевидный долгий срок службы, они выглядели удивительно похожими на очки Джона Леннона.

Это и было средство обнаружения Янтарной комнаты?

— Их сделал человек из Кенигсбергской гильдии, мистер Берн… Кристиан Поршин… в 1670 году… осторожно нагревая янтарь в… — он не мог подобрать английских слов и перешел на немецкий. — Leinol… Синий цветок, — он бормотал что-то, объясняя, но я хорошо знал, что значит Leinol, то есть льняное масло. Нагревать янтарь в льняном масле для очистки, затем шлифовать линзы.

А потом, мистер Берн, помните тот нацистский магический обряд…

Обряд с целью заколдовать очки? Настроить их на Янтарную комнату! Когда человек, наделенный видением, наденет их, он сможет разыскать потерянную комнату…

Наверное, было что-то магическое в этих очках уже в давнем семнадцатом столетии. Тогда еще наука и магия были неловкими компаньонами. Эти очки хранились где-то в Калининградской области при советской аннексии в этом твердом стальном футляре, но не фашистами. Здесь не должно таиться ни одного нациста. Ведь почти все немцы были убиты или сосланы в Сибирь, не так ли? Тайные русские монархисты стали хранителями.

На мое счастье, — а может это судьба? — Рылов оказался новичком в этом безумном деле националистического меньшинства, и мой поиск как бы послан Богом рехнувшимся поклонникам царизма. Хотя не всем так показалось! На белый свет выползли и те, кто глубоко ненавидит иностранцев. Святая Русь, священная отчизна, сохрани и восстанови свою силу. Не дай Западу осквернить свою душу. В монархистской клике произошла отчаянная ссора. Некоторым очень бы хотелось передать очки личности наподобие Распутина, но ни в коем случае не иностранцу.

Нет, речь уже не шла о простом мошенничестве, тут пахло убийством. И очки — тоже вряд ли подделка. Слишком большая вера была в них вложена, за которую заплатили смертью.

— Синие цветы, — повторял Антонов, будто призывая меня найти место в высокогорной долине, покрытое цветами небесного цвета. Этой незначительной детали придалась вся энергия ускользающего сознания.

Наконец он невнятно произнес что-то по-русски, Павел даже затаил дыхание. Конечно, в последние минуты Антонов перешел на родной язык — ведь любой из нас перед смертью позовет на помощь маму, которая его родила. А может, эти последние слова были молитвой?

Он умер. Его широкоскулое лицо осунулось. Раскосые глаза застыли.

Мне казалось, что падение с неба должно было убить Изабеллу сразу, прервать ее жизнь одним милостивым ударом. Сознание не возвращалось к ней более в минуты угасания. Ведь она ни разу не открыла глаз и не остановила взгляда на мне.

Павел с недоумением рассматривал очки. Единственное слово в разговоре между мной и Антоновым, которое он мог понять, было Leinol. Льняное масло и пара старинных очков. Почему я хотел потратить так много денег на старые очки? Каков был мотив убийства?

— Помогите мне вытащить его отсюда! — Я достал из бумажника две сотни марок и протянул их Павлу:

— Ему теперь не нужны деньги Это небольшой денежный подарок для вас. — Ein weniges Trinkgeld. Немного на чай.

— Но ЭТО много.

— Когда приедем в аэропорт, получите еще.

Выглянув в коридор мы протащили тело до небольшого служебного помещения. Пылесос, белье, куски мыла. Пока я там скрывался, Павел вызвал ближайший лифт. Коридор оставался пустым. В лифте — никого. Павел задержал лифт, а я втащил тело внутрь, затем выпрыгнул, как и он, нажав на кнопку верхнего этажа.

— Wir haben Gluck, Herr Burn[13].

Да, можно сказать, удачно отделались, хотя нам еще нужно было убрать полосы, оставленные на ковре телом Антонова, когда мы его тащили, замыть пятна в моем номере, затереть их. Пришлось еще перевернуть подушки на кресле. Крови вытекло совсем немного.

Труп скоро обнаружат. Начнется суета. Но в это либеральное время сотрудники КГБ нечасто появлялись в вестибюле, а Антонов знал, куда идти, и поднялся ко мне прямо в номер.

— Между прочим, — спросил я, — что он сказал по-русски в последний момент?

Павел поморщился:

— Глупость какую-то. Он сказал: «Боже, царя храни».

Я едва мог скрыть свое возбуждение, последние слова окончательно подтверждали честность Антонова, тем не менее, я согласился, что это — Dummkopf[14]. Если Павел еще считал, что я был связным между роялистами в России и на Западе, что ж, придется ему еще приплатить за благоразумие.

О, я видел, как моя любимая падала с неба. И теперь могу снова её отыскать.

Что касается дельтапланов, то в их конструкции всегда наблюдается тонкая грань между устойчивостью и неустойчивостью, и так же было с Изабеллой.

Неустойчивый летательный аппарат с режущей кромкой крыла может непредсказуемо отреагировать на попытки пилота заложить вираж, хотя, с другой стороны, на слишком устойчивой машине страшно скучно летать. В некоторой нестабильности есть своя прелесть. У Янтаринки была масса прелестей. Яркая, страстная, безрассудно смелая.

Однако опасность волновала ее слишком сильно. Она играла на краю бездны, но не в полетах. Для этого она была слишком опытной летчицей. Умение отвергает глупость. Ей вовсе не импонировало залетать в грозовые облака, чтобы поразвлечься, но в своей обычной жизни она всегда рисковала навлечь на себя гром и молнии.

Муж-рогоносец часто узнает последним, что обманут и предан, а я оказался последним из горстки сообщников в измене — этакий неуклюжий большой палец. Неловкость от близости, положение друга дома не умаляла, однако, моего нетерпения.

Изабелла знала, как вести себя в любовной связи, поэтому она сопротивлялась первые недели моим ухаживаниям. Подозревал ли Макс что-нибудь о Симоне Ли, ее предыдущем завоевании? Или о Пэррише, предшественнике Ли?

До тех пор и я ничего не предполагал о Ли или Пэррише Ли был местным гонщиком и агентом по продаже спортивных машин Пэрриш, как стало известно, выращивал грибы на ферме и был секретарем небольшой федерации спелеологов.

Бросало ли знание о моих бывших соперниках тень на страсть, которую я испытывал к ней? Думаю, я ревновал и одновременно испытывал тайное удовлетворение, что меня предпочли другим мужчинам.

Рогоношество — слово устаревшее, но именно эту роль я уготовил Максу. Ввиду наших близких отношений я нашел этот термин соответствующим Изабелла и раньше изменяла, но ее любовники не были так дружны с Максом, как я. Макс, на деньги чьей семьи мы существуем.

Признаться, я страстно желал Изабеллу и раньше, но и не мечтал предпринимать что-либо в этом направлении. Тут мне трудно было оторваться от реальной почвы, вопреки моим парящим грезам! Я так и не сблизился с женщинами ни во время учебы в университете, ни позже. В компании, навеселе, я скорее мог в шутку обнять парня, которого хорошо знал, или знакомую пожилую женщину, к которой не чувствовал особой страсти, чем девушку, вызвавшую во мне вожделение. Смещение внимания — вот название этому явлению.

Когда в конце концов мой самоконтроль ослаб, вернее был сброшен с помощью Изабеллы, я воистину поддался эротическому безумию с ней до пределов, удививших и восхитивших ее. Такая услада могла привести к нашей гибели и разорению фирмы «Максберн Эйрфоилз». Она начала подумывать об уходе от скучного Макса ко мне. Сначала восхищение полета связывало ее с Максом (и, думаю, его будущее наследство играло тут роль), но муж, казалось, не мог полностью ее удовлетворить, материнство также не приближало к цели. Как могла она летать на грани реального, отягощенная будущим ребенком?

На людях — притворство, в уединении со мной — какое безумство!

Вспоминаю отдых после любовных игр в нашем гнездышке, коттедже, который я переименовал в «Крылья». Уединенное место. Лесной пейзаж со всех сторон. Тенистая аллея к дому. Южное и западное крыло, за домом — дикий сад, обнесенный высокой живой изгородью.

Золотой загар Янтаринки от ультрафиолетовой лампы не оставлял никаких светлых полосок на теле. Белый пушок на ее коже, как на крепком сладком плоде. Эти янтарные кружки на грудях и сочные бусинки сосков. Веснушки на верхней части рук и плечах. Ее точеный нос, беспокойные голубые глаза, вызывающе оттененные фиолетовым. Соломенные волосы заплетены в длинную косу, открывая лоб и давая возможность мне держаться за нее, как за хвост.

В нашей постельной беседе я был Большим пальцем. Большой палец твердо выставлен, чтобы поймать попутку.

— Большой палец вверх, — обычно говорила она. Это считалось ее шуткой, сомнительной и опасной, когда бы мы ни отправлялись в полет — я, она и Макс, каждый на своих крыльях.

Она еще и тут выдумывала: могут ли двое заниматься любовью в полете — высоко в небе, прикрытые облаком, летя рядом, бок-о-бок. Или привязные ремни все же не дадут это осуществить? Одному придется вылезти из сбруи, так или иначе. Как неистово будет управляться летательный аппарат движением тел! Она долго хохотала.

— Мне всегда хотелось отправиться отдохнуть на Занзибар, — сказала Изабелла. — Туда мало кто ездит. А Максу неинтересно.

— Ну, мы едва ли можем ускользнуть на Занзибар вместе.

— Нет конечно. Я только хочу побывать где-нибудь невидимкой.

— Думаю, что ты будешь очень видима в Занзибаре.

— Где-нибудь в моем секретном месте. И твоем.

— Сейчас мы как раз в нем, не так ли?

— Джим любил меня в пещере.

Я не хотел слышать о моих бывших соперниках.

Изабелла номинально была серебряных дел мастер. По указке родителей она обучалась этой специальности. Благодаря Максу имела собственную небольшую мастерскую, снабженную сверлами, режущим инструментом, тиглем, струйной горелкой, волочильным станком, молотками, гладилками и полировальными устройствами. Она умела делать вычурные серьги. Миниатюрные дельтапланчики, чьи крылья, касались шеи хозяйки подобно серебряным крылышкам насекомых. Она сотворила изящные серебряные уши в натуральную величину, для подвески под чьими-то собственными ушами. Было ли это остроумие или просто каприз? Дорогие игрушки служили ей предлогом, чтобы на выставках ремесленников и художников, принимать восхищение и встречать поклонников, таких как Симон и Джим.

Изабелла начала изводить меня просьбами уехать вместе.

Уехать? Прочь от моей жизни?

В другой раз, на крыльях, я рассказал ей о Янтарной комнате, и немедленно эта комната была предназначена для нашей любви. Чтобы поразить ее, в следующий солнечный день я повесил золотистую целлофановую пленку на окно спальни. Заменило ли мое световое приспособление подсвечники со свечами? Может ли ковер стать паркетным полом цвета красного золота и карамели? Янтарь на моей шее был единственным в этой комнате. И еще рядом со мной в постели! Кожа Янтаринки едва ли нуждалась в целлофановой подсветке, но я и сам на пару часов засветился золотом.

Да, мы ступили на тонкую грань между стабильностью и нестабильностью. Если бы только Макс обнаружил, какие обломки останутся от моей когда-то устойчивой жизни. Может быть, именно это подзадоривало Изабеллу? В «Крыльях» весь мой самоконтроль испарился. Что если коллапс управления продолжится и далее, погребая под собой и «Максберн Эйрфоилз», что тогда?

Изабелла сказала мне:

— Конечно, если бы Макс потерпел аварию в полете, я бы так горевала и так печалилась! Хуже, — мы с тобой едва ли смогли бы продолжать любить друг друга. А если бы не перестали, то подозрение упало бы на нас. Однако, как мы можем не любить? Вот почему нам нужно уехать. Почему бы не в Америку, где они летают по небу на досках для серфинга?

В финансовом отношении эта затея казалась абсолютно нереальной. Затевать все заново на новом месте? Мне работать с конструкторами, которые могут наложить запрет на мое предложение? Оставив Макса, Изабелла лишится своей чековой книжки. Мог бы я снабдить ее новой серебряной кузницей?

Я окажусь между двух огней! Последствия измены будут ужасны. Холод пробежал у меня по спине. Большие пальцы вниз.

Мне не составило особого труда выехать из Калининграда. Убийство произошло, очевидно, из-за разборок в преступном мире. Несмотря на явное отсутствие преследования, жертва могла скорее прятаться в отеле, чем иметь какое-то дело в Балтике, которая, конечно, не платила защитной взятки рэкетирами. Нет, найн, эбсолютли нот.

Никто из поклонников царизма не мешал мне сесть на самолет, отправлявшийся в Варшаву.

Не был украден мой дельтаплан и польскими бандитами по дороге южнее Кракова.

Охранники на словацкой стороне границы с Польшей проверяли в основном, нет ли польских сигарет и мигрирующих румын, особенно румынских цыган, добиравшихся до обетованной Германии. Я сам, мой «Рейнджровер» и дельтаплан прошли проверку. Таким образом я попал в сердце Высоких Татр. Вскоре я находился в приятном курортном городе, заполненном туристами.