Шерлок Холмс. Новые заметки доктора Ватсона

Гибни кивнул.

— Да, но… В общем, он уехал к тому времени. Он пришел ко мне перед тем, как отправиться в Англию. Рассказал, что подстроил свою собственную смерть, чтобы избежать тюрьмы, подделал свидетельство о смерти и все такое, и теперь вынужден бежать. Он грозился убить меня за то, что я растоптал его. Но у него не хватило смелости, и он ушел в сильном раздражении, сказав, что еще встанет на ноги и покажет, на что способен.

Гибни потянулся за шляпой, висевшей на спинке стула, как будто вспомнив, что его собственное бегство, в отличие от побега Виктора Линча из Ирландии, все еще было возможным. Но он продолжил:

— К тому времени я уже слабо различал, что хорошо, а что плохо. Один человек охотится на другого, говорил я себе, ну что ж, так тому и быть. Надо было действовать по принципу: съешь сам или съедят тебя. Если бы я не сделал всего этого, Линч так никогда бы и не преуспел; но если бы я не помешал ему, он отобрал бы у меня Энн. Наш мир — борьба, и пусть победит сильнейший — иногда это один, иногда другой. Вот что я говорил себе. И я не видел ничего плохого в том, что разжился за счет его работ. Он тоже получил за них деньги и собирался заработать еще больше в Лондоне; почему бы и мне этого не сделать? Почему нет? Поэтому я расхваливал подделки, говорил всем, что они сами по себе тоже произведения искусства. Что их автор мертв, и это делает их еще более привлекательными. Мистер Кенни рискнул и разрешил мне выставить одну из них на рынок, и она была продана. И тогда коллекция вновь начала чего-то стоить, что не могло не радовать мистера Кенни. Я вновь встал на ноги, восстановил свою репутацию — отстроил ее заново, фактически с нуля. Я основал собственную фирму и женился на Энн. И мы жили прекрасно.

— Но вскоре вы передумали, — подсказал я, потому что он снова неловко замолчал.

Гибни теребил шляпу в руках, как это делал бы парень, который мог себе позволить накрыть голову лишь дешевой фетровой шляпой. Тяжелый шелк, к которому привыкли богатые люди, не подчинялся виноватым движениям рук, которые помнили, каково это — быть бедным.

— Да, я передумал. Я подумал, что смог бы найти его в Лондоне. — Он выдержал паузу и сказал: — И я нашел.

— Но это не конец истории, — сказал Холмс довольно сурово, словно мы все забыли, что это привело к смерти, разрушившей все.

Создалось впечатление, что теперь Гибни впал в транс. Жена не стала тревожить его, лишь пересела на ручку стула и погладила его по плечу.

— Я не мог поверить, что он живет в таком месте. Он был болен, я видел это. Было такое ощущение, что его вымышленная смерть понемногу становится реальностью. Что-то в пигментах, как сказал он, — свинец или ртуть — было ядом замедленного действия. Он знал об этом на протяжении многих лет и старался держаться подальше от этих веществ, но когда с ним случился провал, он начал использовать их снова.

Все материалы были у него там же, в квартире, он платил за них подделыванием юридических документов, контрактов для менял и тому подобным. Это было искусство, говорил он. Он не мог смириться, что никто не увидит его искусство, никто не оценит его. Он, как дракон, сидящий в своем тайном логове, прожил все эти годы наедине со своими рукописными книгами, полагая, что никто не поймет их. Поэтому он дал объявление, предназначавшееся мне, и подделал письма от моего имени. Как я полагаю, он думал, что я единственный человек, который сможет понять их, единственный человек, который знал, что он жив и который не засадит его за решетку за то, что он сделал. Он не знал… — Голос мужчины дрогнул, и он тяжело закашлялся, словно пытаясь через силу выговорить следующие слова. — Он не знал, что все изменилось, что его работы стали ценными. Он не знал, сколько денег мог бы заработать благодаря тому, что когда-то подстроил свою смерть.

— Вы рассказали ему? — чуть ли не шепотом спросил Холмс.

Гибни кивнул, вздрогнув от воспоминаний и моргая, словно от лучей слишком яркого источника света.

— Он ужасно разозлился, правда. Сказал: «Чтобы получить то, что мне причитается, я должен быть мертвым! Разве ты не видишь, что я уже умер, умер для этого мира, умер для всех моих мечтаний?» Он схватил со стола свой перочинный нож, тот, каким точат перья. Я испугался, что он замахнется на меня, но он шагнул к каминной полке и со злостью вырезал на ней свои инициалы. «Тогда пусть это будет моим жалким наследством. Моя последняя подпись!» Он вел себя странно. Я думаю, яд повлиял на его мозг. Он начал носиться по комнате, разбрасывая книги, бросая в огонь все, что только мог схватить. Я пытался остановить его. Я поднял кочергу, чтобы вытащить книги из пламени, а он схватился за другой ее конец… и… и… он, должно быть, споткнулся, так как повсюду под ногами валялись книги… он упал вперед… — У него вырвался крик ужаса, который постепенно перешел в стон, а Энн в это время гладила его волосы и что-то нежно шептала.

Здесь нам уже нечего было делать. Мы оставили их вдвоем, чтобы они могли вернуться в Ирландию к руинам своей жизни. И хотя Холмс внес это дело в свой блокнот под буквой «В», я не буду публиковать описание этой истории до тех пор, пока мне не позволят этого оставшиеся в живых участники событий. Незачем, на мой взгляд, еще больше травмировать их, я согласен с Холмсом — за свою несправедливость и подозрения они получили сполна.

А что касается тайны, то это убийство должно было остаться нераскрытым делом Холмса. Холмс доложил инспектору Барни, что вещественные доказательства и беспорядок в комнате, так же как и угол входа кочерги в тело, свидетельствуют, что смерть наверняка произошла в результате несчастного случая. Он установил, что было обнаружено тело Виктора Линча, который, несмотря на официальное мнение, был жив. Мы оставили несколько вопросов без ответа и сохранили в тайне имя человека, который после сожжения своей собственной пропитанной кровью одежды — из страха быть обвиненным в несовершенном им убийстве — ушел в другом пиджаке Линча.

Оставшиеся поддельные рукописи были подшиты к делу, на случай, если неизвестные участники событий будут когда-либо найдены. Они по сей день находятся в каком-то сыром подвале полицейского участка, и их поддельная красота всегда будет сокрыта во мраке.

Дело о тренере канареек

«Генри Слезар» (приписывается Уильяму Сомерсету Мозму)

1895 год, по мнению Ватсона, был годом «любопытных и разнообразных дел», начиная с «расследования внезапной смерти кардинала Тоска… и заканчивая арестом Уилсона, пресловутого тренера канареек, который был вместе с тем истинной язвой лондонского Ист-Энда».[6] В упомянутом рассказе лишь опосредованно говорится об аресте Уилсона и не раскрываются подробности устранения этой язвы. Это уклонение рассказчика не было обусловлено авторской скрытностью, но стало результатом его отношения к специфическому «клубному рассказу» — выбор, который даже Шерлока Холмса низводит до роли наблюдателя. В учетной книге мистера Р. указано, что сумма гонорара пять тысяч долларов, переведенная в фунты стерлингов, была выплачена У. С. М. Мог ли это быть великий английский прозаик, новеллист Уильям Сомерсет Моэм (1874–1965), автор «Бремени страстей человеческих», «Острия бритвы», «Дождя» и автобиографических заметок «Подводя итоги»? — Дж. А. Ф.

* * *

Мне было неловко присоединяться к членам клуба «Гиппократ», хоть я и оплатил вступительный взнос. Мой бывший клуб «Метрополь» прежде всего требовал рекомендаций от двух людей, а попечители «Гиппократа», очевидно, были готовы удовлетворить мою заявку только из-за моей фамилии, несмотря на то, что я хранил в секрете свой королевский титул.

Конечно, эта фамилия много значила. Пертви были чрезвычайно удачливы последние сорок лет, они владели почти третью угольных шахт в Уэльсе. Я пользовался результатами их трудов, а взамен лишь изредка приезжал в этот покрытый угольной пылью мир, благодаря которому я получил возможность обучиться в медицинском колледже и теперь прекрасно жить, хотя состоятельные пожилые матроны из моего ближайшего окружения и пытались меня ограничивать. Я оставил частную практику добрых десять лет назад и не сожалею об этом, но тщеславие заставило меня оставить звание «доктор» — обращение, которое казалось мне гораздо более почетным, чем «ваша светлость».

Я был последним, носившим фамилию Пертви, что никоим образом не делало меня единственным наследником семейного состояния, теперь уже рассеянного между банками, брокерами и адвокатами. Мы с женой жили в свое удовольствие и не экономили. Шесть месяцев назад она умерла, и я решил отказаться от нашего слишком просторного дома (у нас не было детей) и переехать в небольшую квартиру. Именно поэтому я принял решение стать членом нового клуба — «Метрополь» теперь находился слишком далеко для уже плохо передвигающихся ног.

Несмотря на мой возраст, я чувствовал себя, как новичок, когда в первый раз вошел в здание клуба. Вскоре я понял, что его члены довольно дружелюбны, если не вмешиваться в их личную жизнь и жизнь их приятелей по клубу. Большинство в прошлом были медиками, хотя тема медицины затрагивалась там редко. Уже через неделю я чувствовал себя в этом клубе гораздо комфортнее, чем за все время пребывания в «Метрополе». Но так получилось, что в ту неделю как раз отсутствовал один «знаменитый» член клуба, у которого, как мне сказали позже, было дело в Шотландии. Я предполагал, что это дело было как-то связано с медициной, но оказалось напротив. Нынешние «дела» доктора Джона Ватсона не освещались в журналах, ну разве что в дешевых газетенках, разносившихся юными оборванцами по закоулкам Лондона.

Я осознаю, что тон моей последней ремарки охарактеризовал мое отношение к доктору Ватсону, но оно не было таким до вечера пятницы, когда он впервые появился в клубе. Его появление вызвало взрыв восхищенного энтузиазма среди членов клуба, некоторые из них столпились вокруг него, желая услышать его рассказ. До меня доносились лишь обрывки фраз, хотя имя Холмс произносилось так часто, что было очевидно: в этой истории был не один главный герой.

Член клуба по фамилии Маггеридж рассказал мне подробнее о Ватсоне. Кажется, он был давним товарищем консультирующего частного детектива, которого звали Шерлок Холмс. По всей видимости, Холмс имел ряд выдающихся достижений, о которых сам Ватсон писал в несколько мелодраматическом стиле. Я подозревал, что его подвиги были явно преувеличены, особенно когда услышал благоговейные отзывы Маггериджа о поразительном интеллектуальном мастерстве Холмса. Господи, да этому человеку с такой уверенностью приписывали способность определять чей-то рост, вес, возраст и еще бог знает что на основании всего лишь полей шляпы!

Сам Ватсон был грузным мужчиной, и он, бесспорно, к старости еще больше растолстеет. Он был похож на человека, служившего в Индии, но позже я узнал, что во время военной службы он был ранен в Афганистане. Как и я, он был вдовцом; в отличие от меня, он щедро баловал себя табаком и алкоголем, причем курил отвратительный табак, которым дымят моряки, и никогда не упускал случая заказать бутылку бургундского к обеду. Я же ограничивал себя одним или парочкой стаканов бренди после еды.

Но главным из его недостатков было открытое преклонение перед своим другом Шерлоком Холмсом — как перед святой иконой, которую носят с собой на цепочке, — фактически он шел на поводу у другого человека. Это означало потерю чувства собственного достоинства, чего я не мог не осуждать, поэтому однажды, вскоре после того как нас представили, я решил затронуть эту тему.

— Вы еще занимаетесь медициной, доктор Ватсон? — спросил я.

— Да, — улыбнувшись, ответил он. — Но у меня есть и другие приоритеты помимо медицинской практики.

— Приоритеты, которые вы считаете более важными? Например, ваша работа с мистером Холмсом?

— Дорогой друг, — радостно сказал он. — Позвольте заверить вас, что здоровье лондонцев не сильно страдает от того, что мой кабинет закрыт несколько дней в неделю. Зачастую в это время я занимаюсь делами, связанными со спасением чьей-то жизни и репутации.

— Играя в сыщика, — произнес я.

Он предпочел не заметить моей насмешки.

— Это Шерлок Холмс сыщик, — пояснил он. — Я всего лишь его ассистент, помогающий ему во всем, но мне приятно говорить, что мой друг считает мое участие в своей деятельности важным.

— А вы никогда не задумывались, доктор Ватсон, что вы, может быть, даже лучший сыщик?

Он не нашелся, что ответить на этот вопрос.

— Это правда. Вы могли бы решить куда больше загадок и спасти куда больше жизней за время вашей карьеры, чем человек вроде Шерлока Холмса мог лишь надеяться когда-либо.

— Что, скажите на милость, вы имеете в виду?

— Вы терапевт, доктор Ватсон. Сотни людей приходили в ваш приемный кабинет с непонятными заболеваниями. Вы тот, кто решал эти медицинские загадки, вы человек, спасший жизни, остановив разного рода болезни. Разве это не намного важнее, чем играть в сомнительные ребяческие игры?

По тому, как покраснела полная шея доктора Ватсона, я понял, что зашел слишком далеко.

— Игры, сэр? — переспросил он. — Ребяческие? Очевидно, вы не читали мои опубликованные записки…

— Читал, — сказал я, начиная сожалеть о том, какое направление приняла наша беседа. — И я думаю, что… ну, в них, конечно же, больше выдумки, чем фактов?

Алый цвет теперь поднялся от его шеи к лицу, как ртуть в термометре, и тогда он вскочил на ноги с удивительной, как для крупного человека, проворностью.

— Прошу меня простить, сэр, — сквозь зубы произнес он. — У меня встреча в бильярдной.

Позже я узнал, что бильярд не был одной из «ребяческих игр», поэтому стало более чем очевидно, что я только что обрел неприятеля.

Хотел бы я знать, какое упрямство заставило меня вести себя подобным образом. Могу отнести это лишь на счет серьезной депрессии, вызванной непривычным одиночеством. Я просто терпеть не мог фальши и преувеличения и никогда не встречал лучших примеров того и другого, чем в историях о Шерлоке Холмсе.

Слух о нашем с доктором Ватсоном споре быстро распространился по клубу «Гиппократ», и я стал ощущать себя все более и более изолированным. Я старался выбрать «постоянное» кресло подальше от других, и мои приветствия становились все формальнее. Я вздохнул с облегчением, когда доктор Ватсон вновь исчез из своего «постоянного» кресла, отправившись еще в одно Приключение со своим знаменитым другом.

Первый вечер после его отъезда закончился для меня весьма необычно. Я задремал, что нередко случалось с членами клуба, а проснулся в странной тишине. На самом деле я мог бы спать еще долго, если бы уборщица, миссис Моултон, не решилась разбудить меня.

— Лорд Пертви, — робко прошептала она, слегка похлопав меня по плечу. — Простите, что тревожу вас, сэр, но уже начало второго…

Естественно, я был удивлен, но потом вспомнил, как плохо спал в моей новой квартире. Еще я вспомнил, что выпил два стакана крепкого бренди после ужина. Я собрался с мыслями, взял свою верхнюю одежду и направился к выходу, но миссис Моултон окликнула меня:

— Не забудьте свой пакет, сэр, — сказала она.

Я не помнил, чтобы приходил с «пакетом» или чем-либо еще, но, может быть, из-за того, что долго спал. Это был коричневый сверток, перевязанный веревкой, не больше коробки для обуви, на нем был указан адрес клуба и имя: мистер Пертви. Обратный адрес не значился. Я поблагодарил миссис Моултон и отправился домой, взяв экипаж, и, пока я ехал, снова заснул, даже не вспомнив о коричневом свертке, лежавшем рядом.

Войдя в маленькую гостиную, я понял, что не расположен раскрывать пакет прямо сейчас, но к тому времени, как я переоделся, во мне разыгралось любопытство. Я поднял этот сверток, удивляясь его легкому весу, разорвал дешевую коричневую обертку, под которой была еще более дешевая картонная коробка. Я поднял крышку и непонимающе уставился на содержимое.

Там была мертвая канарейка.

Вначале я испытал отвращение, потом — удивление. Маленькая сухая птичка была совсем невредима, но ее неуместное появление в моем доме заставило мой желудок взбунтоваться. Я поспешил в туалет, но не за тем, чтобы освободиться от подступившей к горлу еды, — я бросил в унитаз канарейку, решительно потянул за цепочку, и ее смыло водой.

Незачем и говорить, что бессонница, досаждавшая мне с тех пор, как я переехал, только усугубилась в связи с обстоятельствами той ночи. Я несколько часов смотрел в потолок и пытался понять значение жестокой шутки, которую сыграли со мной. Я был уверен, что в этом замешан кто-то из членов клуба, что они воспользовались моим сонным состоянием, чтобы подложить мне коробку. Но почему мертвая канарейка? Что хотели мне сказать посредством умершей птицы? Имеет ли к этому отношение наша ссора с доктором Ватсоном? И если да, то может ли он дать ответ на эту загадку? Но доктор Ватсон, естественно, в этот день не мог ответить ни на какие вопросы или обвинения.

Когда на следующий вечер я приехал в клуб «Гиппократ», я был начеку, мой взгляд перемещался от одного члена клуба к другому и искал признаки скрытой издевки. Ничего. Я от корки до корки прочел лондонскую «Таймс», включая длинные колонки с рекламой и объявлениями. Я сел ужинать за отдельный столик, и когда официант Хеу предложил мне на горячее птицу и выпить чего-нибудь холодного, я, заподозрив подвох, вскинул голову. Однако это было основное блюдо в тот день. Вместо него я выбрал небольшую отбивную и салат.

В половине десятого я уже начат дремать в своем кресле, когда швейцар Арно вошел в главный зал клуба с каким-то пакетом, который, я интуитивно ощутил, был адресован мне. Он был того же размера и той же формы, что и вчерашний, и, очевидно, был доставлен неизвестным уличным мальчишкой. Я почувствовал холодок страха, когда открыл его и заглянул внутрь, уединившись и убедившись, что за мной никто не наблюдает.

Там была еще одна мертвая канарейка.

Я до сих пор не вполне понимаю, почему ее вид так ужаснул меня. Думаю, это был абсолютно неуместный, с сардоническим подтекстом подарок. Я изучил оберточную бумагу, большие печатные буквы, которыми были написаны мое имя и адрес клуба, но в них не было никакого намека на отправителя. В голове промелькнула мысль о Шерлоке Холмсе, человеке, умеющем читать по полям шляпы, и я иронично улыбнулся. Жаль, что здесь не было доктора Ватсона, — я мог бы бросить ему вызов, который в конечном итоге поставил бы в тупик его гениального друга!

Последующие две ночи обошлись без доставок мертвых птиц, и я начал тешить себя надеждой, что этот никчемный розыгрыш закончился. К следующему дню у меня созрела новая утешительная теория о том, что мертвые птички предназначались кому-то другому, возможно, бывшему члену клуба с похожей фамилией. От сердца отлегло. Я спросил Маггериджа, могу ли присоединиться к нему за ужином, и он любезно согласился. Другие члены клуба тоже переговаривались со мной. Стычка с доктором Ватсоном, похоже, забылась. Как и две мертвые птички — по крайней мере, на тот момент.

В десять часов, затянувшись гавайской сигарой, я посмотрел на швейцара и увидел, что он держит в руках уже до боли знакомую коробку. Не сомневаюсь, что мое лицо приобрело цвет пепла моей сигары. Я буквально схватил Арно за пиджак и спросил, кто это принес, но тот лишь беспомощно взглянул на меня.

— Ну, я не знаю, сэр. Коробка лежала на стойке, когда я заступил на смену. Она просто была… там.

Меня охватила дрожь. И я продолжал дрожать, пока это не заметил один из членов клуба. Он спросил, не простудился ли я, и посоветовал мне пойти домой и выпить горячей воды с лимоном. Я так и сделал, но, прежде чем пойти домой, выбросил сверток в мусорный ящик возле входа в клуб. К тому времени у меня уже начался сильный жар, и я провел в постели следующие четыре дня.

Когда я появился в клубе, доктор Ватсон уже вернулся.

Я попытался противостоять соблазну, но не смог. Подойдя к нему и собравшись с духом, я сдержанно произнес:

— Думаю, мне нужно извиниться перед вами, доктор Ватсон. В прошлый раз при нашей встрече я наговорил много лишнего. Надеюсь, вы простите мой… некоторый скептицизм по отношению к вашему другу Холмсу.

— Холмсу часто не верят, — неохотно произнес он. — Но если бы вы были свидетелем того, чему был свидетелем я… Мужчина с пестрой лентой… Только Холмс смог раскрыть его ужасную тайну…

— Ну что ж, у меня тоже есть загадка для вашего друга, — улыбнувшись, сказал я, но мои губы при этом плохо слушались из-за такой фальши. — Спросите его, не знает ли он, зачем кому-то понадобилось присылать мне мертвых канареек.

Ватсон, похоже, сразу же заинтересовался. Я рассказал ему эту историю, он задал несколько элементарных вопросов, которые я уже задавал себе сам. Дослушав до конца, он пообещал передать эту загадку (которую он назвал «проблема одной трубки» — не знаю, что это означает) почтенному сыщику.

На следующий вечер я понял, что с нетерпением жду прихода доктора Ватсона — это был поворот на девяносто градусов от моего предыдущего отношения к нему. К моему разочарованию, он не стал сразу же искать меня, а битый час рассказывал историю, не законченную в прошлый раз, — неправдоподобное дело, в котором фигурировала мертвая змея. Я подождал, пока разойдутся его обожатели, затем приблизился.

— Ну, — мягко заговорил я, — ваш друг смог разгадать загадку мертвых канареек?

— Ах, да! — как бы не придавая этому особого значения, отозвался он. — Я рассказал ему эту историю, но Холмс довольно резко отмахнулся от нее. Фактически он побранил меня за изложение проблемы без предоставления даже малейших доказательств. «Где эти коробки? — спросил он меня. — И эти мертвые птицы? Кто этот Пертви? Его имя звучит как чириканье — может, в этом есть связь, хотя я сомневаюсь…» Боюсь вас обидеть, но это были все его слова. Простите, приятель.

Я не смог скрыть своего разочарования. Оно тут же трансформировалось в обиду.

— Так это и есть ваш великий сыщик?! — ожесточившись, воскликнул я. — Тот, кто может судить о человеке по полям его шляпы?

— Ну, — улыбнулся доктор Ватсон, — может быть, если бы у Холмса была ваша шляпа, это как-то помогло ситуации.

— В таком случае, сэр, — надменно произнес я, — мистер Холмс может взять мою шляпу, если это того стоит. Посмотрим, сможет ли он вынуть из нее одного из своих пресловутых кроликов — или, может быть, мертвую канарейку!

Ватсон, казалось, был изумлен, когда я протянул ему ее — отличную шляпу фирмы «Смит и Робинсон», которая была у меня еще с молодости.

— И раз уж мистер Холмс так любит факты, — добавил я, — я также предоставлю ему детальный отчет обо всем, что произошло.

Именно этим я и занимался весь остаток вечера. Взяв ручку и бумагу, я в мельчайших подробностях описал каждую секунду моего кошмара, начиная с момента, когда меня разбудила миссис Моултон, и заканчивая последним появлением мертвой канарейки — это событие произошло как раз в ту самую ночь. Только теперь я не мог предоставить детективу оберточную бумагу и коробку, потому что мертвая птица лежала в верхнем кармане моего пиджака, когда я проснулся после очередного неурочного сна в кресле в зале клуба.

Я уже не удивился тому, что находился один в клубе в этот поздний час, ведь я так долго был сосредоточен на моих записях. Но проснуться с чувством, что что-то было не так, подняться с кресла, еще не зная о крошечной желтой головке, немного высунувшейся из кармана, — было поистине кошмаром наяву. Когда я все осознал, то сразу же вытряхнул это мертвое создание из своего кармана с криком отвращения и отбросил подальше, даже не задумываясь, как отреагирует бедная миссис Моултон, когда придет убирать. Практически раздавленный, я поднял свой стакан с бренди, но на дне было лишь несколько капель, поэтому я опустил его на стол.

Я передал мои записи доктору Ватсону, но тот сообщил, что снова планирует отсутствовать в клубе «Гиппократ» какое-то время. Когда я осведомился о своей шляпе и о том, знает ли теперь Шерлок Холмс мой рост, вес и профессию, несколько членов клуба подошли, чтобы услышать ответ Ватсона.

— Ну да, — сказал он. — Холмс знает, что вы терапевт, рост приблизительно пять футов десять дюймов, вес примерно двенадцать стоунов.[7]

— И как же он все это вычислил?

— Ну как — он спросил у меня, — ответил доктор Ватсон и расплылся в широкой улыбке, так как его ответ вызвал громкий хохот членов клуба.

Для меня вопрос был решен. На следующий день я сообщил председателю клуба, что отказываюсь от членства. Хватит с меня мертвых канареек и фантастических детективных историй! Тот ужин должен был стать прощальным в клубе, и тост, который я произнес с бокалом бренди в руках, был за расставание с моими проблемами. Я оставил сообщение для доктора Ватсона, попросив его отправить шляпу на мой домашний адрес, а также добавил, что теперь великому Шерлоку Холмсу нет надобности заниматься моей маленькой «проблемой одной трубки». Я сам ее решу, просто покинув это проблемное место.

Новость о моем уходе быстро распространилась по клубу, и я был удивлен, когда полдюжины членов клуба выразили сожаление по этому поводу, некоторые из них даже уговаривали меня остаться. Конечно, я не рассказал им истинную причину моего ухода. Даже швейцар и официант сожалели о моем решении, и я, признаться, почувствовал боль утраты, чего со мной не было, когда я покидал предыдущий клуб. В тот вечер на ужин я заказал отменного лосося — должен признать, что кухня в «Гиппократе» отличная, чего раньше я не замечал. Послеобеденный бренди тоже был высочайшего качества, и когда я откинулся на спинку моего любимого кресла, то осознал, что это было самое удобное место из всех мне известных. Я уже не удивился, когда, осушив стакан всего лишь наполовину, почувствовал, как мои глаза закрылись от удовольствия и я погрузился в долгожданный сон. Мне снилась жена, заботливо склонившаяся надо мной, я видел ее красивое лицо, она просила меня, чтобы я допил свой бренди и шел в постель. «Да», — с улыбкой сказал я ей и, едва проснувшись, потянулся за своим недопитым бренди, но какой-то человек в теплом пальто и войлочной кепке крикнул мне что-то, затем прошел через всю комнату и выбил стакан из моей руки; тот покатился по комнате, и в итоге хрусталь разбился, что было чересчур уж реальным, как для моего сна.

— Простите, лорд Пертви, — сказал мужчина. Его лицо с ястребиными чертами надвинулось на меня. — Я боялся, что в вашем стакане может находиться смертельный яд, возможно, древесный спирт. Один глоток сделал бы вас слепым или мертвым. Может быть, нам все же удастся определить содержимое по осколкам стакана, но гораздо важнее было спасти вашу жизнь.

— Кто вы, черт возьми? — выдохнул я.

— Меня зовут Шерлок Холмс, — ответил он. — Вы уже знакомы с моим другом Ватсоном, и я хочу извиниться за то, что не сразу уловил серьезность вашей проблемы. Ваша шляпа и детальный отчет, который вы дали доктору Ватсону, в итоге прояснили ситуацию.

— Моя шляпа? Вы это серьезно, сэр?

На его лице появилась хищная ухмылка.

— О нет, я не проследил историю всей вашей жизни! Мне известно только то, что вы в настоящее время проживаете в Кенсингтоне, недавно овдовели и скрываете свой королевский титул.

— Как вам удалось все это узнать? — спросил я.

— Это было элементарно, доктор. Сверху на шляпе был приличный слой штукатурки, а Кенсингтон — единственный район Лондона, где сейчас проводятся масштабные реконструкции. Тот факт, что вы не чистили свою шляпу уже несколько месяцев, говорит о неожиданной утрате заботливой женщины. И на случай, если вы не знали, — «Смит и Робинсон» всегда вышивает имя владельца под кожаной каймой шляпы. В вашем случае — «Его величество В. Д. Пертви».

— Я предпочитаю не использовать свой титул, — сказал я. — Мне кажется, это только отпугивает людей. Никому в клубе я не называл его.

— И тем не менее, — серьезно продолжил Холмс, — в ваших записях, где упоминается первая мертвая канарейка, вы указали, что миссис Моултон назвала вас «лорд Пертви», когда разбудила вас и сообщила о наличии картонной коробки. Откуда уборщице знать ваш титул, если вы от всех его скрываете?

— Действительно, — озадаченно произнес я. — Как же она узнала?

— Я отвечу вам, — сказал Холмс, снимая с себя теплое пальто и бросая его на спинку стула. — Это потому, что миссис Моултон узнала вашу фамилию! Это и вызвало у нее такие чувства, что она едва не убила вас.