Гон спозаранку

— Как бы ты со мной ни обращался, я всегда знал, что ты меня любишь.

Я совсем проснулся, и мысли у меня в голове как-то странно мешались. Радостно было от того, что с Мэйбл будто на лад идет, но в то же время Губкин голос и слова его как-то меня трогали и заставляли думать о нем. По-моему, людей вообще лучше понимаешь, когда сам счастлив, а не когда тебя что-то гложет. Получалось так, будто до того времени я о Губке, собственно, и не думал никогда. Хорошего он от меня ничего не видел, это я теперь ясно понял. Однажды ночью, за несколько недель до этого случая, услышал я, что он ревет в темноте. Оказалось, что потерял чужое духовое ружье и боится признаться. Спрашивает, что ему делать. А я засыпал уж, и мне одного хотелось, чтобы он отстал. Он продолжал приставать, ну я взял да и брыкнул его как следует. Это только один случай, который мне пришел на память. И я подумал, что, в общем-то, мальчишка он очень одинокий, никого у него нет. Стыдно мне стало.

Что-то находит на тебя такое холодной темной ночью, от чего человек, лежащий под боком, особенно близким становится. И когда разговоришься с ним, кажется, будто только вы двое во всем городе без сна лежите.

— Ты отличный парень, Губка! — сказал я.

И вдруг мне показалось, что из всех, кого я знаю, я его и правда больше всех люблю: больше любого из своих приятелей, больше сестренок, в некотором смысле даже больше Мэйбл. И так хорошо мне на душе стало, вроде как когда в кино грустную музыку играют. Захотелось показать Губке, что, в общем-то, я его очень ценю, и загладить как-то свое прежнее дурное с ним обращение.

В ту ночь мы много с ним говорили. Речь у него была торопливая, казалось, все это он долго-долго копил, чтобы когда-нибудь высказать мне. Сообщил, что собирается построить себе байдарку и что соседские ребята не принимают его в свою футбольную команду, и уж не знаю, что там еще. Я тоже разговорился, и такое это было приятное чувство — сознавать, что каждое твое слово он чуть ли не на лету ловит. Я даже ему про Мэйбл немножко рассказал, только я так повернул, будто это она за мной бегает. Он расспрашивал про учение в старших классах и прочее, и голос у него был возбужденный, и он по-прежнему говорил быстро-быстро, будто слова у него за мыслью не поспевали. Я уж засыпать стал, а он так и продолжал говорить, и я все время ощущал у себя на плече его дыхание, теплое и близкое.

Последующие полмесяца я много виделся с Мэйбл. И она так себя держала, что можно было подумать, что я ей не совсем безразличен. От счастья я просто не знал, куда деваться.

Но про Губку я не забыл. У меня в ящике письменного стола скопилось много всякого барахла: боксерские перчатки, приключенческие книжонки, плохонькая рыболовная снасть. Все это я передал ему. Мы с ним еще пару раз поговорили, и у меня было ощущение, что я только теперь его по-настоящему узнал. Когда у него появилась царапина через всю щеку, я сразу же понял, что это он до моей новой бритвы добрался, но я и слова ему не сказал. У него и лицо совсем изменилось. Прежде он поглядывал робко, будто боялся, что его вот-вот по голове шарахнут. Это выражение ушло. Лицо его с широко открытыми глазами, ушами торчком и постоянно полуоткрытым ртом выражало теперь удивление и еще предвкушение чего-то очень хорошего.

Раз как-то я хотел показать его издали Мэйбл и сказать, что это мой братишка. В кино в тот день шла картина про убийство. Я заработал у отца доллар и дал Губке четвертак, чтобы он купил себе конфет или там не знаю чего. На остальные я пригласил в кино Мэйбл. Мы сидели в задних рядах, и вдруг я увидел, что входит Губка. Он как только отдал свой билет, так и впился глазами в экран и даже чуть не растянулся в проходе, споткнувшись. Я хотел было подпихнуть Мэйбл, да засомневался, стоит ли. Вид у Губки был немножко дурацкий — идет как пьяный, не отрывая глаз от экрана. Очки он протирал подолом рубахи, и гольфы у него упорно сползали вниз. Так он и шел, пока не добрался до передних рядов, где обычно вся ребятня сидит. Я так и не подпихнул Мэйбл. Но подумал, что приятно все-таки, что оба они попали на картину на деньги, которые я заработал.

Так, насколько я припоминаю, продолжалось месяц или полтора. Меня просто распирало от счастья, и я не мог ни заниматься толком, ни сосредоточить на чем-нибудь мозги. Мне хотелось быть со всеми в хороших отношениях. Иной раз мне просто необходимо было поговорить с кем-нибудь. И чаще всего говорил я с Губкой. Он был счастлив не хуже моего. Раз он сказал:

— Знаешь, Пит, я больше всего на свете радуюсь тому, что ты мне как брат.

А потом между мной и Мэйбл какая-то кошка пробежала. Я так и не усек, что именно случилось. Разве таких девчонок поймешь! Переменилась она ко мне. Сперва я даже мысли не допускал, старался думать, что все это мое воображение, и ничего больше. Она вроде бы больше не рада была меня видеть. Стала раскатывать с этим, как его, футболистом, у которого желтая машина. Машина была точно под цвет ее волосам. Она укатывала с ним после конца занятий, заливаясь хохотом и заглядывая ему в лицо. Я прямо не знал, что и делать, и день и ночь только о ней и думал. Когда мне все-таки удавалось ее куда-нибудь пригласить, она держалась надменно и смотрела мимо меня. Тут на меня нападал страх, что у меня что-то не так: то ли я слишком громко топаю, то ли ширинка у меня на штанах не в порядке, то ли прыщ на подбородке выскочил. Иногда в присутствии Мэйбл в меня словно бес какой-то вселялся — лицо становилось наглое, я ни с того ни с сего начинал называть взрослых просто по фамилии и вообще грубить. А ночами сам себе удивлялся, что это на меня накатило, и думал обо всем этом, пока от усталости у меня не начиналась бессонница.

Сперва я до того переживал, что начисто забыл о Губке. Но позднее он начинал действовать мне на нервы. Вечно он ждал меня дома после школы, и вид у него вечно был такой, будто он хочет мне что-то сообщить или ждет, что я ему что-то скажу. На уроках ручного труда он смастерил мне полочку для журналов и как-то целую неделю откладывал деньги, которые ему выдавали на завтраки, чтобы купить мне в подарок три пачки сигарет. Будто не понимал, что у меня голова другим занята и что мне не до него. И каждый день одно и то же — возвращаюсь, он в моей комнате, вопросительно смотрит на меня, ждет. Я молчу, а то, бывает, обложу его, и он наконец-то уходит.

Я как-то потерял счет времени и не могу сказать с уверенностью: это случилось тогда-то, а вот это тогда-то. Начать с того, что я окончательно зашился, недели у меня сливались одна с другой, на душе был мрак, и мне было на все наплевать. Во всем была полная неопределенность. Мэйбл продолжала разъезжать с тем парнем в его желтой машине. Иногда мне улыбалась, иногда нет. Каждый день я слонялся по городу в надежде встретить ее. А она то разговаривала со мной почти что ласково, и я начинал воображать, что в конце концов все наладится и она заново в меня влюбится, а то вдруг начнет вести себя так, что, не будь она девчонкой, я бы, наверное, схватил ее за белую шейку и придушил. И чем стыднее мне было своей дурости, тем упорнее я бегал за Мэйбл.

Губка все больше действовал мне на нервы. Он все посматривал на меня с таким видом, будто хотел дать понять, что виноват-то я перед ним виноват, но он-де понимает, что скоро я исправлюсь. Он быстро рос и неизвестно с чего начал заикаться. Иногда ему снились кошмары, а то его вдруг начинало рвать после завтрака. Мать купила ему бутылку рыбьего жира.

А потом у нас с Мэйбл все окончательно рассохлось. Я столкнулся с ней по дороге в аптеку и предложил сходить куда-нибудь. Когда она отказалась, я отпустил какое-то ехидное замечание. Ну а она сказала, что ей до смерти надоело, что я ей проходу не даю и что никогда я ей не нравился, ни капельки. Она мне все это говорила, а я стоял и молчал. Домой шел очень медленно.

Несколько дней я просидел у себя в комнате. Не хотелось мне никуда ходить, не хотелось ни с кем разговаривать. Губка заглядывал ко мне и как-то странно на меня посматривал, а я орал на него, чтобы он убирался. Не хотел я думать о Мэйбл и потому сидел у себя за столом и читал «Технику для всех» или же строгал подставку для зубных щеток, которую еще раньше задумал. Мне казалось, что я довольно успешно выкидываю эту девчонку из головы.

Беда только, что по ночам человек над собой не властен. Это и привело к теперешнему положению вещей.

Понимаете, через несколько дней после нашего разговора с Мэйбл ночью я опять увидел ее во сне. Все как в первый раз, и я сжал Губкин локоть так крепко, что разбудил его. Он взял меня за руку.

— Пит, а Пит, что с тобой?

И вдруг я до того озверел, что чуть не задохнулся — озверел на себя, и на свой сон, и на Губку, и на всех на свете. Вспомнил, как Мэйбл унижала меня и вообще все, что было в моей жизни плохого. Мне вдруг представилось, что никто меня никогда не полюбит, разве что дуреха какая-нибудь вроде Губки.

— Почему мы больше с тобой не дружимся, как прежде? Почему?..

— Да заткни ты свою дурацкую пасть! — я скинул одеяло, вылез из постели и зажег свет. Он сидел посреди кровати, испуганно хлопая глазами.

А на меня накатило. Я уже больше не отвечал за себя. Думаю, в такую ярость можно впасть только раз в жизни. Слова так и сыпались — сыпались помимо меня. Только потом я вспомнил до последнего словечка все, что наговорил ему, и понял по-настоящему.

— Почему мы не дружимся? Да потому, что такого тупого болвана, как ты, еще свет не видал. Кому ты нужен! Я из жалости старался с тобой быть по-хорошему, а ты и вообразил невесть что!

Если бы я кричал или ударил его — это бы еще куда ни шло. Но я говорил медленно и раздельно, будто был совершенно спокоен. Рот у Губки приоткрылся, и лицо приняло обалделое выражение, побелело, и на лбу выступил пот. Он стер пот тыльной стороной ладони, и на мгновение рука его застыла поднятой, будто он хотел заслониться от чего-то.

— Ты что, ничего уж не понимаешь? Жизни вовсе не знаешь? Завел бы себе девчонку вместо меня и радовался. Хочешь совсем уж слюнтяем никчемным вырасти, что ли?

Меня занесло. Я перестал владеть собой, перестал соображать.

Губка замер. На нем была моя старая пижамная куртка, и из воротника торчала шея, худенькая-худенькая. Волосы на лбу были влажные.

— Что ты все липнешь ко мне? Неужели не понимаешь, что не нужен ты мне вовсе.

Впоследствии я вспоминал, как изменилось при этих словах Губкино лицо. Обалделое выражение постепенно сошло с него, рот закрылся. Глаза сузились, и кулаки сжались. Никогда прежде не было у него такого лица. Казалось, будто с каждой секундой он взрослеет. Глаза стали холодными и жесткими, таких я у ребятишек никогда не встречал. Капелька пота покатилась по подбородку, но он этого и не заметил. Он просто сидел вот так, не сводя с меня глаз, и лицо у него было жесткое и неподвижное.

— Ничего-то ты не понимаешь! Потому что ты слишком глуп. Не Губка ты, а Пробка!

Будто что-то во мне прорвалось. Я погасил свет и сел на стул у окна. Ноги у меня тряслись, и я устал до того, что мне хотелось реветь. В комнате было холодно и темно. Долго я так сидел и курил измятую сигарету, которая у меня, на счастье, завалялась. За окном во дворе было черно и тихо. Немного погодя я услышал, что Губка ложится.

Я не чувствовал больше злости, только усталость. Меня вдруг взял ужас — как я мог разговаривать таким образом с двенадцатилетним мальчишкой. Просто понять не мог, как это вышло. Решил, что вот сейчас подойду к нему и попытаюсь как-то все загладить. Но время шло, а я продолжал сидеть на холоде у окна. Силился придумать, что бы предпринять утром. Потом, стараясь не скрипеть пружинами, улегся в постель.

Наутро, когда я проснулся, Губки в комнате уже не было. А позднее, когда я хотел извиниться перед ним, как собирался, он только взглянул на меня своими по-новому жесткими и холодными глазами, и я не смог выдавить ни слова.

Это случилось месяца три тому назад. Все это время Губка рос просто с непостижимой быстротой. Он теперь почти одного роста со мной, и кости у него раздались и окрепли. Он отказался носить мои обноски и купил себе первые длинные брюки на кожаных подтяжках, чтобы не сваливались. Но это лишь те перемены, которые заметны каждому и объяснимы.

В нашей комнате я больше не единоличный хозяин. Он сколотил себе компанию, и эти ребята организовали клуб. Если они не роют окопы где-нибудь на пустыре и не играют в войну, то обязательно торчат у меня в комнате. На двери появилась дурацкая надпись, сделанная киноварью: «Горе тому, кто войдет незваным!» А под надписью скрещенные кости и какие-то там потайные знаки. Они смастерили радиоприемник, который регулярно каждый день извергает дикую музыку. Один раз, подойдя к двери, я услышал, как какой-то мальчишка шепотом рассказывает, что происходило на заднем сиденье в автомобиле его старшего брата. О том, чего я не расслышал, можно было без труда догадаться. «Вот чем она с моим братом занимается. Ей-богу, не вру — прямо в машине». На миг лицо у Губки сделалось озадаченным, почти прежним. Но потом оно снова стало холодным и жестким. «А ты что воображал, болван? Подумаешь, новость узнал!» Меня они не заметили. Губка начал рассказывать, что через два года собирается уехать на Аляску и стать там звероловом.

Но большую часть времени Губка проводит в одиночестве. Хуже всего, когда мы с ним остаемся вдвоем в комнате. Он разваливается поперек кровати все в тех же вельветовых брюках на подтяжках и молча лежит, уставившись на меня своим холодным, полупрезрительным взглядом. Я бесцельно роюсь у себя в столе и ничем не могу толком заняться, потому что мне мешают его глаза. А между прочим, мне надо заниматься. Если завалю английский, на будущий год мне не кончить. А я ведь вовсе не шалопай какой-то, и мне просто необходимо начать серьезно заниматься. Мэйбл больше нисколько меня не интересует, да и никто из девчонок тоже. Теперь все дело в том, что происходит между мной и Губкой. Мы с ним никогда не разговариваем, разве только при домашних, когда иначе нельзя. Мне даже не хочется больше называть его Губкой. Я обычно зову его Ричардом, разве что забудусь иногда. По вечерам я просто не могу заниматься, когда он сидит тут же в комнате, и потому обычно сматываюсь в кафе — курить и трепаться с другими ребятами, которые там вколачиваются без дела.

Больше всего на свете мне хочется, чтобы у меня на душе опять было спокойно. И жалко мне нашей недолговечной дружбы с Губкой — грустно и смешно вспоминать, если бы мне кто раньше сказал, что так будет, я б в жизни не поверил. Но все так переменилось, что мне теперь ничего уж не поправить. Иногда мне кажется, что, если бы мы могли разрешить это в хорошей драке, все пошло бы на лад. Только не могу же я подраться с ним, когда он меня на четыре года младше. И вот еще что — иногда под этим его взглядом я так и чувствую, что дай Губке волю, он бы меня убил.

Перевод М. Мироновой

Вирджиния Морикони

ПРОСТАЯ АРИФМЕТИКА

Женева, 15 января

Дорогой папа!

Ну вот я и возвратился в шкалу, и тоска здесь такая же, как всегда. Мой единственный друг Роналд Флетчер, тот, о котором я тебе рассказывал, больше не вернется в школу. Кто-то внушил его матери, что она зарывает в землю талант своего сына. — ведь у него такое фотогеничное лицо, и вот теперь он собирается стать актёром. Я очень удивило! когда услышал об этом, потому что единственное, что Ронни любил, — так это играть в баскетбол. Он очень застенчивый.

Долетели мы хорошо. То есть никого не пришлось выносить из самолета. Только вот опоздали мы на шесть часов, и нас забыли покормить, так что за четырнадцать часов мы успели здорово проголодаться, но, как ты говоришь, за те деньги, которые сберегаешь, когда летишь вторым классом, нужно быть готовым к некоторым жертвам.

Я сделал все так, как ты мне сказал, и, когда мы приехали в Айдлуайлд, я заплатил шоферу такси по счетчику и дал ему на чай пятьдесят центов. Он был очень недоволен, даже не хотел отдавать мой чемодан. Уж не знаю, чем бы все это кончилось, если бы в разгар спора к нам не подошел какой-то мужчина, который, узнав, в чем дело, дал шоферу доллар, а я взял свой чемодан и успел на самолет как раз вовремя.

Пока я летел, я все время думал об этом случае. И не пришел ни к какому выводу. Я знаю, я очень расточителен и сорил деньгами, и ты очень, хорошо сделал, что разъяснил мне это. Но, сколько я ни думал, как я должен был поступить, я смог себе представить только три варианта. Я мог вовсе не затевать спора с шофером такси и оставить ему свой чемодан, но ведь в этом случае нам пришлось бы снова покупать те вещи, которые были в чемодане, что обошлось бы в пятьсот долларов, не меньше, а это уж никак не назовешь бережливостью. Или я мог продолжать с ним спорить и опоздал бы на самолет, и тогда нам пришлось бы заплатить около трехсот долларов за новый билет. Или же я мог дать ему, кроме тех чаевых, еще двадцать пять центов, но ведь это, как ты говоришь, — сорить деньгами, чтобы пустить пыль в глаза. А как поступил бы ты?

Ну, в общем, я тут — с чемоданом, а это главное. Меня лшнилн прогулки на два следующих воскресенья, потому что я опоздал к началу занятий. Я пытался объяснить мсье Фришу, что я нисколько не виноват, если погода была нелетная и самолет опоздал на шесть часов, но он сказал, что предусмотрительные люди учитывают непредвиденные обстоятельства такого рода и вылетают заблаговременно. Но я не очень расстраиваюсь, потому что первые два воскресенья будут лыжные прогулки, а вставать в шесть часов утра — только для того, чтобы коченеть на морозе и испытывать всевозможные страдания — это всегда казалось мне бессмысленным, даже если спорт и необходим для развития, как ты говоришь. К тому же мы сэкономим двадцать семь долларов, раз я останусь сидеть в своей комнате.

И наконец, я хочу сказать, что у меня были очень хорошие рождественские каникулы, и я очень циню то, что вы старались сделать для меня, и я надеюсь, что не причинил вам много беспокойства. (Марта объяснила мне, что вам пришлось прервать ваш медовый месяц, чтобы взять меня на рождественские праздники, и я очень сожалею об этом, хотя я, по-моему, не виноват, что рождество приходится на двадцать пятое декабря, тем более что это все знают. То есть если бы вы хотели, чтобы ваш медовый месяц не прерывался, то вы с Мартой могли бы пожениться раньше или подождать, пока пройдет рождество. Или же ты мог прямо написать мне, чтобы я не приезжал, и я бы понял и не обиделся.)

Я постараюсь не тратить так много денег, как раньше, и буду записывать все мои расходы и посылать записи тебе. И я постараюсь не забывать об упражнениях для глаз и об упражнениях от плоскостопия, которые прописали мне доктора в Нью-Йорке.

Любящий тебя Стивен

Нью-Йорк, 19 января

Дорогой Стивен!

Благодарю тебя за большое письмо от пятнадцатого января. Я был очень рад узнать, что ты благополучно возвратился, хотя самолет и опоздал. Я не согласен с мсье Фришем, что предусмотрительные люди учитывают «непредвиденые» обстоятельства такого рода — теперь летать на самолете стало обычным делом, и служба эта налажена довольно четко, но ты не должен забывать, что швейцарцы, вообще говоря, самый педантичный народ в мире, и ничто не раздражает их так, как непунктуальность.

Что касается случая с чемоданом, я боюсь, что тут мы оба виноваты. Когда я говорил, чтобы ты дал на чай шоферу пятьдесят центов, я упустил из виду, что за багаж надо платить особо. Но, с другой стороны, ты должен был бы понять из его слов, что он просто хочет, чтобы ты заплатил точно по тарифу, то есть стоимость проезда плюс плата за чемодан, и поступить соответствующим образом. Но так или иначе все обошлось, жаль только, что ты, очевидно, не успел узнать имя и адрес того, кто тебя выручил — мы бы могли вернуть ему деньги и поблагодарить его за его доброту.

Я с нетерпением жду записей твоих расходов, и я уверен, что, когда ты будешь точно знать, сколько и на что ты потратил, ты сумеешь соразмерять желаемое и возможное, а это, в свою очередь, поможет тебе развить чувство подлинного уважения к самому себе. Как я уже говорил тебе, это ошибка многих — сорить деньгами, чтобы компенсировать внутреннюю неуверенность, и ты легко можешь убедиться, что какое-нибудь нелепое приобретение не придает человеку уверенности, а если этот человек к тому же не вылезает из долгов, то едва ли может рассчитывать на душевное равновесие. Месячного содержания, которое определено тебе, более чем достаточно, и если ты научишься сводить концы с концами, это будет значительным шагом вперед. Я горячо верю в тебя и знаю, что якорем спасения для тебя будут занятия, спорт и твои товарищи.

Что касается рождества, то тебе не надо благодарить и «цинить» то, что мы делаем для тебя. Важно, что ты хорошо провел время, и мне кажется, что нам всем троим было очень весело, ведь правда? Пока твоя мать не решит, где она будет жить, твой дом здесь, ты должен всегда помнить об этом. И хотя я женился второй раз, для тебя я все равно отец, и это самое главное. Марта тоже очень тебя любит и хорошо понимает все твои трудности. Возможно, ты этого не сознаешь, но Марта — твой друг, верный и надежный. Хотя, конечно, нужно какое-то время, чтобы привыкнуть и к новым понятиям, и к новым мачехам.

Пожалуйста, постарайся писать мне регулярно, так как твои письма значат для меня очень много, и еще, постарайся заниматься как можно лучше, ведь поступить в колледж становится у нас все труднее и труднее, и каждый год хорошие университеты осаждают тысячи абитуриентов. Обрати особое внимание на орфографию, Я понимаю, «непредвиденые» — трудное слово, но уж совсем непростительно писать «цинить» через «и». И не забывай об упражнениях.

Любящий тебя отец

Женева, 22 января

Милая мамочка!

В прошлое воскресенье я написал отцу, поблагодарил его за рождественские каникулы и сообщил, что благополучно вернулся в школу. Сегодня решил написать тебе, хотя ты сейчас и путешествуешь и, возможно, вовсе не получишь моего письма. По правде говоря, если бы нас не заставляли писать домой каждую неделю, я, наверно, вообще никому не писал бы. Я хочу сказать, что в таком месте, как это, рано или поздно приходишь вот к какой мысли: ты живешь своей жизнью, а у твоих родителей своя жизнь, и связь между вами потеряна.

Во всяком случае, я должен сказать, что папа был ко мне очень внимателен и Марта тоже. Они все заранее продумали, как провести каникулы мальчику моего возраста, и иногда мне приходилось нелегко, как ты можешь себе представить. А в конце каникул на школы пришел счет за первый семестр, где были записаны все дополнительные расходы, которые они разрешили нам сделать, и кажется, сумма намного превышала мое месячное содержание, и к тому же я приобрел в кредит массу вещей, которых совсем не заслужил. Так что произошла ужасная сцена, отец на меня очень рассердился, а Марта плакала и говорила, что если отец всегда относился ко мне по-человечески, то и я должен относиться к нему по-человечески и должен наконец понять, что отец не Рокфеллер и если он жертвует собой, давая мне возможность учиться в одной из самых дорогих школ в мире, то это не дает мне право сорить деньгами и доводить своих близких до нищеты. Так что я должен теперь начать новую жизнь и считать каждый грош и не делать никаких покупок, которые не соответствовали бы нашему уровню жизни.

Если не считать этого одного случая, они были очень добры ко мне и делали все возможное, чтобы мне было хорошо. Без тебя, конечно, было ужасно. Ведь это в первый раз мы не были вместе, и мне все как-то не верилось, что это действительно рождество.

Надеюсь, что у тебя все очень хороню — ведь тебе так нужно было отдохнуть. Напиши мне, пожалуйста, когда сможешь.

Горячо любящий тебя Стивен

Женева, 29 января

Дорогой папа!

На этой неделе я пишу тебе, потому что в прошлое воскресенье я писал маме. (Я уверен, тебе это не будет неприятно, потому что ты всегда говорил, что вы с мамой хотите одного — развестись как цивилизованные люди, чтобы мы все могли остаться друзьями.) Но мама не ответила на мое письмо. Возможно, она недавольна моей орфографией еще больше, чем ты. Я начинаю думать, что будет и проще и дешевле, если я вообще не буду поступать в колледж. И вообще я не понимаю, зачем так уж нужно образование.

У нас в школе произошел грандиозный скандал, который на всех нас произвел сильное впечатление. Одна девчонка, которой только шестнадцать лет, забеременела, и все знают, что в этом виноват учитель физики, редкий подонок. Мы все ждем, женится он на ней или нет, но пока она ходит расстроенная и ее исключили из школы. Она уезжает в пятницу.

Она мне всегда очень нравилась, и вчера вечером мы с ней долго разговаривали. Я хотел сказать ей, что, может, это все и не так страшно, моя мачеха, например, родит в мае, хотя замуж вышла только в декабре, и небо не обрушилось на нее и вообще ничего такого не случилось. Я думал, что, может, ей было бы легче — думать, что и взрослые ошибаются не хуже детей (если только ее можно назвать ребенком), но потом я решил, что, наверное, было бы нехорошо приводить в пример тебя и Марту, и ничего не сказал.

А в остальном у нас все как прежде, чувствую я себя хорошо,

Любящий тебя Стивен

Нью-Йорк, 2 февраля

Дорогой Стивен!

Хотелось бы думать, что твоя мама тоже «недавольна» твоей орфографией, но я уверен, что не в этом причина ее молчания. Она никогда не любила писать письма, и, возможно, теперь ей это еще труднее, чем прежде. Мы действительно, как ты пишешь, хотели разойтись как «цивилизованные люди» — ради всех нас, по развод очень нелегкая процедура для тех, кто имеет к нему отношение, и ты сам мог в этом убедиться. И если ты попытаешься на мгновение поставить себя на место матери, то поймешь, что ей нужно время я нужно побыть одной, чтобы решить многие важные для нее проблемы. Она, конечно, напишет тебе, как только вновь обретет себя, а ты должен набраться терпения и помнить, что она по-прежнему любит тебя.

И еще, если ты действительно сомневаешься, нужно ли тебе образование, я должен сказать: цель его — помочь тебе встать на ноги, когда ты станешь взрослым, и чего-то добиться в жизни. От незнания орфографии проще тебе не будет.

Мне нетрудно понять, почему ты провел параллель между твоей соученицей, попавшей в беду, и Мартой, которая ждет ребенка в мае, но сходство между этими двумя случаями только кажущееся.

Твоя соученица еще сама ребенок или, во всяком случае, была им, и совершенно напрасно переступила границы детства — ты, вероятно, и сам это понял теперь, когда с ней случилась эта неприятность. Марту, с другой стороны, едва ли можно считать ребенком. Она взрослый человек, отвечающий за свои поступки, способный нести ответственность и за ребенка, когда он появится. Кроме того, в отличие от «учитиля» физики я не подонок и отвечаю за свои поступки, а поэтому мы с Мартой поженились, и я сделаю для нее и ребенка все, что от меня зависит.

Кстати, мы подыскали новую квартиру, потому что в теперешней нам с мая уже будет тесно. Она как раз напротив твоей бывшей школы, у нас будет кухня с нишей — столовой, гостиная, две спальни, одна для меня и Марты, другая для маленького, и еще одна комната, которая будет твоей. Марта считает очень важным, чтобы ты, когда приезжаешь к нам домой, чувствовал, что у тебя есть своя собственная комната, и вот в основном благодаря ей мы и будем жить в такой большой квартире. В твое отсутствие эта комната может служить мне кабинетом, но перед твоим приездом мы будем убирать из нее мои книги, бумаги и все прочее. Еще Марта хочет поставить у кровати шелковую японскую ширму, которая тебе понравилась.

Пожалуйста, пиши и, пожалуйста, не забывай об упражнениях.

Любящий тебя отец

Женева, 5 февраля

Дорогой папа!

Мне хотелось бы сказать тебе одну вещь, и вот какую — без тебя я бы никогда не знал, что можно «развестись как цивилизованные люди». Это ты мне объяснил. А мне это всегда казалось страшно нелепым. То есть было бы куда лучше, если бы ты прямо сказал: «Я больше не люблю твою мать и хочу жить с Мартой» вместо того, чтобы утверждать, будто ты и мама собираетесь остаться на всю жизнь самыми близкими друзьями. Потому что сейчас дело обстоит так, что мама, возможно, думает, что ты ее еще любишь, и Марте должно быть неприятно предполагать, что ты еще не сделал окончательного выбора, а я уже совсем ничего не могу понять, хотя, конечно, все это не мое дело.

Ты огорчишься, когда узнаешь, что я какое-то время не смогу делать упражнения. Я не могу делать упражнение для глаз, потому что моему товарищу по комнате до того понравился мой стереоскоп, что он его разбил. (Правда, школьная медсестра считает, что, может быть, это даже и лучше, так как, по ее мнению, от возни со стереоскопом я стал бы косить еще больше.) И я не могу делать упражнения от плоскостопия, то есть не могу делать для обеих ног, потому что, когда в прошлую субботу украшал для танцев актовый зал, я упал со стремянки и сломал лодыжку. Так что я сейчас в лазарете, и школьный бухгалтер спрашивает, кому посылать счет хирурга — тебе или маме, потому что пришлось звать специалиста со стороны, так как наш школьный врач мало в чем разбирается. Вот на меня опять ушло много денег, и мне очень-очень жаль. Но если бы эта школа была хоть немного порядочнее, они купили бы приличное оборудование и не позволяли бы ученикам рисковать жизнью из-за сломанных стремянок. Ты мог бы об этом написать в бухгалтерию, если сочтешь нужным. Я не могу написать, а ты мог бы, и, возможно, это что-то и изменит к лучшему.

Девочка, с которой случилась такая беда, приняла слишком большую дозу снотворного и умерла. Я ужасно переживал за нее, я даже плакал, когда услышал об этом.

Жизнь — жистокая штука, правда?

Я согласен с тем, что ты сказал — она была ребенком, но я думаю, что и она это тоже понимала. Думаю, она поступила так, как поступила, потому что учитиль взрослый человек, и она решила, что поэтому с ней ничего дурного не случится. Ты, может быть, думаешь, что она была плохой или просто глупой и ей уже следовало кое в чем разбираться, но мне кажется, это не только ее вина, ведь в школе нас всех приучают полностью доверять учитилям.

Я очень рад, что вы переезжаете в новую квартиру, и я надеюсь, что ты не будешь переносить все свои книги и бумаги, когда я приеду домой, потому что это только лишний раз напомнит мне, сколько я причиняю вам беспокойства.

Любящий тебя Стивен

Нью-Йорк, 8 февраля

Дорогой Стивен!

Я могу написать тебе только очень короткое письмо, потому что завтра мы переезжаем в новую квартиру и мне нужно помочь Марте упаковать вещи.

Мы были страшно поражены трагической смертью твоей соученицы и очень жалели, что тебе пришлось пережить такое потрясение. Жизнь, бесспорно, может быть очень «жистокой» для тех, кто не научится жить.

Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, я тоже сломал себе лодыжку — я не залезал на шаткую стремянку, а играл в хоккей, — и было чертовски больно. Я до сих пор это помню и очень тебе сочувствую. (Я написал школьному врачу, чтобы узнать, сколько времени ты не сможешь ходить, и постарался убедить его, что тебе следует — и как можно скорее — заняться физкультурой. Счет хирурга пусть пошлют мне.)

Еще я заказал тебе другой стереоскоп, потому что упражнения, вопреки мнению школьной сестры, чрезвычайно важны для тебя, и ты должен свято выполнять их. Пожалуйста, отнесись к этому как можно серьезнее, даже если стереоскоп очень «ндравится» твоему товарищу по комнате.

Марта шлет тебе привет и спрашивает, какой подарок ты хотел бы получить ко дню рождения. Напиши нам, как срастается твоя лодыжка.