Слушайте звезды!

Куликов усмехнулся, но ничего не ответил. Ему стало совсем противно.

— Послушай-ка, — словно только догадавшись, сказал Николай. — А ведь я тебе помочь могу. У меня аппаратура фирменная, и тачка есть, если перевезти что надо…

«Хитришь, гад!» — подумал Куликов.

— Сам обойдусь, — грубо буркнул он.

«Да ничего страшного! — уговаривал он себя, спускаясь по бесконечной лестнице. — Ничего такого не произошло. Просто я воспользовался обстоятельствами. А почему бы не взять, да и не воспользоваться? Я же не собираюсь этим всю жизнь заниматься, плевать я хотел на этих деятелей. Он-то, бизнесмен, небось теперь за деньги показывать станет, а оригинальные кассеты — роскошь невероятная, он в три раза больше заработает. Пусть вот и делится. А что мне оставалось делать? Все равно кассеты возвращать. Выкручиваться как-то надо…»

Несколько ободренный этой мыслью, он принялся высчитывать возможные доходы. Он готов был даже сократить время своих собственных упражнений менбиа. «Положим, останется полтора часа, — думал он. — Если хирургическое вмешательство начинать в конце фильма, то ленты три за дежурство можно делать. А там — плохонький какой-нибудь видео, и к черту всех! Зато видео, свой, собственный! И фильмы настоящие… И все сразу изменится…»

Но на душе было скверно.

VI

В прихожей зазвонил телефон. Куликов бросил тузить спинку своего старого дивана, снятую и подвешенную на стене, и выскочил из комнаты. Когда-то, еще на первых курсах института, он занимался боксом, и небезуспешно. Были достижения, награды; он выступал за сборную института и в районных, и в городских соревнованиях. Однако потом он немного расслабился, пропустил тренировку, другую, в конце концов потерял форму и с досады занятия прекратил. Но теперь ему отчего-то подумалось, что стоит, пожалуй, привести себя в порядок — это поможет ему упражняться менбиа.

— Алло?

— Куликов? — просипел в трубке незнакомый и словно простуженный голос.

— Я у телефона, — несколько растерялся Куликов.

— Куликов! В понедельник вечером, в восемь ноль-ноль, тебя будут ждать в садике у рынка. Все понял?

— Кто, кто говорит?

— И не забудь кассеты. Коля — это не фирма! Афиноген даст больше. Понял?

— Какой Афиноген, какой Коля, какие кассеты! Что вы мне голову морочите?

— Приноси, приноси. Заплатим полтора куска за десяток.

— Не знаю я никакого Афиногена! — Куликов раздраженно бросил трубку на рычаг.

«Что за чертовщина? Что за Афиноген! — с беспокойством спрашивал он себя. — Откуда они знают про Николая, про кассеты? — Он вернулся в комнату и с размаху влепил удар в спинку дивана. — Этого мне еще только не хватало!»

Телефон зазвонил опять.

— Не ломайся, парень, не надо! Афиноген шутить не любит, понял? Так что в понедельник в восемь ноль-ноль…

Трубка противно загудела.

Куликов подумал, прикинул и решил не ходить. Была у него мысль: «А почему бы и нет? Если они согласны дать больше, то почему бы не воспользоваться?» Но он быстро с этой мыслью расправился. Не хапуга же он какой-нибудь, в самом деле! Он уже договорился с Николаем, тот производил впечатление человека интеллигентного, — это уже не так мало. А эти? Кто их знает? Какая-нибудь темная компания! И полезут еще в его дела, до Парса докопаются… Нет! К тому же как он потом с Николаем объясняться станет? Это же нечестно! Он сидел на диване и представлял разговор с Николаем, как он, Куликов, станет придумывать всякие увертки, лгать, отводя глаза. Противно! Поймав себя на чувстве неловкости, Куликов даже вскочил с дивана, весело попотчевал спинку «прямыми левыми» и с удовольствием посмотрел в зеркало. Он разом вырос в собственных глазах. «Нет, конечно, я не хапуга! — думал он с неожиданной радостью. — Хапуги щепетильными не бывают. А мне стыдно стало».

В среду после работы в парке было собрание. Куликов скучал на последнем ряду в небольшом актовом зале, думая только об одном: о завтрашней встрече. Зуд ожидания начинался у него уже за двое суток, все мысли упирались в Парса и в сканнер. Он тупо слушал начальников цехов, потом урывками — главного инженера: «Деталей нет, какой-то цех не укладывается в сроки…»; на выступлении профорга он заскучал совершенно и перестал слушать. Потом было совещание, его попросили остаться, даже несколько слов сказать попросили, и он даже говорил — что-то совсем уж бессмысленное. «Смешно! — подумал он. — Там где-то другие цивилизации, вещи фантастические придумывают, а эти все о трамваях и о трамваях».

Домой Куликов возвращался поздно. Давно уже стемнело, пошел мокрый снег, первый в этом году; фонари сумрачно блистали; неуклюжие приземистые деревья вдоль улицы с толстыми стволами и пучком редких веток на макушке кривились безобразно в мутном тумане. Под ногами хлюпало. Возле дома неделю назад вывалили кучу стройматериалов, да так, видно, и позабыли. Куликов свернул в темную подворотню, неуверенно нащупывая выбоины в асфальте. «Где-то здесь должна быть лужа» — вспомнил он. Неожиданно перед ним выросли две фигуры.

— Куликов? — спросил простуженный голос.

— Ну, я… — ответил Куликов, отступая к стене. — Что вам нужно?

— Поговорить с тобой только. Два словечка…

— Некогда мне, я тороплюсь, — пробормотал Куликов. «Худо дело», — подумал он и сжал кулаки.

— Послушай, дружок, тебя же предупреждали: Афиноген шутить не любит. Сегодня какой день?

— Да не знаю я никакого Афинргена! — Куликов прижал плечо к стене, быстро подставив бок. Резкий удар пришелся в бедро. Метили, видно, в живот. «Что ж, реакция не подвела. Может, пробьюсь», — с надеждой подумал он и резанул правой, целя в ближнего.

— Ого! — сказал тот хрипло с каким-то даже добродушием. — Мальчик порыпаться решил.

Они не торопились. Разошлись немного, совсем приперев Куликова к стене и отрезая ему пути к бегству. Попривыкшими к темноте глазами Куликов разглядел в руке у дальнего что-то похожее на дубинку. «Ну, громилы, приготовились ведь!» — подумал он с возмущением. Первый удар он отразил, но рука онемела враз, и одного из громил он на мгновение потерял из виду. Это и решило дело. Он и не понял, как оказался на земле, успел только скорчиться и принять новый удар плечом. Несмотря на занятия боксом, драться он не любил, и навыков обыкновенной уличной драки у него не было. Но бесконечные ленты-боевики кое-чему научили: он перекатился на живот, поджал под себя колени и рукой прикрыл голову. Другой уперся в асфальт и сделал попытку прыгнуть вперед, но не успел. Еще один сильный удар повалил его окончательно — в ту самую лужу, которую несколько минут назад он нащупывал в темноте. «Ну не убьют же, в конце концов», — успел он подумать и покорно, без движения скрючился в луже. Но они больше не били. Очевидно, это не входило в их планы.

— Афиноген шутить не любит! — снова услышал он сиплый голос. — Готовь кассеты, дурак!

Они ушли. Куликов с трудом поднялся во весь экран и стал счищать грязь с куртки. «Вот сволочи!» — думал Парс, лежа, словно спеленутый, в кресле со сканнером в руке. Бодрящие потоки воздуха скользили по его лицу, но все впустую. Одно лишь радовало Парса: то, что загодя вынул блок воздействия. Он не выдержал бы, помог Куликову, и пленка была бы испорчена. И пользы никакой — ведь это было уже, было — в прошлом.

VII

Время близилось к часу ночи. Возвращавшиеся на ночлег трамваи подходили один за другим. На улице подморозило, и холодный воздух от ворот добирался до уголка, где сидел Куликов, проникал в короткие рукава казенного ватника, за ворот, который Куликов пытался застегнуть и который то и дело расстегивался снова — мал ватник, и пуговицы через одну. Было зябко и неуютно. Но зато скоро, через час с небольшим, должен появиться Парс.

Петренко подошел незаметно и встал за спиной Куликова. Потом несмело прокашлялся.

— Я посижу тут, что ли? — робко попросил он.

— Посиди, — равнодушно ответил Куликов.

Кряхтя Петренко присел на низенький табурет. Сегодня он казался почти что трезвым. Щуплый, в таком же, как и у Куликова, старом ватнике, который висел на нем мешком, в старой, замасленной кепке, он, сам того, очевидно, не желая, возбуждал сострадание. Оба долго молчали, прислушиваясь к визгу трамваев и крикам рабочих, заканчивавших смену.

«Сколько ему лет? — неожиданно подумал Куликов. — Тридцать, сорок, а может, и все пятьдесят?» Он впервые рассмотрел вблизи лицо Петренко. Было оно землистого цвета, одна бровь чуть выше другой, один глаз обыкновенный, второй — узкий и как бы придавленный сверху.

— Слышь, Петя? — смущенно сказал Петренко.

Куликов всем своим видом изобразил глубокую задумчивость. Ему совсем не хотелось разговаривать. Да и о чем ему было разговаривать с этим хануриком? Если презирать Тиграшку и ему подобных у него еще хватало энергии, то на работяг вроде Петренко он просто не обращал внимания. К тому же он и думал сейчас о другом.

Петренко вздохнул и опять замолчал. Суета вокруг них еще больше усилилась: подходили последние трамваи. — Петь, а Петь? — проговорил Петренко.

— Ну что? — стараясь скрыть раздражение, отозвался Куликов.

Петренко выудил из кармана какие-то листки.

— Петь, будь другом, а? — Он принялся неуверенно мять листки в руках. — Понимаешь, я тут к Вальке сегодня заходил, к сыну своему. Ты не думай, он у меня — не просто… Он у меня в кружке, в математическом!

— Поздравляю! — усмехнулся Куликов. Петренко послушно усмехнулся в ответ.

— Я, понимаешь, нахвастался ему сдуру, что сам тоже когда-то… В общем, понимаешь, черт дернул! — Он несчастно развел руками.

— Действительно, черт дернул! — съехидничал Куликов. Петренко опять смущенно заулыбался.

— Петь, так может, посмотришь, а? Я ведь ему наобещал, как же я теперь…?

— Времени нет, — холодно сказал Куликов. — Занят я.

— Так ты не сегодня, завтра там или когда еще… Вид у Петренко был униженно-просящий. Куликову неожиданно стало неловко. Он отвел глаза в сторону. «Надо помочь человеку», — неуверенно подумал он. И хотя опасался, что над задачками ему придется еще попотеть, все же протянул руку и взял у Петренко листки.

— Ладно, давай ваши задачки. Только вот не знаю, когда удастся… У меня, видишь ли, голова нынче плохо работает. — И доверительно добавил, стараясь загладить свою прежнюю грубость: — Угостили меня вчера… по голове…

Куликову нестерпимо захотелось рассказать про вчерашнее, чтобы кто-нибудь, пусть хоть Петренко его выслушал и пожалел.

— Угостили? — переспросил Петренко.

— Ну да… Двое… Дубинками работали. — Он замолчал, невольно ожидая долгих расспросов и жалостливых соболезнований.

— Вот гады! — проникновенно сказал Петренко. Помолчал, потом добавил: — А у меня тоже как-то было такое. Железякой так съездили, что я потом два месяца в больнице провалялся. Операцию даже делали. Доктор-то старенький такой, говорил: «Смотри, Петренко, голову береги. Что случится, так враз на тот свет и отправишься». Вот так, парень! — Он гордо погладил пальцем бровь — ту, что опускалась над узким глазом. — Значит, берешь задачки? — спросил он снова.

Куликов бросил листки на стол. Он уже жалел о своей откровенности.

— Ты не думай, — совсем разошелся Петренко. — Я знаешь как здорово в школе учился. Один раз на эту, олимпиаду, ездил аж в другой город. Я и сам решить могу, если только мозгами хорошенько пошевелить…

«Правильно, — желчно подумал Куликов. — Так мне и надо! Нечего слюни перед всякими распускать… У него и без меня забот хватает».

— Ладно, — перебил он Петренко, — спать пора! Петренко послушно встал.

— Ну, я двинусь тогда, — сказал он, как-то сразу поникнув. Он опять стал похож на прежнего малоразговорчивого Петренко. Опустив плечи, он отправился в свою яму под трамваем.

Парк уже опустел. Верхние лампы погасли одна за другой, и теперь только над столом с телевизором и видеомагнитофоном оставался тусклый свет. «Посмотреть, что ли, видео?» — вяло подумал Куликов. Но без сканнера просмотр потерял теперь для него привлекательность. Куликов со вздохом взял со стола листки, принесенные Петренко. «Вот еще не было печали!» — подумал он с досадой. — Решать теперь какие-то задачи! Что ж делать? Придется, коли обещал». Скрепя сердце он попробовал первую и решил почти мгновенно. Это ему понравилось. Он принялся за другую и тоже без труда ее одолел. На четвертой или пятой он увлекся и ушел с головой в какие-то трубы, треугольники, велосипеды и паровозы. Особенно доняла его одна задачка, которая заупрямилась и не сдавалась ни в какую. Он вспомнил вдруг: ведь точно, именно над этой задачей он бился однажды, много лет назад, на городской олимпиаде школьников, наседал на нее изо всех сил, а она так и не поддалась. Воспоминание подстегнуло его. «Врешь! — думал он с веселой злостью. — Я тебя сейчас!..»

Тут он почувствовал, что уже не один на своем едва освещенном пятачке. Он повернул голову. Позади кресла стоял Парс и заглядывал ему через плечо. Куликов посмотрел на часы: четверть третьего.

— Я уже давно здесь, — спокойно подтвердил его мысль Парс. — Ты очень увлекся.

Своими чертами, холодными и безжизненными, Парс напоминал Куликову преподавателя, что читал в институте курс гражданской обороны. Тот был контужен на войне, и с тех пор его лицо навсегда осталось неподвижным. Даже ядерный взрыв, который он расписывал с такой любовью, вывесив целую галерею плакатов во всю стену, был бы, казалось, не в состоянии вдохнуть в него жизнь.

— Принес ленту? — спросил Парс. Куликов сунул листки в ящик стола.

— Я много лент принес, — ответил он. — «Знал бы ты, — подумал он, — чего мне стоят эти ленты!» Но искать сочувствия у Парса было еще более глупо, чем жаловаться Петренко.

— Ту, что во второй вечер смотрели. Где пустыня и корабль.

— А-а, — догадался Куликов, — «Белое солнце пустыни»? Принес. Свеженькую. И та есть, где ты конец подпортил.

— Ставь оригинал, — сказал Парс. — Сначала. Куликов послушно вставил кассету, уступил Парсу кресло, а сам уселся на табурет. В прошлую встречу Парс неожиданно вспомнил про этот фильм и заявил, что он ему понравился. А Куликов тут же сообразил: может получиться замечательная пародия, если поработать над ней основательно. И толкнуть ее можно будет подороже.

Парс в кресле походил на спящего: неподвижное лицо, ровное дыхание, закрытые глаза. Куликов смотрел в телевизор, нетерпеливо ожидая момента, когда Парс приступит к действию, и заранее восторгаясь. То ему казалось, что в фильме что-то уже начинает меняться — этого движения как будто бы не было — и он напрягался, всматриваясь в экран. То он вдруг понимал: нет, все идет по-старому. Прошел час. Куликов стал нервничать, но тронуть Парса не решался. Еще четверть часа. Куликову не сиделось на месте. Наконец фильм кончился, так и не изменившись. Куликов опять взглянул на часы. Теперь он ощущал одну только досаду: столько времени даром пропало!

Парс пошевелился в кресле.

— Что, никак сканнер отказал? — ехидно спросил Куликов.

Парс как будто не заметил иронии в вопросе.

— Хороший фильм, — сказал он. — Жаль такой портить.

— Так у вас там, оказывается, хорошие фильмы щадить принято? — не унимался Куликов.

— Нет, у нас этого не принято, — спокойно проговорил Парс, но Куликову показалось, что тень какой-то человеческой мысли прошла по его безжизненному лицу.

— Я дарю тебе его, — усмехнувшись, сказал Куликов. — Забирай и смотри, сколько влезет.

Парс покачал головой.

— Знаешь, что такое запрещенные переходы? Я могу взять с собой назад только то, что принес сюда.

Но Куликов не мог далее скрывать свою досаду.

— Эх, столько времени! Я тут бегаю, кассеты достаю, во всякие гадости влезать приходится… Ты думаешь, это просто — кассеты достать? Своей шкурой расплачиваюсь!

Ему стало вдруг до того жаль себя, что он совершенно позабыл о Николае и о деньгах, которые от Николая получил. Взахлеб, пересыпая рассказ негодующими восклицаниями, он выложил Парсу про вчерашнее. Неподвижное лицо Парса не выразило ровным счетом ничего.

— Хорошо вам там со сканнером! Одно развлечение! — распалясь, закончил Куликов. А попробуйте-ка по-настоящему в деле оказаться!

Парс молчал. Замолчал и Куликов. Было слышно, как снаружи ревет ветер, налетая на стены трамвайного депо.

— Ну что ж, — сказал наконец Парс. — Я, пожалуй, могу тебе помочь. — В его протянутой ладони оказался вдруг небольшой металлический цилиндр.

— Недавно я сделал открытие. Я бился над ним много месяцев, над этим цилиндром. Это новый прибор, который я создал на основе сканнера. Я еще не знаю, как я его назову. Пусть пока будет просто Прибор.

Куликов сразу успокоился и теперь зачарованно слушал Парса, не отрывая глаз от поблескивающего цилиндра.

— Раньше с помощью сканнера можно было проникать в человека, заснятого на ленте. Ты сам уже понял, что это значит: ты способен испытывать те чувства, которые испытал бы, случись в действительности подобное тому, что происходит на ленте. И еще ты можешь передавать на ленту свои боевые ментальные навыки. Этот прибор состоит из приемника и передатчика. Если ты зажмешь в ладони приемник, то для меня ты станешь словно человек на пленке. Я немедленно получу возможность передавать тебе все мои навыки в менбиа. В этом и заключается суть открытия: то, что я умею лишь ментально, ты способен будешь проделывать в действительности, в реальности, а не на ленте. Однако взаимодействие не захватывает чувств — здесь главное отличие прибора от сканнера. Ты остаешься абсолютно свободным, а я — я могу и не вспоминать о тебе, заниматься чем угодно на Земле или там, у себя. Просто ты автоматически получаешь все мое умение. Возьми, это приемник.

Парс протянул Куликову цилиндр. Тот взял, взглянул недоверчиво и наклонился, словно стараясь рассмотреть его получше. Когда он поднял голову, выражение лица было по-мальчишески восторженным. Потом он вдруг нахмурился, губы сжались, и восторг сменило какое-то мстительное торжество. Он крепко стиснул цилиндр в ладони.

VIII

Состояние, в котором находился теперь Парс: тревожные мысли и тягостное волнение, — это мало вязалось с тем образом, который существовал как во мнении о нем окружающих, так и в его собственных глазах. Парс всегда считал себя настоящим ученым, уравновешенным и хладнокровным; он привык ставить перед собой трудные задачи и решать их. В этом он видел смысл своей жизни. Ясному уму мешает беспокойное сердце. Занятия менбиа были искушением, на которое он пошел сознательно, желая закалить свои чувства. Но существовала еще одна, тайная причина.

В его семье «менбиа» было словом запрещенным. Парс еще помнил гневные проклятия покойного деда. А отец, стоило лишь разговору зайти о Трепсе, о сканнере или о тех, кто упорно не желал расставаться с этой игрушкой, холодно пожимал плечами и отворачивался, ожидая, когда тема иссякнет. Парса приучили презирать менбиа, и он его презирал.

Но однажды к нему зашел Фелс, товарищ детства — молодой ученый, которому также прочили блистательную будущность, и предложил просмотреть вместе фильм. Парс только поморщился. Но Фелс поставил ленту, и тут же у него в руках появился предмет дискообразной формы. Парс понял, что это и есть сканнер. Он равнодушно взглянул на экран. Там юноша с мечом шел на огромного великана. Великан размахивал чудовищной палицей с таким остервенением, что, казалось, шансов остаться в живых у юноши нет никаких. Но вот он увернулся раз, другой, с необычайной ловкостью подскочил к великану и… Парс пожал плечами, совсем как отец, и отвернулся.

— Я вижу, тебе это не по сердцу, — сказал Фелс, убирая изображение. И добавил ехидно: — Вот только я не уверен, что у тебя так получится, даже если ты и захочешь…

В этих словах, вероятно, и следовало видеть цель его неожиданного визита. Но уже в дверях он остановился и помахал сканнером.

— Кстати, — проговорил он, — на сегодняшний день это самый мощный сканнер на планете.