Искатель. 2004. Выпуск №7

— Не знаю, — так же тихо ответил Ростислав. — Насколько я помню, Освальд Ван, один из создателей Единой Теории инфрасубкварковых взаимодействий, покончил с собой именно здесь, на Титане, как только убедился, что теория полностью завершена и работать ему, в общем-то, больше не над чем. Так что не исключено…

Вторая створка дверей была снята с петель и прислонена к потрескавшейся белой стене.

Они вошли в огромный зал. Сквозь проломы в кровле сквозило зеленовато-серое небо, затянутое тонкой паутиной каркаса Купола. Пол в зале был снят, из полуразрушенных фундаментов, предназначенных для особенно громоздких физических установок, торчали изогнутые ржавые болты.

— Вот здесь я и должен был работать, — все так же тихо сказал Родников. — Я мечтал продолжить дело отца. Но он опередил меня. Еще когда я учился в школе, отец написал свою знаменитую статью, но работы здесь были прекращены гораздо раньше. Уже было ясно: ни один новый эксперимент не принесет никаких неожиданностей.

— Почему? Нам, помнится, говорили, что процесс познания бесконечен.

— С одной стороны, это так. С другой же… Каждая из Единых Теорий непротиворечиво объясняет все явления физического мира. Но способа определить, какая из них верна, не существует. Вернее, для проведения решающего эксперимента нужна энергия, сравнимая с энергией Солнца, или эксперимент должен длиться тысячи лет, чтобы вероятность нужного взаимодействия стала равна хотя бы тысячной доле процента. Но прикладным наукам совершенно все равно, кварки, партоны или суперструны являются кирпичиками мироздания, — ведь на уровне технологии ничего от этого не изменится. Последняя Нобелевская премия в области физики была присуждена как раз за доказательство того, что все Единые Теории, по сути, эквивалентны и никакая новая теория принципиально не способна описать более мелкие детали Мироздания, чем уже существующие. Более того, было доказано, что любая из них ограничивается тремя принципами — неопределенности, невозможности и неоднозначности. Это образно назвали «Стеной Трех Не». А значит, разрабатывать новые теории нет смысла. Вас, наверное, утомил мой рассказ?

— Незадолго до закрытия ускорителя моя мама вернулась на Землю. В этом зале она, наверное, не раз бывала. Жаль, что здесь все так разрушено. А то я могла бы представить, что мама где-то рядом, в соседнем зале. Я так соскучилась по ней…

Луиза взглянула на Ростислава влажными от сдерживаемых слез глазами так по-детски, так беззащитно, что он, не задумываясь о том, что делает, прижал девушку к груди. Впрочем, движение было обоюдным. Не поцеловать Луизу в сложившейся ситуации было бы просто невежливо. И даже, пожалуй, противоестественно.

Губы Луизы были ласковыми, горячими и удивительно нежными.

— Наконец-то ты решился, — прошептала она, словно кто-то мог их подслушать.

— У меня не было другого выхода, — честно признался Родников.

Луиза отпрянула было, грозно свела над переносицей тонкие строгие брови, но Ростислав снова начал целовать — лоб, глаза, щеки, краешки губ, склонился к высокой нежной шее…

— Если еще раз так пошутишь… — все еще сердилась Луиза. — Неужели ты до сих пор не понял, что нравишься мне?

— Я догадывался, но…

— Тебя отпугивал Дэв? Он хорошо справляется со своей задачей — отшибать слишком назойливых поклонников. Дэв мне как старший брат, понимаешь? И я во всем его слушаюсь. Почти во всем, — поспешно поправилась Луиза. — С кем целоваться — решаю я сама.

— Мне показалось, он без особого удовольствия отпустил вас… тебя со мною.

— Еще бы! Наши с ним отношения не вполне симметричны: Дэв все еще надеется, что когда-нибудь я стану его женой. Я очень люблю его. Без него после смерти отца мне была бы одна дорога — в стрип-бар. Но люблю я его как брата. Поцелуй меня еще раз, пожалуйста…

Ну вот, наконец-то. Крепким орешком ты оказался, пилот. Однако судьба всех расколотых орехов одинакова: их съедают. Не в буквальном, конечно, смысле, но… Но веревки из этих мужчин потом можно вить — любым способом. Ишь, как смотрит. Раньше глаза отводил, если случайно где встречались, теперь наверстывает упущенное. Смотри, смотри… Через пять часов ты помчишься на погрузку зондов — и возьмешь меня с собою! Я ведь так любопытна… На пирс меня, конечно, не пропустят, но с той последней площадки, на которой меня окончательно остановят, аппарель прекрасно видна. А большего мне и не нужно. Дэв будет работать с другой точки. У него обзор будет похуже, но… Объединенными усилиями…

Говори, пилот, говори. Я, правда, плохо понимаю, о чем ты чирикаешь, но состроить сочувственную рожицу мне совсем нетрудно. Я даже поцелуи твои выношу без омерзения. Что очень странно. После того рокового дня мне несколько раз во имя Учения приходилось целоваться, и каждый раз хотелось после этого вымыть рот с мылом. А сейчас… Даже интересно… Особенно, когда ты целуешь вот так, жадно и нежно одновременно.

Стоп. Пилот замолчал. Пора что-нибудь вякнуть и мне. О чем? Ну конечно, о любимой мамочке, которая когда-то, здесь работала. О том, какой необычной девочкой я была в детстве. Мне почему-то очень приятно ему это рассказывать. Может быть, потому, что почти не приходится врать. Или из-за того, что он так внимательно слушает? Жаль, завтра пилот улетит, и больше никогда… Ну вот, даже в глазах защипало. Хорошо, что он не догадывается, почему. Думает, что это из-за любимой куклы, про которую я только что ему поведала. Уж не влюбилась ли я? Глупости… Чего это он вдруг обниматься полез? А, чтобы утешить меня. Ну, давай, давай, утешай. Покрепче обнимай, покрепче. Чтобы я могла почувствовать все твое тело, такое большое и сильное.

Странно все-таки. Думала, хоть от этого-то станет противно. Но — аж ни капельки. Что, если я все-таки влюбилась? Как обычная баба? Нет, невозможно. Я только выполняю задание, и все. И все, слышишь?! Это я тебе говорю, тебе! То есть себе самой. Ну что, пилот, пора ехать? Лично мне уже давным-давно надоели эти развалины. К тому же сюда кто-то идет. Экскурсия какая-то, что ли? А, понятно. Будущие жители. Осматривают доставшуюся им Землю Обетованную. Или правильнее — Титан Обетованный? Значит, теперь уже целоваться… Можно, конечно, но как-то неудобно. И я, кажется, раздосадована этим. Вот новости… Так недолго и Учение забыть. А ну, повторяй немедленно: продолжение рода — искус дьявола; беременная женщина — игрушка демона; экзистенция трансцендирует в Ничто; человек — это существо, посредством которого Ничто входит в мир; бытие — это Ничто, а Ничто — само бытие…

Кар плавно и почти бесшумно скользил по туннелю, безуспешно пытаясь обогнать вереницу вспыхивающих впереди светильников. Ветер развевал темные волосы Луизы, и время от времени она отводила закрывающие глаза пряди.

Ростислав попытался обнять Луизу, но она, нахмурившись, решительно отстранилась.

— Не надо. Дэв наверняка выехал нам навстречу. Не нужно, чтобы он…

— Да-да, я понимаю, — поспешно согласился Ростислав.

Ничего он не понимает. То Дэв ей жених, то вроде старшего брата, то — не нужно, чтобы увидел… А сам… Тоже хорош. Начал ни с того ни с сего плакаться в жилетку: «В этом институте… продолжить дело отца…» И это называется — космодесантник! Впрочем, несостоявшийся. А с несостоявшегося — какой спрос? Все равно, он должен был побывать здесь. На всю жизнь запомнится, как целовался на развалинах. Это ведь все равно что на кладбище. Кощунство? Но он ничуть не жалеет. И даже не прочь туда вернуться, раз у Луизы появляется желание обнимать его только на руинах. Ишь, какая сердитая. И смотреть в его сторону не хочет.

— Я чем-то обидел тебя?

Луиза посмотрела на пилота в точности тем взглядом, каким когда-то — так давно! — почти мгновенно обольстила на «Лесной тропе».

— Нет. Нисколечко. Просто я о своем задумалась. Ты же знаешь, у красивых девушек проблем бывает намного больше, чем у дурнушек. Но мы, кажется, уже приехали. А что, разве Сатурналии начинаются сегодня?

— Да. Их начали на день раньше объявленного срока, чтобы все, улетающие завтра на «Деметре», тоже могли поучаствовать.

Кар выехал из туннеля, и Ростислав прищурил глаза: низкое багровое солнце светило прямо в лицо. По высокому небу плыли легкие белые облака, с одного края подрумяненные собирающимся на покой солнцем, а с другого уже темнеющие под взглядом приближающейся ночи. Вдали сквозь дымку проглядывали горы, удивительно красивые в этот теплый летний вечер.

— А вчера этот городок стоял на берегу моря, — удивилась Луиза. — Мы с Дэвом вчера были здесь, на экскурсии.

— В Атласе — самый большой имреал во всей Системе. Его смонтировали всего полгода назад, — объяснил Ростислав. — Поэтому среди переселенцев был такой конкурс.

Кар свернул на стоянку, поерзал туда-сюда, припарковываясь вплотную к другим электромобилям, распахнул дверцы. Ростислав и Луиза вышли в узкую улочку, застроенную маленькими двухэтажными домиками, перед каждым из которых был разбит крохотный садик.

— Значит, и в самом деле каждая семья получает свой дом? — спросила Луиза, обеими руками хватаясь за локоть Родникова. Он поспешно обнял ее за талию.

— К сожалению, нет. Здесь живет местная знать. Под другими куполами стоят обычные многоэтажки, суперимреалов их жители позволить себе тоже не могут.

Улочка очень быстро вывела их на площадь, видимо, центральную в Атласе. К ней сходились другие улочки, такие же узкие и живописные. По ним со всех сторон к площади стекались люди. Одеты они были настолько разнообразно, что Ростислав и Луиза почувствовали себя неловко: в своей стандартной, хотя и очень удобной одежде они явно выделялись на общем фоне.

Здесь были испанские вельможи в украшенных золотом камзолах. Широкие жесткие воротники вынуждали их обладателей высоко держать голову и взирать на всех с надменностью верблюда. Стройная индианка в спадающем красивыми волнами сари шла так, словно на голове у нее был наполненный водой кувшин. Маленькие китайцы в коротких брюках и рубашках навыпуск прятали лица под широкими соломенными шляпами. Высокие гречанки в однотонных туниках напоминали олимпийских богинь. Русская красавица в длинном, почти до пят, сарафане, величаво плыла рядом с чопорным англичанином в смокинге и цилиндре… И у всех на лицах были маски — черные, алые, синие, переливающиеся всеми цветами радуги, светящиеся. Атмосфера была наэлектризована: то здесь, то там слышались рискованные шутки, нервные смешки, приглушенные голоса.

— Почему все так возбуждены? — почувствовала общее настроение Луиза. — У нас тоже бывали карнавалы, но здесь какой-то жуткий ажиотаж. И смотрят они на меня так, словно… Словно я совсем голая.

— Сатурналии — самые главные в году праздники. Изнурительная работа, вечная нехватка всего и вся, надоевшая теснота в жилых многоэтажках — все забывается в эти дни! Без подобных праздников, без их мощной разрядки внеземные поселения просто не могли бы существовать.

Родников схватил с лотка проезжавшего мимо киб-разносчика две маски и протянул одну Луизе.

— Надень. Эти взгляды мне тоже не нравятся.

В маске Луиза была похожа на диковинную птицу с длинным черным клювом. Ростиславу досталась маска зайца. Поколебавшись мгновение, он решил тоже скрыть лицо. Входить в толпу сумасшедших с видом нормального человека — опасно!

Они двинулись вместе со всеми к центру площади. Здесь, рядом с фонтаном, лениво поднимавшим глыбы воды почти на пятиметровую высоту, была сооружена временная сцена. На ней уже творилось какое-то действо. Именно оно притягивало к себе все новые толпы людей.

Освещение вдруг резко изменилось. Солнечный свет померк, облака исчезли, и над головами собравшихся возник во всем великолепии Сатурн.

Гул восхищения пронесся над площадью.

— И небо свернулось, как свиток, — тихо проговорила Луиза.

— Время праздника выбрано так, чтобы Сатурн освещал его — в буквальном смысле — будучи сам полностью освещенным солнцем. И освещал, и освящал — в данном случае это равнозначно.

Они приблизились к сцене. На ней изображалось какое-то событие времен Древней Греции. Взрывы хохота доносились из толпы, плотным кольцом окружавшей сцену.

— И этот примитивный спектакль — единственное, чем славятся Сатурналии, которыми так усиленно заманивают на Титан переселенцев? — удивилась Луиза.

— Нет. Суть мистерий в другом. Разрядка достигается за счет…

Толпа вдруг взревела от восторга. Видимо, спектакль достиг кульминации. Луиза снова начала смотреть на сцену.

— Ой, да они же… совсем голые!

— Это вакханки. Сейчас они нападут на басилевса и его свиту.

Луиза сняла с лотка ближайшего киб-разносчика две баночки какого-то напитка, протянула одну Ростиславу, из второй, тут же открыв ее и приподняв маску, жадно отпила сама.

Родников тоже попробовал напиток. Он был прохладным и вкусным. И чем-то отдаленно напоминал запах газа, содержащегося в заряде морфера. Видимо, тем, что от него тоже было трудно оторваться.

— Сегодня здесь все бесплатно, я правильно поняла? — улыбнулась Луиза, вновь скрываясь под маской.

— Да, но боюсь, этот напиток…

— Он просто замечателен! Я никогда такого не пила! — развеселилась Луиза и, вновь приподняв маску, допила остатки. — Возьми мне еще баночку!

Родников схватил ее за руку и потянул прочь с площади.

— Куда ты меня тащишь? Я не хочу! — упиралась она. — Посмотри, что там делается!

Ростислав оглянулся. На сцене вакханки срывали одежду с изображавших испуг басилевса и его воинов. Вот одна из них, пышноволосая блондинка с высокой грудью, опрокинула басилевса на спину и тут же уселась на него верхом, словно амазонка на горячего жеребца. Толпа одобрительно взревела. Что-то промелькнуло в воздухе. Ростислав поднял голову. Туника бирюзового цвета, покачиваясь, медленно падала на мостовую. Сбросившая ее молодая женщина — под туникой у нее, как оказалось, ничего не было, — повиснув на шее у мощного мужчины в полумаске сатира, впилась в его губы страстным поцелуем. Сатир попытался было снять с женщины серебристую полумаску, чтобы увидеть лицо агрессивной «гречанки», но она, ударив его по рукам, начала стягивать со своего избранника полукомбинезон, изображавший звериную шкуру. Еще несколько женских нарядов взвилось в воздух.

Луиза ухитрилась на ходу сцапать с лотка попавшегося навстречу разносчика напитков еще пару баночек и бросить их в свою изящную сумочку, которая сразу же увеличилась в размерах.

Вбежав в ближайшую улочку, они остановились. Позади них бесновалась толпа, здесь не было ни души. Ростислав смотрел на Луизу, но лица ее не видел — и не потому, что его скрывала маска. Его взгляд притягивали плечи девушки, укутанные полупрозрачным сатисом, но еще сильнее — вырез блузки, приоткрывавший груди.

Невдалеке стоял брошенный кем-то — видимо, опаздывающим на праздник — кар. Не сговариваясь, они кинулись к нему.

— Ближайшая гостиница, — крикнул Родников, едва Луиза закрыла за собой дверцу. Кар плавно тронулся с места, свернул на боковую улочку…

Ростислав беспомощно взглянул на Луизу.

Она, сбросив маску, смотрела на него взглядом голодной волчицы. Потом, не спуская с пилота глаз, нажала клавишу регулировки наклона спинки кресла и медленно опустила ее до горизонтального положения. Руки ее бессильно лежали на обнаженных бедрах и не пытались прикрыть их юбкой с серебристой полоской по краю подола.

— Кар, временная остановка. Остановись! — хриплым голосом приказал Ростислав, медленно снимая маску. И, не дождавшись, пока электромобиль замрет, склонился над соседним креслом.

— Быстрее… Я не могу больше ждать… — прошептала Луиза, приподнимаясь, чтобы ему было удобнее снять с нее блузку.

— Я сейчас… сейчас…

Куда он меня ведет? Почему я иду за ним безропотно, словно маленькая девочка? Все словно в тумане. Единственное, чего мне сейчас хочется, — чтобы вновь повторилось то, что произошло в каре. Кажется, я сошла с ума. А как же Учение? Дэв убьет меня, если узнает. Не теряй головы и вообще возьми себя в руки. Через полтора часа вы оба должны быть на пирсе. Пилот такой же, как все мужчины. Да, такой же! И он вполне мог быть одним из тех, четверых. Ну, вспоминай! Янис, белокурый красавчик, отбивший тебя у трех подонков, заманивший играть в «попугайчики» и незаметно раздевший догола, и целовавший, целовавший, пока ты не раскрылась ему вся, не потеряла голову, и все было как в тумане, в точности, как сейчас, и ты кричала: «Люблю! Люблю!», пока он не сделал тебе больно. Глаза твои были закрыты, и что-то туго обхватило запястья, и ты подумала, это его руки, но это была лента. И когда красавчик, спаситель и любовь с первого взгляда, встал, ты не смогла дотянуться до одежды, потому что твои руки были крепко к чему-то привязаны, а над твоим беззащитным телом стояли трое тех самых подонков, которые напали на тебя и твоего мальчика и которых так лихо разметал «спаситель». Они стояли над тобой и смеялись, и поздравляли блондинчика, и ты ничего не понимала, пока один из них не начал раздеваться. Тогда ты закричала, но тебе заклеили рот пластырем, и он взгромоздился на тебя, и снова стало больно. Потом ты услышала свой голос: «Люблю! Люблю!» — и, открыв глаза, увидела себя саму и красавчика, склонившегося над твоими обнаженными бедрами. Оказалось, они снимали все кингол-камерой. И каждый раз, когда очередной подонок мучил тебя, ты слышала это свое «Люблю! Люблю!» и могла видеть в большом окне теркома Яниса и себя, глупую, доверчивую… нет, уже не девочку… Ну, хватит? Опомнилась? Наконец-то.

А этот «люкс» пошикарнее будет, чем на «Деметре». И гостиная почти настоящая, и спальня… Как манят эти простыни… Нет, надо идти. Сейчас, только вот… Пить очень хочется… Хорошо, захватила с собой баночку… Как он странно на меня смотрит. Взгляд его жадный и беззащитный одновременно. Словно я последние капли выпиваю в знойной пустыне. Нет, не жадный, а жаждущий. Жажда женщины и беззащитность перед этой жаждой — так? Какие горячие у него губы… А пальцы, наоборот, холодные. И робкие. Но они быстро смелеют. Противная блузка! Мешает. Быстрее, быстрее… Да порви ты ее, наконец! Может быть, лучше сразу закрыть глаза? А груди нужно целовать по-другому. Мой мальчик, мой милый мальчик, он… Ой… Так, оказывается, тоже… Пусть еще… Еще…

Ну вот, а теперь почему-то хочется плакать. Что он говорит? Гипертрофированная сентиментальность — побочное действие «Эликсира любви», и это название следует понимать буквально? Я давно об этом догадалась, еще по пути в гостиницу. Но не из-за эликсира я не смогла уйти. Пилот — вот в чем причина. Его губы, его руки… Ничего я не могла поделать со своим взбунтовавшимся телом, ничего! А если честно — я уничтожила бы всякого, кто посмел бы помешать нам! А потом, когда все в очередной раз кончилось и сладкий туман в голове немного рассеялся, оказалось, что уже поздно: Миссия началась. Но если бы мы даже ушли вовремя, как планировалось, — что из того? Для Миссии нужна ненависть, много ненависти, а я теперь чувствую — только любовь. К этому не похожему на других пилоту, к маленькой замечательной планетке по имени Титан и даже к этому номеру «люкс», где нам сейчас так хорошо. Конечно, Дэв разозлится, страшно разозлится. Особенно если в одиночку, без моей помощи, не сможет выполнить Миссию. Б-р-р-р! Даже подумать страшно, что тогда… Нужно будет придумать какое-то объяснение для Дэва. Никак не пойму: я что, уже не верю в Учение? Но тогда и деструктор в моих руках перестанет работать, Дэв не раз предупреждал об этом. Ну и что? Стану обычной женщиной, каких миллионы. Оказывается, не так уж плохо — быть обычной земной женщиной. Но только чтобы пилот был со мною.

Что-то его долго нет. Пойти поискать? Но не в таком же виде. Ага, вот его летная куртка. Хотя бы ее набросить на плечи. Стоп, что-то упало. Ну конечно, видеоки. Неизменный спутник человека чуть ли не с самого рождения. А ведь точно такие очки я уже… Не может быть! Да, точно такие же. И демон на оправе. Значит… Нет!

Да. Не лги самой себе. Да. Он — тот самый Проверяющий, которым вот уже полгода пугает тебя Дэв. И так называемая Миссия — это на самом деле Испытание, которое ты должна была пройти, чтобы получить посвящение в перфектарии. Те же, кто не прошел Испытание… Именно теперь, когда так хочется жить, просто жить, пусть даже во мраке, не освещенном светом Учения… Кажется, я совершенно его забыла. Бытие… Ничто… Трансцендирует…

Вот, он уже идет. С шампанским. Я должна немедленно выяснить, Проверяющий он или нет. Ну могли же очки случайно к нему попасть, могли?

Скажи, дорогой, сексуальное поведение кредентария тоже подлежит проверке?

Проверка есть проверка. Она бывает только одна. Зачем ты делаешь вид, что ничего не понимаешь?

Кто тебе дал розовые очки?

А теперь смотри на него, смотри! Пилот удивлен, что мне известно об этом, но и обрадован. Ну да, конечно, он надеется что-то узнать от меня. Нет, вначале пусть изложит свою легенду, а я пока придумаю свою.

Ну, и что показала встречная проверка? Ничего. То ли он все-таки Проверяющий, то ли нет. Не все ли равно? До утра далеко, а шампанское такое вкусное… И баночка «эликсира любви» у меня в сумочке еще есть.

Ну конечно, теперь ему страх как интересно, почему я испугалась, когда из его куртки выпали розовые очки. И он, видите ли, ждет объяснений. Не будет никаких объяснений. На вот лучше, выпей глоточек этого напитка. Нет, не откажешься. Из моих губ — не откажешься! И еще пару глотков. Остальное мне. Так что ты там спрашивал про розовые очки? Ах, потом. Ладно. А что сейчас? Ага, вот как. Очень ново и оригинально. По-моему, мы только этим и занимаемся. Даже поесть некогда. По-другому? Ну-ка, ну-ка… Конечно, интересно! Еще как интересно… Еще как… Еще… Еще!

Капитан Отто Стакс был вне себя от бешенства. Выражалось это в том, что он неподвижно сидел в кресле, сжав пальцами подлокотники, и пристально смотрел в окно.

Рейс был не совсем обычный. И не потому, что в двенадцати грузовых ангарах были смонтированы новые механизмы скоростной погрузки-выгрузки кислородных баллонов, проходившие на «Деметре» опытную эксплуатацию. Главное — зонды. Еще в кабинете Второго консула Космофлота Отто Стакс решил, что не будет спускать с них пристального взгляда от первого и до последнего мгновения. Но… Весь план рушился не в середине, не в конце, а в самые первые минуты Миссии. Потому что еще два часа назад здесь, у него в номере, должен был появиться претор и сообщить, наконец, в чем конкретно эта Миссия будет заключаться. Но претор не пришел. Запасного места встречи предусмотрено не было, о возможности опоздания гостя капитан был предупрежден. И вот Отто Стакс сидел в кресле, пытаясь утихомирить норовящие выйти из-под контроля эмоции, и вертел в руках пластинку из активного биополимера, размерами с половину визитной карточки, с зазубринами по краю. У претора, имя которого по соображениям сверхсекретности капитану не назвали, должна быть такая же. Но кингол-портрета претора Отто Стаксу тоже не показали. И теперь, если вторая крипт-пластинка попадет в руки тех, кто собирается помешать Миссии…

В дверь постучали.

Наконец-то!

Капитан резко встал, распахнул дверь. И опешил. Перед ним стоял мушкетер: голубой плащ, широкополая шляпа с пером, ботфорты, длинная шпага на шитой золотом перевязи. Ну и, конечно, роскошные усы. Верхнюю часть лица незнакомца скрывала черная металлическая маска.

Капитан усмехнулся. На улицах Атласа бушуют Сатурналии, лучший способ маскировки — экзотический маскарадный костюм.

— Отто Стакс?

— Собственной персоной.

Незнакомец протянул руку. Капитан в ответ протянул свою. Вместо рукопожатия они соединили ребрами свои ладони. Пластинки биополимера, лежавшие на каждой из них, медленно повернулись зазубринками одна к другой и соединились, словно разноименные полюса магнитов. Через секунду пластинка стала единым целым.

Гость попробовал пластинку на разрыв, посмотрел на свет, протянул ее капитану. Отто Стакс проделал те же процедуры. Пластинка была холодной: реакция опознавания требовала энергии.

— Шифр верен, — сказала Маска.

— Доподлинно верен, — отозвался капитан. — Проходите, присаживайтесь. Чай, кофе, тоник?

— Время торопит. Итак, как вас и предупреждали на Земле, я — претор Миссии. Вы, конечно, ожидаете, что сейчас я сниму маску и сообщу вам все подробности. К сожалению, этого не произойдет. Голос мой тоже изменен. У некоторых стен, как известно, есть глаза и уши. Вы, кажется, хотели что-то сказать?

— Я привык к большей пунктуальности. От нее иногда зависел успех и менее важных миссий.