Лисья нора

— Господи боже! — кричал дядя Боб. — В чем дело? Змея, что ли? Хью помчался вверх по холму навстречу отцу. Язычок колокола тренькал как-то по-особому.

— Папа, папа…

— Змея? — схватил его отец.

— Нет, нет!

Дядя Боб задыхался, он весь дрожал и побледнел.

— Почему ты звонил? Что случилось?

— Кен в овраге… И не может выбраться… Он бросился за лисой…

— За какой лисой?

— За лисой, которая украла бентамского петушка.

Подбежала тетя Кэт, задыхаясь, задавала те же вопросы, пока ее не перебил чересчур громко дядя Боб:

— Все в порядке. Оказалось, просто лиса. Утащила у Джоан петушка.

— О господи! — вздохнула тетя Кэт. Она поняла, что далеко не все в порядке.

— А что будет с Кеном? — спросил Хью. — Он бросился за лисой и застрял в ежевике. Знаешь, там, внизу, в овраге.

— Скоро вытащим его оттуда, — пообещал дядя Боб, — Далеко он залез?

— Не знаю.

— Стыдись, Хью! — Дядя Боб, разозлившись, начал спускаться с холма, но остановился и крикнул: — Я потерял тапочек! Разыщи его!

Тетя Кэт потрепала сына за волосы:

— Найди тапочек, Хью. Он жутко перепугался. Думал, что змея.

— Змея — это еще полбеды, — пробормотал Хью. — Кен в овраге.

— Какие глупости! Беги ищи тапочек.

— Но ведь он в овраге, мама!

— Хватит говорить глупости, Хью! — оборвала его мать. — Что особенного в этом овраге? Беги. Делай, что тебе велят.

С холма спустилась, всхлипывая, Джоан.

— Бедняжка Самсон. Он погиб из-за меня. Я не заперла курятник. Из-за приезда Кена я забыла запереть дверь. Я виновата. Я убила моего Самсона. — И тут, вспомнив про оставшихся после смерти Самсона двух его вдов, Далилы и Иезавели[3], она, зарыдав еще горше, со всех ног бросилась назад к дому. — О господи! — взывала она, — Прошу тебя, прошу…

Тетя Кэт кинулась вслед за ней, желая ее утешить, но остановилась, протянув руки.

— О боже… — вздохнула она, припомнив собственные детские переживания. — Слава богу, что я уже вышла из этого возраста…

Кен так и сидел, скорчившись, в лазе, который проложили себе животные в зарослях ежевики. Он боялся двигаться, боялся дышать, потому что при малейшем движении в него когтями вонзались колючки ежевики. У него было такое чувство, будто кто-то схватил его челюстями и держит. И тут раздался голос дяди Боба:

— Где ты, Кен?

— Здесь.

— От слова «здесь» мало толку, парень. Я тебя не вижу.

— Я здесь, — всхлипнул Кен. — Вот здесь. Не знаю где и не знаю почему. Ужас какой-то!

— Если ты не знаешь почему, то я уж и подавно не знаю. — И вдруг дядя Боб с силой втянул в себя воздух: — Господи, прости и помилуй! Как тебя занесло туда?

Кен всхлипнул.

— Ну и ну, парень, неужто ты именно там?

— Да, дядя Боб.

Дядя Боб с силой швырнул мотыгу на землю, с излишней яростью засунул рубашку в штаны и рывком застегнул пряжку на поясе. Потом, прислонившись к дереву, выдрал у себя из босых ступней пару колючек, пробормотал что-то себе под нос и, стиснув губы, тяжело задышал, раздувая ноздри. Появившаяся рядом тетя Кэт тотчас распознала эти симптомы: ее муж пребывает в прескверном настроении. Такое порой случалось по утрам.

— Где он? — спросила она.

— Вон там. Идиот, каких мало.

— Не сердись, Боб.

— Мне не раз доводилось видеть детей, попавших в беду, но такого случая я еще не встречал. Посмотри вон туда. Это что-то невероятное!

— Неужто он прошел по звериной тропе?

— Вот именно.

Тетя Кэт изо всех сил вглядывалась в кустарник, но Кена не было видно.

— Где?

И вдруг, точно так же, как это удалось дяде Бобу, она увидела босые ноги Кена. Кен в одной пижаме, сжавшись в комочек, сидел ярдах в семи-восьми от края кустарника, который заполонил весь овраг и на многие мили тянулся вниз по течению ручья. Кустарник этот представлял собой непроходимые заросли ежевики, вечнозеленого буша и папоротника высотой в десять, а то и в пятнадцать футов, из которых торчали кривые сучья огромных черных деревьев и похожие на колонны стволы башнеобразных эвкалиптов.

— Боб, — в смертельном испуге воскликнула она, — что же нам делать?

— Хороший вопрос! — усмехнулся он.

— Его надо вытащить оттуда.

— Это я и сам знаю, — огрызнулся он. Но тут же почувствовал себя виноватым и взял ее за руку: — Что-нибудь придумаем.

— Тише, — прошептала она. — Он может тебя услышать и испугается.

— Вытаскивать его оттуда, скорей всего, придется, вырубая одно растение за другим. Это займет много времени, может, целый день… Вот, везет же нам…

— Почему вы не вытаскиваете меня отсюда, дядя Боб? — тоненьким, дрожащим голосом спросил Кен.

— Не беспокойся, вытащим.

— Я хочу, чтобы меня вытащили сейчас.

— Придется тебе потерпеть, Кен. Ты сам понимаешь, в какой попал переплет. Нам надо вырубить проход к тебе. А на это потребуется время.

— Я хочу вылезти сейчас.

— Послушай, Кен, — вмешалась тетя Кэт, — пока нам не под силу добраться до тебя. Если кто-нибудь поползет вслед за тобой, то может тоже застрять. Все нужно делать как следует. Нам придется расширить лаз, а сделать это мы сможем, только вырубая один куст ежевики за другим и осторожно убирая их. Если мы начнем в спешке валить их один за другим, то можем причинить тебе вред. Если мы будем торопиться, кусты могут завалить тебя. Веди себя мужественно и спокойно. И старайся не делать никаких движений. Если будешь сидеть неподвижно и ждать, ничего плохого с тобой не случится. Понятно?

Кен ничего не ответил.

— Ты понял меня, Кен? — повторила тетя Кэт.

— Я весь в каких-то колючках, — захныкал Кен. — Кроме того, здесь муравьи и еще какие-то насекомые. Я хочу поскорей вылезти.

— Побудь тут, — прошипел дядя Боб, — и непрерывно разговаривай с ним. Постарайся, чтобы он не нервничал. Стоит ему распсиховаться, он раздерет себя на куски. Я побегу за инструментом. Постараюсь не задерживаться. Где Хью с моим тапочком?

Хью ждал отца на середине полянки.

— Нашел мой тапочек? — спросил дядя Боб.

— Нашел.

— Давай сюда. Как, по-твоему, мне его надеть, если ты стоишь так далеко от меня?

С испуга Хью попятился назад.

— Не нажимай на него, Боб, — тихо посоветовала тетя Кэт, — Хватит нам и одной беды. Подойди к нему сам. Ты же знаешь, дети боятся оврага.

Дядя Боб подошел, но, не утерпев, набросился на Хью:

— Ты что, взрослый мальчик или еще ребенок? Спустись туда сейчас же. Ты довел маму бог знает до чего, пока она не разрешила вам спать там. И она тебя предупреждала, она тебя предупреждала. Не знаю, что ты хотел доказать, но именно ты пожелал там спать, вот теперь тебе и придется расплачиваться. Что ты хотел доказать?

Но Хью только шмыгал носом и стоял в полной растерянности. Ничего он не собирался доказывать, просто хотел провести ночь в палатке. Так ли? К чему обманывать самого себя? Он хотел доказать Чарли Бэйрду, что у него хватит смелости спать там, хотя овраг совсем рядом. Хотел испытать, как в самый разгар ночи опасность заставляет кровь быстрее бегать в жилах. Он опустил голову.

— Ладно, а теперь, хочешь ты этого, молодой человек, или нет, — сказал ему отец, — а придется тебе провести весь день в овраге. Именно в овраге. Твой двоюродный брат там застрял. Ни вытолкнуть, ни вытащить его оттуда мы не можем, и пока я не придумал, что нам делать. Он может застрять там на несколько дней.

Дядя Боб надел тапочек и пошел вниз с холма. Он оглянулся, но Хью не двинулся с места.

— Хью! — заревел он.

Хью весь съежился: он не привык, чтобы на него кричали; и сейчас ему это не понравилось.

— Да, папа, — откликнулся он. — Иду.

И, плача в душе от страха, он впервые в жизни пересек полянку. Он не понимал, чем его так пугает этот овраг и почему от него шарахаются лошади и собаки. Только дикие звери жили в овраге, поэтому животные, которые дружили с детьми, боялись его. И родители этих детей тоже обходили его стороной.

Даже когда солнце стояло в самом зените, овраг оставался в тени, и эта тень западала в душу ребенка, заставляя его останавливаться, прислушиваться и оглядываться. Тень пугала: «Берегись!» Но возле запруды, еще до того как бульдозер выдрал кустарник, расчистил канал и вырыл рядом с ручьем огромную яму, которая теперь была до краев заполнена водой, всегда было хорошо. Тени там никогда не было, она начиналась в сотне ярдов ниже по течению. Взрослые ее почему-то не замечали. «Чепуха! — говорили они. — Глупости и ерунда!» Взрослые уже не помнили, что были детьми. Чарли Бэйрд сказал, что, еще когда его отец был маленьким, местные дети уже называли это место Лисьей норой, и тот, кто не боялся туда залезть, считался героем. Называлось это место Лисьей норой не потому, что там жили лисы, не из-за этого оно называлось Лисьей норой, а потому… потому… По правде говоря, никто не знал почему.

Кена, заставляя его дрожать от страха, приступом брали муравьи. Он окликнул тетю Кэт, только чтобы удостовериться, не ушла ли она.

— Я здесь, Кен. Не беспокойся. Все будет в порядке.

И тогда он задал ей вопрос, который беспокоил его больше всего на свете, больше, чем неудобное положение, больше, чем муравьи, больше, чем готовые вонзиться в него колючки:

— А чего так боится Хью?

— Только за тебя, милый. Только за тебя. Потому что ты там застрял. Потому что ежевика очень больно царапается.

Однако Кен имел в виду нечто иное.

— Тогда почему он боится слезть сюда?

— Он помогает дяде Бобу. Они готовятся вытащить тебя..

— Но он и до прихода дяди Боба, когда я его позвал, не захотел слезть сюда. — В голосе Кена снова появились слезы. — Я слышал, о чем вы говорили. Я знаю, что здесь есть что-то такое, чего все боятся. Западня, что ли?

— Да нет, Кен, нет. Ничего подобного. Как ты думаешь, позволила бы я вам здесь спать, если бы знала, что вас тут поджидает опасность?

— А Хью говорил совсем другое. Все почему-то говорят по-разному.

— Кен! Тебе нечего, бояться. Даю тебе честное слово. Только не двигайся, пожалуйста, потому что если начнешь двигаться, то оцарапаешься о кусты ежевики. Вот и все, что может с тобой приключиться. Ты ведь бывал у нас раньше. Ты провел в нашем доме немало дней. Разве с тобой здесь приключалось что-нибудь плохое? Такого быть не может.

Но Кен отнюдь не был в этом убежден и словам ее не верил. Хью был смелый и сильный, гораздо сильнее Кена, однако и он чего-то боялся. Как бы ни уговаривала его сейчас тетя Кэт, он не мог забыть того, что сказал ему Хью.

— Я хочу выбраться отсюда, — бормотал он, — мне здесь не нравится.

Но она его не слышала.

Близился восход; кругом все стало другим, а это означало, что вот-вот появится солнце. Серый цвет постепенно сменился золотым, бледно-золотым, и над вершинами деревьев, где кончались листья и начиналось небо, тоже проглянул блекло-золотой купол. Кен повернул голову — тихо, осторожно, уклоняясь от колючек — и увидел, что пятнышки золота появились и среди нависшей над ним уймы листьев, веток, сучьев, колючек и плюща. Он весь дрожал, и хотя изо всех сил старался унять эту дрожь, ничего у него не получалось. Руки и ноги тряслись, а зубы стучали, как в лихорадке.

«Я в западне. Я знаю, что я в западне. Мне никогда отсюда не выбраться. Как я здесь очутился? Я, должно быть, спятил, что ли?»

Тетя Кэт опять заговорила с ним, но он ее не слушал. Тихим монотонным голосом, каким женщины любят уговаривать малышей, она старалась успокоить его, но у нее это плохо получалось, потому что она тоже чего-то боялась. Он слышал страх в ее голосе, без конца повторявшем одни и те же слова. Говорила, говорила, а сказать ничего не сказала. Как бывает, когда поют колыбельную. Или как разговаривала со своим трехлетним сыном их соседка, когда он забрался на крышу и уселся там, спустив ноги, и все решили, что он вот-вот упадет и разобьется насмерть.

— Привет!

Это был Хью. Его голос.

— Ура! — сразу обрадовался Кен. — Наконец-то явился.

— Ага. Я пришел бы и раньше, но нужно было помочь папе найти инструмент. Как дела?