Живите вечно.Повести, рассказы, очерки, стихи писателей Кубани к 50-летию Победы в Великой Отечественной войне

— Сейчас все зависит от точности, — убеждал я ребят. — Точно расставить вехи, точно установить угломер и прицел, устранить влияние «мертвого хода» прицельных приспособлений и деления подводить к указателю всегда с одной и той же стороны. А командирам орудий проверить надежность крепления сошников, чтобы пушки не прыгали и не сдавали назад после каждого выстрела…

В пятом часу утра я вышел из блиндажа на воздух. Светало, туман заметно поредел. От духоты и напряжения меня слегка покачивало — кружилась голова, а глаза, казалось, были засыпаны песком.

Невдалеке спышались приглушенные туманом голоса и позвякивание металла. Я пошел на шум. Навстречу мне по мокрой тропинке двигались странные бесплотные тени с тяжелой поклажей. У одних мешки были заброшены за спину, другие несли их перед собой. Сейчас люди казались серыми, все на одно лицо.

Когда шедшие впереди поравнялись со мной, я с ужасом обнаружил, что это просо усталые женщины — старые и молодые, обутые в разбитые, облепленные грязью сапоги, закутанные в платки и ветхие полушалки. В мешках каждая из них тащила по два снаряда. Наверное, это были работницы расположенного поблизости табаксовхоза, на днях освобожденного нашими войсками. До совхоза еще можно было добраться машинами, а дальше дорог просто не существовало. Вот и вызвались женщины подносить снаряды на огневую. Надо!

В начале восьмого мой командир батареи и старший сержант из связи, еще не успевший сменить треугольнички в петлицах на погоны, прихватив автоматы и одну из недавно полученных пбртативных радиостанций РБС, пошли на запад и тут же растворились в тумане. Через сорок минут они сообщили, что поднимаются на к^кую‑то возвышенность. Нашей передовой не заметили. Либо не дошли, либо уже проскочили. При такой видимости — ничего хитрого.

Потом связь с ними надолго прервалась. Напряжение росло, хотя и тревожиться всерьез мы не имели оснований. Это были знающие, испытанные люди. Кроме того, их трофейные маскировочные костюмы с капюшонами, камуфлированные зелеными и бурыми разводами, удачно подходили под общий тон местности. Заметив наблюдателей на расстоянии, немцы свободно могли принять их за своих.

К тому времени туман начал окончательно рассеиваться, моросью оседая на землю. Наконец в трубке радиотелефона послышался голос комбата:

— Мы в десятом квадрате на высоте двести тридцать пять. Сидим в какой‑то яме. Старая воронка, что ли. Воды по колено. Здесь, на возвышенности, тумана нет. Видимость полкилометра. В северо — западном

углу квадрата посадки. Оттуда слышен шум прогреваемых моторов. Основного ориентира, который нам указали, в натуре не существует. Сохранились остатки ветряка, отмеченного на карте. Триста метров восточнее — скопление пехоты. Похоже, выдают завтрак. Тут поблизости стрелковые ячейки. И ход сообщения…

— Слушайте приказ, — ответил Русинов. — Будете корректировать огонь своей батареи. Сначала дадим сосредоточенный по посадке, потом перенесем его к центру квадрата по пехоте. В паузе постарайтесь уйти. — И передав трубку связисту, капитан поглядел на меня: — Ну, Абросимов, не подведи! Ты старший на батарее…

В девять двадцать после недолгой пристрелки пушки открыли огонь по лесопосадке. Корректировщики работали четко. Я держал постоянную связь с комбатом и по всему чувствовал, что наши снаряды нащупывают цель. Наблюдателям было видно, как в воздух вместе с землей летели доски и обломки блиндажного наката, как что‑то горело там и рвалось, как, ломая молоденькие деревья, из зоны артналета удирали бронетранспортеры.

Неожиданно комбат резко изменил прицел. Я посмотрел на карту и все понял: они вызывали огонь на высоту 235.

— Повторите данные! — закричал я в трубку.

— Все правильно, — ответил командир батареи. — Эти сволочи заметили нас. Прут — головы не подымешь. Да ты не сомневайся, свои снаряды нас не возьмут. Не зря наши бабы их на руках таскали.

Вероятно, нет командира, который бы внутренне не сопротивлялся такому решению, но в силу вступало железное слово «надо», и отвертеться от него не было никакой возможности. Теперь все зависело от наводчиков и старшего на батарее.

Не давая противнику прийти в себя, орудия перенесли беглый огонь к подножию высоты.

— Не нравится! — хрипел в трубке голос комбата. — Полезли по норам. Как крысы…

Я испытывал такое чувство, будто стреляю по самому себе. Это продолжалось до тех пор, пока огонь не был перенесен в центр квадрата.

Теперь в дело вступил весь дивизион. Заговорил бог войны! Дрожала земля, в ушах звенело, сладковатый пороховой дым щекотал ноздри, и от мокрых стволов пушек шел пар…

… Но все это случилось потом. Тогда же, в училище, в последние дни марта мы были озабочены исключительно вопросами личной свободы. Хотя бы на один — единственный денек.

— Никто не имеет права держать нас под замком, — кипятился Юрка Васильев. — Пусть немедленно дают увольнительные!

Но увольнительные не давали. И тогда первым по — настоящему взорвался тот, от кого мы этого меньше всего ожидали — наш помкомвзвода.

— Да гори оно все синим огнем! — стукнул кулаком по стене Сашка Блинков. — Я что, не человек? Мне что, в город не надо? Или, может, я набивался в помкомвзводы? В самоволку надо идти всем.

— Тогда вперед! — подхватил Витька ЗаклепеТико.

— Посадить на губу могут одного — двух, — развивал свою мысль Сашка. — Троих от силы. Весь взвод, однако, не посадят. Места не хватит.

— Точно! — поддержал его Юрка Васильев. — Да и какая же это самоволка, если приказом наркома нам присвоены командирские звания…

Невдалеке от казармы глинобитная стена под колючей проволокой имела удобную седловинку. Ею, надо думать, пользовалось не одно поколение курсантов, потому что глина в этом месте была отполирована до блеска. Однако сейчас этот путь был для нас неприемлемым, через него могли уйти незамеченными один, от силы двое. Кто‑то предложил отодрать фанеру на окне, которое выходило на боковую улицу. Попробовали — получилось. И даже не бросалось в глаза, если потом поставить фанеру на место. Эту операцию поручили дежурному по роте Боре Соломонику. Обратно уже по одному можно было возвращаться и старым, испытанным способом.

В самоволку пошли даже те, у кого в городе не было ни дел, ни знакомых. Я очень хотел встретиться с Таней, но совсем не был уверен, что она обрадуется мне. Вот уже две недели, как я не заглядывал в санчасть.

Все получилось глупо до смешного. Когда вечером меня вызвала Валя Румянцева, и мы стояли, беседуя, под деревом, возле проходной появилась Таня. Она шла на дежурство и, проходя мимо, сделана вид, что не заметила меня. Но я‑то знал, что заметила. Возможно, не так все было бы обидно, если бы между мною и Валей и в самом деле существовал тайный сговор. Я уже с первых слов догадался: меня она вызвала только потому, что вот так, прямо и откровенно пригласить Сашку ей было неудобно. Ох, уж эта логика влюбленных! Ставить меня в дурацкое положение удобно, а позвать того, кто ей действительно нужен, — извините, нет. Но чего не сделаешь ради близкого человека!

— Все беру на себя, милая Валя, — пообещал я. — Вы завтра же встретитесь с моим другом Сашей Блинковым.

— Получается как‑то нехорошо, — с сомнением покачала она головой, и ее теплые глаза все с той же

растерянностью поглядели на меня. — Неудобно, что он обо мне подумает?

— Неудобно курсанту становиться в строй с зонтиком, — ответил я. — А все, что естественно, то удобно. Ведь только что, вызывая меня, вы совсем не думали об этом. А тут…

К моему неожиданному посредничеству Сашка отнесся снисходительно. Он засмеялся, по обыкновению вытянув трубочкой губы:

— Я это, однако, знал еще тогда…

— Когда тогда?

— А когда ты мчался к проходной, как спущенный со сворки гончак. Только что голос не подавал…

Таня вообще не захотела объясняться на эту тему.

— Что ты, Женечка, переживаешь? — сказала она, глядя куда‑то в пространство. — Рано или поздно это должно было случиться. Просто я не думала, что все кончится так быстро.

— Таня, Таня, о чем ты говоришь! Все это не имеет к нам никакого отношения, — взывал я к ее благоразумию. — Это все из‑за Сашки Блинкова.

— Да, я не думала, что все пройдет так скоро, — твердила она, не в силах избавиться от своей навязчивой мысли. — Я не виню тебя. Ты совсем мальчик. Просто ты еще не дорос до настоящей любви. Об одном прошу, не приходи больше. Никогда…

И все‑таки я не мог не пойти к ней в тот вечер. Если слухи верны, может случиться, что мы больше никогда не встретимся.

После поверки, когда старшина Пронженко удалился в свою каптерку, мы развернули скатки и уложили шинели под одеяла, по возможности, придав им очертания человеческой фигуры. Потом, переодевшись в чистое обмундирование, по одному попрыгали через открытое окно на улицу, а Соломник быстренько замел следы — закрыл створки и поставил крашеную фанеру в оконный проем.

Опасаясь встречи с патрулями, я пробирался темными переулками. Из открытых дворов накатывал оглушающий аромат цветущих гиацинтов, и первые ночные бабочки роились возле редких уличных фонарей.

На мой стук Таня открыла не сразу. Наконец, я услышал, как звякнула цепочка.

— Кто там?

— Телеграмма, — тоненьким женским голосом пропел я.

Она быстро отворила дверь и замерла на пороге все в том же своем халатике и шлепанцах на босу ногу. И все та же лампа, затененная абажуром, горела на столе. Какую‑то секунду она колебалась, но потом лицо ее просветлело, она обняла меня и прижалась прямо на порожках всем своим сильным горячим телом.

— Ты сделал подкоп? — тихо спросила она и засмеялась.

— Нет, я пошел по другому пути — выломал окно.

— Дурачок, я сразу узнала твой голос.

Мы входим в комнату, и Таня усаживает меня рядом с собой. Ее чуть вздрагивающие пальцы касаются моего лба, моих бровей.

— Темно, — вздыхает она. — А я ведь так и не знаю, какого цвета у тебя глаза. Иногда мне кажется, что они карие, иногда — зеленые.

— Зеленые глаза у русалок.

— Вот пишут: глаза — зеркало души. А если меняется их цвет, то, значит, и душа меняется?

— Ничего это не значит, — виновато улыбаюсь я. — Меняться может только настроение.

— Хорошо, если бы так…

В этот вечер все повторилось как в первый раз, и в то же время все было по — другому. Я никак не мог простить себе, что за все эти недели не сумел ни разу вырваться к ней. Все хорошее, что дремало во мне, вновь проснулось с невероятной силой. И лишь горечь при мысли о предстоящ, ей разлуке слегка приглушала радость встречи.

Уже после полуночи мы пили настоящий чай, который Таня на что‑то выменяла Hci базаре. Здесь он был большой редкостью. А настольная лампа накладывала деликатную ретушь на Танино помолодевшее лицо. Маленькая Наташка так и не проснулась опять, и я вдруг подумал, что мне уже, возможно, никогда не придется ее увидеть. Оба раза я заставал ее спящей…

Обратно в училище я пробирался через тот знаменитый лаз. Зацепился за колючую проволоку и слегка порвал на спине гимнастерку. При моем приближении Антабка зашевелился у себя в конуре, и я испугался, что он залает. Но пес узнал меня, и по глухому стуку я догадался, что он виляет хвостом.

Стараясь не скрипнуть дверью, я прошмыгнул в казарму. Было тихо, у столика дежурного привычно горела неяркая контрольная лампа. Но Боря Соломоник встретил меня несколько неожиданно:

— Женя, быстренько переодевайся во что похуже и беги на губу. Это распоряжение капитана Грачева. Караульный начальник сидит при часах и отмечает время явки всех, кто был в самоволке. Утром будет докладывать. Там‑таки уже полвзвода насобиралось. — Боря горько вздохнул. — Мне приказано спуститься с мостика последним, хотя я совсем не капитан.

Я окончательно опешил:

— Скажи хоть, что тут произошло!

— А ничего не произошло, — уже потише стал объяснять Соломоник. — Пришел капитан в половине двенадцатого. Я доложил ему, сам понимаешь, шепотом, что рота отдыхает. Все благородно, курсанты спят, укрывшись с головой, и видят сны. И вдруг черт несет этого помкомвзвода Красникова. Идет на двор, таки в одних кальсонах. Только шинель набросил. Ну, посторонился, чтобы пропустить капитана, а сам за одеяло рукой — цап! Качается, вроде сонный. И потянул… Тут уж вся бутафория, как на витрине. Роту подняли по тревоге, устроили перекличку, и вот…

Я быстро сменил брюки и гимнастерку на рабочие и помчался в караульное помещение. Там моему приходу не удивились и ни о чем не спрашивали. Начальник караула по — деловому отметил в списке против моей фамилии время явки, а разводящий, сняв с меня ремень, повел через коридор в камеру с зарешеченным окном, которое до сих пор я не имел удовольствия наблюдать изнутри.

Все это было ужасно глупо, разбирала досада, но обитатели гауптвахты приветствовали меня таким жизнерадостным ржанием, что от души сразу отлегло. Тут явно никто не собирался вешать голову.

Ребята как ни в чем не бывало делились своими впечатлениями о проведенном вечере. Все были возбуждены, и спать никому не хотелось. Угомонились только под утро. В довольно просторной комнате набилось столько народу, что караульные вынуждены были притащить из казармы несколько матрасов и расстелить их прямо на полу, потому что на нарах места всем не хватило.

Рано утром нас по очереди стали выдергивать на допрос к командиру батальона, который, точно в гоголевском «Ревизоре», тщетно пытался установить, кто же первый сказал «Э!».

Потом нас поочередно посетили командир роты и лейтенант Абубакиров. Чижик выглядел очень расстроенным. Он все время сокрушенно качал головой:

— И как вас угораздило? Эх, дела — делишки…

Я давно заметил, что это любимое присловье в зависимости от обстоятельств могло иметь у Чижика множество всевозможных оттенков…

Абубакиров был, как всегда, непроницаем. Он выслушал наш рассказ, но искать инициаторов самоволки не пытался. Он только посмотрел на Сашку, который, потупившись, стоял у двери, и вздохнул:

— Ну и помощничка я себе выбрал…

— Так это же не его затея, — шмыгнув носом, вступился Витька.

— Виновных не ищу. Если бы мне удалось найти зачинщика, я бы считал, что вся моя наука пропала даром. За все отвечает взвод!

— Товарищ лейтенант, — обратился Соломоник, — а что же с нами дальше будет?

— Ах, это вы, — повернулся к нему Абубакиров, — в чужом пиру похмелье? Не знаю, не знаю… Будущее ваше туманно, господа…

В течение 1 апреля на фронтах существенных изменений не произошло.

Из сводки Совинформбюро

Иван ВАРАВВА

ПОЕТ ПОЛКОВАЯ ТРУБА

Товарищ, товарищ! Опять ввечеру Я вспомнил бои и походы. Горят под Кущевкой хлеба на ветру, Горят наши лучшие годы. Идем мы по хмурым, пустым городам, По селам, войной разорённым, — Юнцы, возмужавшие не по годам Под воинским стягом червонным. Идем мы в лучах пятикрылых зарниц — Бойцы двадцать пятого года, Ребята из дальних и ближних станиц, — Особой чеканки порода. Ряды наши вражьи осколки секли, Свинцовые пули косили На всех горизонтах планеты Земли, На всех перекрестках России. И я среди поля, средь русских берез, Как делают это солдаты, Врагу — чужеземцу возмездие нес В спрессованном громе гранаты, И я, как ровесники, падал, вставал, Не раз на снегу умирая. И пулю в патронник пустой досылал, И ненависть отчего края! Мы вышли из битвы тяжелой и злой, В живых оставалось нас мало, Когда наша юность над Эльбой — рекой Зарю на штыках колыхала. Товарищ, поет полковая труба, Напомнив бои и походы. Я вижу: горят под Кущевкой хлеба, Горят наши лучшие годы.

ДBE ЖЕНЫ

Ох и славные ж девчата, Настоящие друзья — Наша Ната из санбата И радистка Шаргия. Кинут на руки шинели: — Ой ты, матушка моя, Нам шинели надоели. Шел бы, парень, к нам в мужья! Был я хлопец деревенский — Очень молод и несмел. От причуды этой женской Заикался и краснел. Извиненья слал культурно Под прицелом старшины. И куда такому дурню Две красавицы жены?! — Вы, девчонки, как хотите, Наше дело — сторона. Шутки в шубках не шутите — Над землей гремит война. Кто с ружьем, кто с пушкой дружен. А подружки за свое. Нарекли солдата мужем, Перештопали белье. Напевали, хорошея, Про вишневый цвет зари. И таскал на тонкой шее На троих я сухари. О хозяйстве небогатом С этих пор не забывал: Три семейных автомата Драил, диски набивал. Даже щеткой из овчины Чистил обувь для подруг, Как порядочный мужчина И внимательный супруг. …На пол в хате, сном сраженный, Взвод валился наповал. С двух сторон ютились жены, Посередке — я вздыхал. Шелестел под плащ — палаткой — Был ни мертвый, ни живой. Ветерком дышала Натка, Шаргия — ковыль — травой. Спали женушки — голубки Под глухой метельный звон, И до утренней побудки Сторожил я этот сон. А потом под Белостоком В разомкнувшемся строю Натку ранило жестоко И порушило семью. Я шептал: — Не плачь, голуба! — Докторов на помощь звал. В холодеющие губы В первый раз поцеловал. Не сберег… А Шарги вскоре, Под салют победных гроз, Вышла замуж за майора, Не шутейно, а всерьез! И вернулся я до хаты Над серебряным Донцом Вроде парнем неженатым, А по честности — вдовцом. Ох и славные ж девчата, Совесть, молодость моя, — Были Ната из санбата И радистка Шаргия.

КАВКАЗСКИЙ ПЕРЕВАЛ

На Кавказском лесном перевале Бой кровавый в скалах не стихал: Егеря обгорелые брали Наш кремневый крутой перевал. Били густо из ружей и пушек С той и этой слепой стороны, В рукопашной калечили души — Егеря и Отчизны сыны. И штыки у стрелков поломались, И патроны в обоймах сожглись… Кто остался в живых — Сосчитались, По своим сторонам разошлись! От пальбы — и косуль, и оленей В той поре отворачивал страх, Беспризорные хищные тени Раздвигали кусты на горах… Одинаково — белые кости И германцев, и наших славян Обнажились в корнях жимолости, Уложились в сыпучий курган. А над ним колыхаются ели И в иголках стоят три сосны, — В память горной свинцовой метели Беспощадно глухой старины! И каштаны, и спелые груши Опадают в траву среди скал… И свои, и германские души Стерегут голубой перевал. А на гребне казбекских кордонов — Снег и лед, и реликтовый лес Заметают надежды тевтонов… И восходит цветок эдельвейс.

СИНИЦА

Мы возвращались в дальний тыл, Солдаты армии Чуйкова, По следу грома боевого, По свежей памяти могил. Кругом зеленая трава Покрыла щели и бойницы, Где светлогрудая синица В стволе орудия жила. Был полдень солнцем осиян, Во все концы — земля большая Дышала силой урожая В нее заброшенных семян. По флангу нашего полка Земля атакою примята. Из жерла пушки синичата Все просят, просят червячка. Синице этой повезло: Где ни кустарника, ни дуба, Дыра в тяжелой пушке Круппа — Как настоящее дупло! Металл добыт в коре земной… Природа мудро порешила: Коль смерть несет он и могилы, — Пусть будет прежнею землей. Звенела птица: «Тень да тень», Взлетев на ржавый пушки хобот, Солдат на родину торопит Веселый, белобровый день.

СТАРАЯ РАНА

Снова старая рана открылась, До рассвета я глаз не смыкал. А как в небе заря засветилась, На больничную койку попал. — Стойте, доктор, меня не вяжите, Я не стану, не буду кричать. Как в минулом бою, прикажите: Будет больно — сумею молчать. Я считался бойцом терпеливым, — На войне не всегда нам везло, И железо с лиловым отливом Утомленное тело секло! Оттого и палата двоится, А по коже — холодная дрожь, Как увижу больничные шприцы, В серебре хирургический нож… Билось небо, жгутами свивалось Средь тягучей, больной тишины. Мне германская пуля досталась От последней Великой войны.

ВОЕННЫЙ ХЛЕБ

На пепелище, на кострище, Где клен от пороха ослеп, Вживая в землю корневища, — В награду людям вырос хлеб! У колосков зернисты донца И в стеблях соки горячи. Как у полуденного солнца, В колосьях колкие лучи. И солнцем меченые руки — Грубы, шершавы и черны От нивы, взятой на поруки, От лемеха и бороны…