Штрафники 2017. Мы будем на этой войне

Жара раскалила вагонзак [4], как сковородку. Народу набили битком: этапировали не только Гусева и других офицеров, но и ранее осужденных гражданских, уже отбывавших срок и согласившихся на отправку в штрафбат. Судя по тому, что в вагон едва сумели затолкать всех этапников, таких желающих набралось немало. Да и кто откажется скостить себе срок, заменив несколько лет всего шестью месяцами?

Никто не верил, что гибнуть нынешние штрафники будут точно так, как и во время Великой Отечественной. Не те времена.

Не верил и Павел. Что там какие-то шесть месяцев? Это не в камере сидеть, когда время, кажется, стоит на месте.

На войне, которую многие не принимали всерьез, эти месяцы пролетят, и не заметишь. Конечно, на военной карьере придется поставить крест, что ж делать… Но на этом жизнь не заканчивается.

И разговоры среди «пассажиров» велись исключительно мирные: о бабах, выпивке, корешах. Многие, воодушевленные коротким сроком наказания, открыто строили планы на будущее.

В вагоне было душно и тесно. Постоянный дым от курева, потные вонючие тела. Спать приходилось сидя, периодически меняясь с нижних на верхние полки, где можно вытянуться во весь рост. Правда, лежали по двое. С очередью в туалет – один на весь вагон – просто беда.

Куда везут, не знали. Глухие «намордники» на окнах со стороны коридора и маленькие обрешеченные слепыши в «купе» на уровне второй полки не позволяли рассмотреть названия мелькавших станций.

«Купе» отделены от коридора не обычными дверьми, а решетками от пола до потолка – чтобы конвойные могли все видеть.

Поезд очень часто подолгу стоял. Бывало, вагонзак перецепляли от одного состава к другому.

Так, медленно и мучительно, проползли семь суток. Нервы у сидельцев не выдерживали, то и дело вспыхивали скандалы и драки.

В «купе» Гусева натолкали разжалованных офицеров. Но бывшими они себя не считали. Привыкшие к тяготам и лишениям люди не опускались до скотского состояния, потому у них все было спокойно. А вот отношение к ним со стороны конвойных, напротив, оказалось сволочное: привыкшие к чужой подлости и низменным страстишкам зеков, конвойные вели себя по-свински, мол, хлебните, офицерье, дерьма полной ложкой.

И в то же время с зеками они чуть ли не заигрывали. Правда, далеко не со всеми. Только с наиболее авторитетными.

До разжалованных офицеров частенько доносились разговоры охраны и таких сидельцев. Кое-что удалось разобрать. Стало понятно, везут их к Красноярску. Там совсем дела плохи, кровь уже льется всерьез: война полыхнула по-настоящему.

Впрочем, все знали, что и в Москве уже кипят уличные бои, совсем как во времена Красной Пресни. И толком не понять, где чья власть и кто какие территории контролирует.

Гусева известие о том, что их везут к Красноярску, в какой-то степени порадовало. Он там родился и рос, пока мать во второй раз не вышла замуж и вместе с сыном не перебралась к мужу в его город, где Павел окончил школу, военное училище, и служил, пока все не полетело кувырком.

А может, так предначертано судьбой? Родной город не отпускает надолго и желает возвращения блудного сына, пусть даже такой ценой?

Павел не знал.

Отголоски войны в их жизнь ворвались ночью.

Монотонно стучали колеса, вагон покачивался, люди клевали носами… И вдруг все со страшным скрежетом и грохотом полетело кувырком, погас свет. Этапники падали друг на друга, крича от боли и страха.

Гусева несколько раз больно приложило, кто-то налетел на него.

Давка, вопли, стоны, скрежет…

Его изрядно придавило телами; руками и ногами не пошевельнуть. Воздуха не хватало, он едва не потерял сознание.

Стоны и вопли разрывали нутро вагонзака. Еще страшнее становилось от понимания, что со всех сторон лежат мертвецы, и ты буквально погребен под их кучей.

Продолжалось это мучение долго. Павел задыхался и проваливался в тяжелое забытье, возвращался в реальность и понимал, что все еще находится в прежнем положении.

Наконец кто-то открыл решетку их «купе» и, посветив фонариком, спросил:

– Есть кто живой?

– Есть, – полузадушенно отозвался Гусев. – Помогите, прошу…

– Потерпи. Сейчас вытащу.

Неизвестный начал растаскивать тела и помог Павлу выбраться на волю. Луч света от фонарика в руках спасителя, в котором Гусев опознал одного из конвойных, блуждал хаотически, почти не преодолевая темень.

По всему вагону разносились тяжелые и болезненные стоны.

Конвойный приказал всем уцелевшим выбираться наружу.

Там выяснилось, что произошло. Вагонзак оказался прицепленным в хвост к небольшому железнодорожному составу из пассажирских вагонов. Этот состав неизвестные пустили под откос. Скорость была приличной, потому вагоны кувыркались, как игрушечные, и просто чудо, что кто-то вообще сумел уцелеть.

В вагонзаке таких набралось немного: девять разжалованных офицеров, тринадцать уголовников. И только трое из охраны, причем автомат один на всех.

Помяло выживших прилично: у многих переломы рук и ног, у одного зэка сломаны несколько ребер: он едва стоял, держась за грудь, и боялся сделать лишний вдох.

Увечные расположились на пригорке возле железнодорожных путей. кто-то уже самостоятельно делал себе повязку, используя бинты из найденной в вагоне аптечки.

Гусеву повезло: он отделался сравнительно легко, многочисленные ушибы не в счет. Донимало, правда, головокружение, но раз тошнота не подкатывала, то, скорее всего, обошлось без сотрясения мозга.

Конвоиры отобрали самых здоровых штрафников, велели построиться.

– Только попробуйте дернуть. На месте положу, – грозно рыкнул автоматчик.

– Начальник, – еле шевеля губами, сказал Гусев, – надо проверить, может, в вагоне еще кто в живых остался.

– Р-разговорчики, – повел стволом конвойный, но все же подал знак безоружным товарищам, чтобы те пошуровали в вагонзаке.

– А вам стоять! – велел автоматчик нестройной колонне штрафников.

Двое конвойных залезли в вагон, спустя некоторое время поочередно вытащили еще нескольких стонавших. Их аккуратно уложили на траву.

Павлу хватило взгляда, чтобы понять – эти не жильцы. Тем не менее возле них уже успел обосноваться штрафник из бывших офицеров; он начал оказывать первую медицинскую помощь.

– За мной, к гражданским, – приказал автоматчик и тихо добавил: – Надеюсь на вашу совесть.

– Не дрейфь, начальник, – ответил ему кто-то из уголовников. – Мы ж понимаем. Что мы – звери какие?

В пассажирских вагонах было еще хуже: выжили считаные единицы. Люди потерянно бродили между перевернутыми вагонами и переломанными деревьями, что росли вдоль развороченной аварией насыпи. Местами кипела работа, но как-то стихийно и не организованно.

Слишком велик оказался шок.

Заключенные работали допоздна: искали уцелевших, помогали им выбраться, укладывали на импровизированные носилки. Кругом много крови и смерти, от чего при других обстоятельствах, наверное, вывернуло бы наизнанку. Но они продолжали искать, разбирать штабеля трупов, выносить, таскать, покуда не отваливались руки.

А потом все закончилось. Наступила прохладная ночь.

Помощи не последовало: ни вертолетов со спасателями МЧС, ни санитарного поезда, ни дорожных рабочих с крановыми площадками. Никого.

Многие спасенные умирали от ран, болевого шока. Трупы усеяли всю насыпь.

Потом штрафники отдельно ото всех гражданских, под присмотром конвойных, устало и потерянно, молча сидели у разведенных костров. Дым немного спасал от вездесущего гнуса.

Павел подсел к офицерам. Те по-прежнему держались плотной группой, в стороне от зэков и конвоя.

Завязался вялый разговор.

– Что будем делать, мужики?

– Ждать, – последовал короткий ответ. – А утром пойдем.

– Куда? – удивился Павел.

– Вперед, до ближайшей станции.

– А может, до ближайшей деревни?

– Тут места глухие, одна деревня на сто километров. Она же и станция. Помощь надо вызывать, иначе здесь половина перемрет.

– Нехорошо как-то раненых одних бросать.

– А что предлагаешь?

– Ну… не знаю.

– Вот именно. Во-первых, и без нас народа достаточно, во-вторых, тут медицинская помощь нужна, а от нас в этом плане никакого толка. Все, что можно было сделать – сделали. Надо и о себе подумать.

– А конвой?

– Что конвой? У них тоже выбора нет. Один с ранеными останется, двое нас… отконвоируют.

Постепенно наступило серое утро. Оно долго отвоевывало у ночи свои права, пока не зачирикали первые птицы, и только потом, словно опомнившись, свет разогнал остатки тьмы.

Конвойные вняли советам разжалованных офицеров и приняли решение продолжать движение своим ходом.

Штрафники выстроились в колонну по два вдоль железнодорожного полотна и быстрым шагом двинулись вперед, шагая по высокой траве.

Шли с короткими перерывами, пока не начало смеркаться.

Вымотались изрядно. За весь день навстречу не прошло ни одного состава.

Павел с сарказмом думал, что мир вымер, остались только они посреди бушующей зеленью тайги. А это железнодорожное полотно на самом деле никуда не приведет.

Для привала выбрали небольшую поляну в окружении елей с густым подлеском. Утомленные штрафники попадали на траву. Двигаться не хотелось – люди страшно устали.

Сон сморил быстро, несмотря на тучи гнуса и комаров. Засыпая, Гусев видел, как стоящий в карауле конвойный откровенно клюет носом.

«Охранничек, мать твою!» – вяло подумал Павел.

Злости к нему не было, сработал командирский рефлекс.

К утру выяснилось, что оба конвойных зарезаны, а четверо уголовников пропали. Вместе с автоматом. Осталось пять офицеров и столько же зеков. Один на один, если что.

Люди напряженно смотрели друг на друга.

Слово взял бывший подполковник из мотострелков.

– Товарищи офицеры, – обратился он к своим, игнорируя уголовников, – полагаю, ни у кого из вас не возникает желания уйти в побег?

– Отчего же? Возникает, – угрюмо ответил один. – Не хочу под пули лезть. Но я все равно не побегу. Некуда потому что. Да и незачем. Полгода – не срок.

– А вы, граждане уголовники? – спросил подполковник у зэков.

Те колючими взглядами следили за действиями «вояк».

– Для нас шесть месяцев тоже не срок. А потом – воля и снятие всех судимостей! Так что банкуй, начальник. Пора дальше идти, а то мошка загрызет тут на хрен.

Опять с небольшими привалами шагали почти весь день. А когда увидели небольшой родник, бросились к нему и пили долго, не обращая внимания на ломивший зубы холод ключевой воды.

Хвост пассажирского состава заметили, когда железная дорога обогнула большой, почти безлесный холм. Все, как по команде, остановились, а потом потихоньку двинулись дальше, еще не зная, что их ждет.

Обычный пассажирский состав был полностью пуст. Никаких видимых повреждений. Локомотив уперся в хвост стоявшего перед ним такого же состава. И так на несколько километров длиннющей змейкой.

Почти в самом конце ее штрафники увидели оборудованную огневую точку, расположенную метрах в пятидесяти от железнодорожной насыпи. Ее соорудили из пропитанных креозотом шпал и уложенных друг на друга мешков, набитых щебенкой.

Колонну остановили властным окриком: «Стой!»

Из-за укрытия появился лейтенант – среднего роста, щуплый, в выцветшей форме «песчанке» с закатанными до локтей рукавами.

Он не торопясь подошел, остановился метрах в пяти от колонны. Прищуренный взгляд из-под низко надвинутого кепи выдавал уверенного человека, несмотря на невнушительную комплекцию. Впрочем, висящий на правом плече «АКСУ» компенсировал ее недостатки.

– Кто такие? – холодно поинтересовался лейтенант, пожевывая соломинку.

Он стоял так, чтобы торчащий из амбразуры пулемет мог зацепить всю колонну разом.

– Подполковник Ляшев, – представился офицер-мотострелок.

Остальные штрафники уже привыкли считать его старшим.

– Документы есть, товарищ подполковник? – с прежней холодной интонацией спросил лейтенант, ничуть не тушуясь перед званием собеседника.

– Тут такое дело, лейтенант… – начал подполковник.

Однако молодой офицер перебил его:

– Штрафники?