Воины

С тех пор прошло несколько лет. Каждый месяц я на десять дней запираюсь в клетку, которая наделяет меня сверхчеловеческой силой. А в остальное время Блейз окружает меня своей поддержкой, мирясь с потерей, которая навсегда останется в центре моей души.

Эта мягкая клетка из рук и ног защищает меня и отчасти помогает забыться.

Робин Хобб

Робин Хобб на настоящий момент является одной из самых популярных авторов фэнтези. Продано более миллиона экземпляров ее книг в бумажных обложках. Наверное, наиболее известна ее серия «Сага о Видящих», в которую входят «Ученик убийцы», «Королевский убийца» и «Странствия убийцы», а также две примыкающих к ней серии, «Сага о живых кораблях», куда входят книги «Волшебный корабль», «Безумный корабль», «Корабль судьбы», и «Сага о Шуте и Убийце», состоящая из книг «Миссия Шута», «Золотой шут» и «Судьба Шута». Не так давно она начала новую серию книг и жанре фэнтези — «Сын солдата», куда входят книги «Дорога шамана», «Лесной маг» и недавно опубликованный роман «Магия отступника». Среди ее ранних романов, опубликованных под именем Мэган Линдхольм, фэнтези «Wizard of the Pigeons», «Полет гарпии», «Заклинательницы ветров», «The Limbreth Gate», «Luck of the Wheels», «The Reindeer People», «Wolf’s Brother» и «Cloven Hooves», научно-фанта-стический роман «Alien Earth» и роман «The Gypsy», написанный в соавторстве со Стивеном Брастом.

В этом рассказе Робин Хобб доводит нас до крайних пределов того, что способен вынести человек, и немного дальше. В час, когда все остальное потеряно, мы поймем, что такое подлинная верность.

Триумф

Вечерние ветра проносились над равниной, окружающей город, и раскачивали железную клетку, подвешенную под аркой ворот. Человек в клетке корчился, стараясь увернуться от торчащих внутрь шипов, и смотрел на заходящее солнце. Не смотреть он не мог: перед тем как поднять его сюда, ему отрезали веки и приковали за запястья к решетке, так что ему некуда было деться от огненного взора карфагенского солнца.

Пыльный ветер иссушал обнаженные глаза, и зрение у него понемногу мутнело. Слезы, исторгнутые скорее телом, нежели душой, беспрепятственно катились по щекам. Перерезанные мышцы, которые прежде закрывали его веки, беспомощно содрогались. Они не в силах были увлажнить глазные яблоки и вернуть ему зрение. Оно и к лучшему: не на что тут было смотреть.

Днем под ним собралась целая толпа. Они выстроились вдоль улицы, чтобы поглазеть, как хохочущие, издевающиеся над ним солдаты катят его к воротам в круглой клетке, утыканной шипами. Невзирая на перенесенные мучения, он тогда еще не утратил присутствия духа и способен был хоть как-то сопротивляться. Он ухватился за прутья клетки и держался за них, чтобы его не швыряло в подпрыгивающей, кувыркающейся клетке. Нельзя сказать, что он полностью преуспел. Шипы внутри клетки были слишком длинные. Они пронзили его тело в нескольких местах. Однако же смертельных ран ему избежать удалось. Теперь он думал, что, может, и зря.

У подножия холма, под аркой городских ворот, толпа одобрительно взревела, жадно любуясь, как солдаты выволокли его наружу и отсекли ему веки. «Посмотри на закат, Регул! Это последний закат, который ты увидишь, римский пес! Сегодня ты умрешь вместе с солнцем!» Потом его затолкали обратно в его шипастую

тюрьму, приковали его запястья к решетке и подняли наверх, чтобы все могли поглазеть на медленную смерть римского консула.

Его казнь собрала немало народу. Карфагеняне ненавидели его, и ненавидели не без причин. Причин было предостаточно. Они не простили ему многочисленных поражений, которые он им нанес, и не забыли немыслимых условий договора, который он предложил им после битвы при Адисе. Он обнажил в усмешке то, что осталось от выбитых зубов. Ему все же было чем гордиться! Зеваки осыпали его клетку камнями, гнилыми овощами и отбросами. Часть снарядов отлетала от железной решетки, которая невольно служила ему щитом, обратно в задранные лица. Другие все же попадали в цель. Ну, этого следовало ожидать. Непреодолимой защиты не бывает. И даже карфагеняне способны иногда попасть в цель. Он опустил голову как можно ниже, пытаясь хоть как-то защитить глаза от слепящего африканского солнца, и смотрел на толпу. Толпа ликовала и ярилась одновременно. Они посадили в клетку его, Марка Атиллия Регула, и их палачи сделали с ним все то, что они так давно хотели, но боялись сделать. Его несгибаемая стойкость раззадоривала их, заставляя измышлять самые жуткие муки. И вот теперь они увидят, как он умрет в клетке, подвешенной на воротах Карфагена.

Он посмотрел на смутно виднеющуюся внизу толпу, и потрескавшиеся губы раздвинулись в улыбке. Его глаза подернулись тонкой пеленой, однако ему казалось, что зевак стало меньше, чем прежде. Они были не прочь часок-другой полюбоваться на то, как человек умирает в мучениях, это вносило разнообразие в их монотонную жизнь, однако Регул оказался живуч, зрелище затянулось, и им сделалось скучно. Большинство вернулось к обыденным делам своей повседневной жизни. Он ухватился за решетку и, собрав всю свою волю, заставил пальцы держаться крепче и дрожащие ноги — стоять прямо. Он не даст им насладиться зрелищем своей смерти. Это будет его последняя победа! Он заставил себя сделать еще один вдох.

Флавий посмотрел на человека в клетке. Он сглотнул. Марк, казалось, смотрел прямо на него. Флавий поборол искушение отвернуться и попытался поймать взгляд старого друга. Но Марк то ли не видел Флавия, то ли понимал, что его старый друг поплатится жизнью, если Марк покажет, что узнал его. А может быть, четыре года карфагенского рабства так сильно изменили Флавия, что даже друг детства не может его признать... Он никогда не был особенно крепок, а тяготы рабства лишили его даже тех мышц, что он нарастил, будучи солдатом. Теперь от него остались одни кости, высушенные жестоким африканским солнцем. Он был оборван и вонюч. От него воняло не только немытым телом, но и грязной сырой тряпкой, прикрывающей до сих пор не зажившую рану на левом бедре.

Он «сбежал» от хозяина никак не больше месяца назад. Особой хитрости для этого не потребовалось. Надсмотрщик был горький пьяница и куда больше стремился напиться, чем принуждать трудиться рабов, которые были уже не способны работать как следует. Однажды вечером, когда рабы устало тащились домой с поля, Флавий незаметно отстал. Он ковылял все медленнее и медленнее, и наконец, пока надсмотрщик распекал другого раба, нырнул между колышущихся стеблей и затаился. Пшеница была достаточно высокой, чтобы скрыть лежащего человека; его не заметят, если не будут специально искать, и даже тогда есть надежда, что его не найдут в сгущающихся сумерках. Но старый пропойца, похоже, даже не обратил внимания, что одного раба не хватает. Когда спустилась темная, безлунная ночь, Флавий выполз из пшеницы на дальнем конце поля, поднялся на ноги и заковылял прочь. Старая рана на бедре уже тогда загноилась. Он понял, что сломанный драконий зуб внутри ее снова зашевелился. Боль пробудила воспоминания о том, как он получил эту рану, и заставила задуматься о Марке и судьбе, что постигла его друга.

Когда же они виделись в последний раз? В рабстве как-то теряешь счет времени. Дни кажутся дольше, когда каждая минута твоей жизни принадлежит кому-то другому. Одно лето подневольного груда в Карфагене кажется длиной в целую жизнь: ты работаешь на палящем солнце, пекущем спину и голову. Флавий пересчитал урожаи, которые помнил, и решил, что в последний раз видел Марка больше четырех лет назад. Больше четырех лет миновало со времени той ужасной битвы, когда все пошло прахом. На равнине Баград, неподалеку от проклятой реки того же названия, консул

Марк Атиллий Регул потерпел поражение. Флавий был одним из пятисот солдат, что попали в плен. Некоторые из выживших утверждали, что оказаться плену лучше, чем остаться лежать на кровавом поле брани среди двенадцати тысяч убитых римлян. Но и бесконечные дни рабства Флавий порой сомневался в этом.

Он невольно снова поднял взгляд на своего друга и полководца. Шипы пронзили его в десяти местах, но кровь из ран уже не сочилась. Пыльный летний ветер залепил их плотной коркой. Его живот и грудь с ручейками запекшейся крови походили на карту с изображением множества рек. Лишенный доспехов и одежд, нагой, точно раб, Марк по-прежнему выглядел могучим и гордым, как истинный римский воин. Они долго терзали его и теперь подвесили умирать, но так и не сумели его сломить. Карфагенянам это не по плечу!

В конце концов, ведь не сами карфагеняне одолели консула Марка Регула — то сделал наемный полководец, некий Ксантипп,

спартанец, который повел свои войска в бой не из любви к родине, а ради звонкой монеты. Карфагеняне наняли его, когда их собственный Гамилькар не оправдал надежд, которые на него возлагали. Если бы Марк сознавал, что сулит эта перемена военачальника, быть может, он и не торопил бы своих людей в тот последний бой. В тот роковой день солнце палило так беспощадно, словно было союзником карфагенян. Войска страдали от пыли и жары, когда Марк повел свою армию в обход озера. К вечеру усталые солдаты подошли к реке Баград. На противоположном берегу их ждал враг. Псе рассчитывали, что командующий прикажет разбить лагерь, обнести его валом и рвом. Солдаты надеялись на ужин и ночной отдых перед тем, как идти в бой. Но Марк приказал немедленно переправиться через реку и вступить в бой с ожидающим их противником, думая повергнуть карфагенян в страх этим натиском.

И если бы карфагенянами командовал Гамилькар, быть может, эта тактика бы и сработала. Всем было известно, что карфагеняне избегают сражений, ибо страшатся организованной мощи римского войска. Но Ксантипп был спартанец, его этим было не запугать.

И он не позволил своим людям сражаться на карфагенский манер. Марк уверенно выстроил войско так, как обычно: пехота в центре, конница на флангах — и смело двинулся вперед. Но Ксантипп не отступил. Вместо этого он двинул на пехоту слонов. Но пехота выстояла. Флавий был там. Они бились как истинные римляне и держали строй. Однако тут Ксантипп разделил свою конницу. Флавий никогда не видел, чтобы кто-то поступал таким образом в подобной ситуации. И когда на них с двух сторон понеслись всадники, их собственная конница, уступавшая им в численности, полегла, а за ней были смяты фланги пехоты. И воцарились хаос и резня, каких он никогда прежде не видел. Он слышал, что некоторым удалось вырваться и бежать в Аспис, откуда их потом выручил римский флот. Эти солдаты вернулись домой. А Флавий и еще пятьсот человек — нет.

Консул Марк Атиллий Регул был почетным пленным и ценным заложником, с ним и обращались соответственно. Но Флавий был простым солдатом и не из богатой семьи. Единственным, что представляло ценность для победителей, было его тело и его труд. И он, как военный трофей, был продан в рабство. В бою его ударили по голове. Он так и не понял, что это было: конское копыто или случайный снаряд из пращи. Но в течение некоторого времени ему в темноте мерещились кольца вокруг факелов и на ходу его заносило влево. Его продали задешево, и новый хозяин отправил его работать в поле. Там он и влачил ярмо последние четыре года. В должное время он пахал, в должное сеял, а в разгар летней жары, когда пшеница наливалась золотом, бегал по полю, крича и размахивая руками, чтобы отгонять алчных птиц. Рим, солдатская служба, жена и дети, и даже Марк, товарищ детских игр, из-за которого он оказался в рабстве, — все мало-помалу растворялось, исчезало из памяти. Временами ему казалось, будто он всю жизнь был рабом, и только рабом.

А потом, однажды ночью, он пробудился от знакомой боли и понял, что драконий зуб, застрявший у него в теле, снова зашевелился. И несколько дней спустя он, несмотря на хромоту, сбежал от надсмотрщика.

Быть может, зашевелившийся зуб был предзнаменованием? Быть может, боги хотели предупредить его о грядущем? В последние годы Флавий редко задумывался о таких вещах. Боги, которым он поклонялся в юности, оставили его, почему же он должен им поклоняться или хотя бы просто чтить их? Но теперь ему казалось, что зуб зашевелился, выходя из тела, как раз тогда, когда Марк в последний раз выступал перед сенатом. В последующие дни старая рама вздулась, побагровела, а потом рубец разошелся и из него начали сочиться кровь и гной. В те самые дни до него дошли слухи, которые передавали из уст в уста даже карфагенские рабы: «Войне скоро конец. Консула отпустили в Рим под честное слово, чтобы передать условия договора. Консул Регул выступит перед сенатом и убедит их, что бросать нам вызов бессмысленно. Он дал слово, что, если Рим не согласится на наши условия, он вернется в Карфаген!»

Флавий только качал головой и молча отмахивался от этой болтовни. Как так, Марк уехал домой без него? Марк уехал домой, бросив пять сотен людей, которые когда-то служили ему? Марк согласился передать римлянам условия позорного договора и обещал уговорить их принять эти условия? Это было совсем на него не похоже. В течение трех дней он размышлял об этом, хромая по пшеничному полю и гоняя черных птиц. А потом решил, что зуб, зашевелившийся в его теле, — это знак. И в тот же день он бежал и принялся пробираться обратно в город Карфаген.

Это было долгое и утомительное путешествие для охромевшего человека без гроша в кошельке и без кошелька, куда можно было бы положить хоть один грош. Он шел ночами, питался тем, что можно было украсть на полях и близлежащих фермах. Он старался ни с кем не разговаривать: он, конечно, выучил пунический язык за время рабства, но говорил с сильным латинским акцентом, который непременно бы его выдал. По мере того как он уходил все дальше от своего бывшего хозяина, он чувствовал себя все смелее. Он украл из тележки старьевщика поношенную одежду, которая была все же приличнее, чем тот клочок тряпки, который дал ему хозяин. Доводилось ему и просить милостыню: он садился у ворот деревни, выставлял напоказ свою гноящуюся рану и костлявую ногу, и находились глупцы, которые кидали ему монетки. И так медленно, шаг за шагом, он добрался до Карфагена.

Две ночи назад он заночевал в виду городских стен. Когда стемнело, он улегся спать в сомнительном убежище — облетевшей рощице. Ночью он проснулся от того, что рана горела огнем. Слабо светила полная луна. Он понял, что дольше ждать нельзя. Он набрался мужества, стиснул зубы и сдавил горячее, опухшее бедро обеими руками, по направлению от кости вовне. И драконий зуб показался наружу, так же кроваво, как и вошел. Он прошел через всю ногу, сзади наперед. Флавий принялся вытягивать его из раны. Влажные пальцы скользили по блестящей белой поверхности зуба. Когда Флавий наконец вырвал его, вслед за ним хлынул поток мерзкой жижи и гноя. В первый раз более чем за шесть лет Флавий наконец-то почувствовал себя единственным хозяином своего тела, свободным от драконьего зуба и от его присутствия в своей жизни. Он подержал зуб в руках. Его подташнивало от мысли, как долго он носил это в себе. Зуб был острее любой стрелы, длиннее указательного пальца. Обломанный конец, там, где зуб был выдран из челюсти чудовища, до сих пор был зазубренным. Он стиснул зуб в кулаке и впервые за много ночей уснул спокойно, невзирая на голод и жесткую землю и корни, на которых спал.

На следующее утро он встал, заново перевязал старую рану и похромал на поиски Марка. Он еще в первый день отыскал себе подходящую палку и сделал из нее посох. Ближе к вечеру он набрел на ленивый ручеек на дне почти пересохшего русла. Он пошел вверх по течению, вышел к полю и нашел тихое место, где можно было промыть рану и постирать свою скудную одежду и повязку. Он набрал на поле несколько горстей неспелых колосьев и набил живот млечными податливыми пшеничными зернами. В эту ночь, когда он уснул, ему приснился дом, но ни жены, ни сыновей он не увидел. Нет. Ему снилось то, что было раньше.

Маленький участок его отца был расположен вплотную к участку семьи Марка. Обе семьи были небогаты, но, в то время как отец Флавия так и остался крестьянином, хотя и участвовал в войнах, отец Марка достиг поста консула и никогда не забывал об этом. У семьи Флавиев было двенадцать акров земли, а у отца Марка — всего семь, однако, когда Марк принимался рассказывать о подвигах своего отца, Флавий чувствовал, что из них двоих он явно беднее. Он криво улыбнулся, подумав об этом. Когда отец Марка умер, Марк был в отчаянии: не только из-за смерти отца, но также из-за того, что его военной службе пришел конец. Марк явился в сенат и нехотя попросил, чтобы его освободили от воинской повинности, дабы он мог возвратиться домой и возделывать свои семь акров земли, содержа жену, детей и мать, ибо теперь, когда его отец умер, некому взять на себя эти обязанности. Однако сенат даже тогда, на заре его карьеры, признавал его воинскую доблесть. Сенаторы выделили из налогов определенную сумму на то, чтобы нанять человека, который бы возделывал земли Марка Атиллия Регула, с тем чтобы сам Регул мог по-прежнему служить Риму там, где он приносил наибольшую пользу: на поле брани.

Марк с радостью согласился на это. Флавий и тогда, как теперь, только головой покачал. Марк всегда думал только о войне и воинской славе. Еще мальчишками, зелеными юнцами, они оба мечтали избавиться от домашних трудов, стать солдатами и отправиться навстречу приключениям. Они вместе считали, сколько смотров осталось до тех пор, пока они достигнут возраста, когда смогут выйти на площадь вместе с остальными мужчинами, чтобы получить шанс быть избранными. К семнадцати годам они оба сделались достаточно высокими, притом одинакового роста, и это Марк придумал встать так, чтобы их разделяло четыре человека.

— Нас будут вызывать по четверо за раз, чтобы трибуны могли выбрать себе лучших. И если мы окажемся вместе, меня выберет один трибун, тебя другой, и тогда нас наверняка разлучат. Так что постарайся оказаться в следующей четверке после меня, а я уж шепну трибуну, что, хоть ты и не так крепок, как я, тебе нет равных в стрельбе из лука и в метании дротиков. Я позабочусь о том, чтобы, когда придет пора отправляться на войну, мы всюду были вместе! Это я тебе обещаю.

— А как насчет возвращения домой? Ты можешь обещать, что тогда мы тоже будем вместе?

Марк оскорбленно уставился на него.

— Ну конечно! Мы вернемся с триумфом!

Марка не интересовало, что Флавий, поразмыслив, предпочел бы остаться дома, подальше от кровавой и монотонной солдатской жизни. Но, разумеется, у него не было выбора, как и у любого сына римского гражданина. И на этом первом смотре он стоял, слегка согнув колени, чтобы не выделяться среди трех более низкорослых юношей, и смотрел, как трибун выбирает Марка. Флавий видел, как Марк что-то отчаянно шепчет и указывает пальцем и как каменнолицый трибун раздраженно отмахивается от юноши. Однако, когда пришел черед выбирать из их четверки, трибун выбрал именно Флавия. Так друзья детства вместе отправились на службу.

На войне Марк процветал. По мере того как его талант стратега проявлялся все ярче, он все выше продвигался по службе. Но, хотя на поле брани Марк был его командиром, каждый год, возвращаясь домой, они снова становились закадычными друзьями и просто соседями. С годами, особенно после того, как дракон едва не отхватил ему ногу, Флавий все неохотнее являлся на смотр. Он начал надеяться, что трибуны заметят, что рана в ноге состарила его прежде времени. Однако каждый год, когда он являлся на сбор, Марк устраивал так, чтобы Флавия отправляли служить в его легион. И в конце каждой кампании, вернувшись домой, они благополучно возрождали старую дружбу.

Хотелось ли Марку когда-нибудь быть кем-нибудь другим, а не солдатом? Даже теперь, видя его в клетке, Флавий сомневался в этом. Еще когда они были мальчишками, Марк, управившись с домашними делами, желал либо драться на палках, либо устраивать засады на соседских коз. Флавий предпочитал битвам охоту, и в те вечера, когда ему удавалось уговорить Марка отправиться вместе с ним, друг не скрывал изумления и восхищения перед ловкостью Флавия. Флавий был непревзойденным следопытом и метким стрелком. Теперь он с тоской вспоминал долгие вечера в конце лета, когда двое мальчишек устраивались у костерка, вдыхая аромат краденых яблок, пекущихся в золе, и подстреленной птицы, шипящей на углях. Флавий размышлял, разрешит ли ему отец отправиться подальше, за более крупной добычей, но Марк всегда думал об одном и том же.

— Я свою судьбу знаю наперед, — не раз признавался он Флавию. — Я ее во сне видел. Я дослужусь до высших чинов, стану претором или консулом, как мой отец. И поведу войска на войну!

— И убьешь тысячу врагов? — усмехался Флавий.

— Тысячу? Нет, конечно! Пять тысяч, десять тысяч врагов падут, поверженные моим искусством полководца! А потом меня призовут домой, в Рим, и устроят мне триумф! Я буду ехать по улицам на колеснице, с повозками, нагруженными моими трофеями, и мои пленники будут идти босыми следом за мной! Ну и, конечно, моя армия тоже будет со мной, и ты, Флавий, будешь и первом ряду, обещаю тебе. Мою жену и подросших сыновей будут приветствовать вместе со мной. А я — я буду красен, как это яблоко, и тога моя будет белее снега. Я войду в храм Юпитера и принесу ему в жертву шесть белых быков. Весь Рим выйдет на улицы, чтобы приветствовать меня! Я это знаю, Флавий. Я видел.

Флавий только усмехался бахвальству друга.

Не забудь про самое интересное, Марк. Вместе с тобой на колеснице будет ехать раб. Он будет стоять у тебя за плечом и, подавшись вперед, шептать тебе на ухо слова, напоминающие, что любой герой смертен. Это поможет тебе не зазнаваться!

Он ухмыльнулся.

Быть может, вместо раба это позволят сделать мне!

— Смертен? Тело, может быть, и смертно, Флавий. Но после того, как человек пережил триумф, после того, как он стал императором[8], легенда о нем становится бессмертна и будет передаваться из поколения в поколение среди любых солдат, что когда-либо будут проливать кровь на землю!

Одно из ворованых яблок лопнуло, выбросив крошечный снаряд из горячей мякоти и выпустив на угли сладкую струйку сока. Флавий подцепил его острой палочкой и вытащил из огня. Он сурово посмотрел на него, держа его перед собой на импровизированном вертеле, сказал ему: «Memento mori!»[9], подул на него и обжегся, неосторожно сунув его в рот.

Регул пытался понять, действительно ли вечер такой холодный, как ему кажется. Дневная жара так и не спалила его. Но теперь, когда солнечные лучи, проникавшие сквозь пелену, застившую ему взор, залили мир кроваво-алым, ему сделалось холодно.

Глазные яблоки пересохли, и глаза видели плохо, но Регул все же чувствовал, что вокруг темнеет. Значит, все-таки наступил прохладный вечер. Или смерть. Слепота тоже заставляет свет тускнеть, а человеку, потерявшему много крови, делается холодно. Это он хорошо знал. Он потерял счет, сколько раз ему приходилось одалживать свой плащ, чтобы укрыть умирающего. «Флавий!» — внезапно подумал он. Он опустился на колени рядом с дрожащим Флавием и закутал его своим плащом. Но Флавий ведь не умер, разве нет? Он же не умер? Нет, в тот раз не умер. Тогда нет, а теперь? Жив ли еще Флавий? Или он оставил его мертвым на поле той последней битвы?

Люди всегда жаловались на холод, когда умирали, если только могли говорить. Их тревожил холод и смыкающаяся над ними тьма. Иногда, когда он опускался на колени рядом с умирающими, они выражали сожаление невнятным словом или вздохом. Как будто человеку, чьи внутренности лежат в пыли рядом с ним и половина его крови вытекла наружу и стынет под ним темной лужей, не о чем больше беспокоиться, кроме холода и тьмы. И тем не менее это было все-таки хоть какое-то утешение для умирающего: накрыть его своим плащом на то время — обычно недолгое, — пока он истекает кровью из полученной в бою раны. Небольшое утешение — но прямо сейчас он бы от него не отказался. Хоть одно дружеское прикосновение, хоть одно слово друга, пришедшего проводить его в путь... Но он был один.

Никто не придет, не укутает его плащом, не возьмет его за руку, не назовет по имени. Никто не присядет рядом на корточки и не скажет: «Регул, ты умер хорошей смертью. Ты был отличным консулом, надежным центурионом и добрым гражданином. Рим не забудет тебя. Ты умер как герой!» Нет... Пересохший язык попытался облизнуть потрескавшиеся губы. Еще одно бесполезное действие глупого тела. Язык, губы, зубы... Дурацкие, бесполезные теперь слова. Все это его больше не касалось. Такое же бесполезное, как его разум, который все думал, думал, думал, пока его тело спускалось по спирали навстречу смерти.

Что-то опустилось на верхушку его клетки. Птица. Должно быть, это птица там наверху. Не змея, не дракон. «Это существо не тяжелое», — подумал он, но клетка все же чуть заметно качнулась под его весом.

И этого было достаточно, чтобы шипы впились чуть глубже. Он затаил дыхание и стал ждать. Скоро они дойдут до какого-нибудь жизненно важного органа и он умрет. Но еще не сейчас. Нет еще.

Еще не сейчас. Он крепче стиснул прутья клетки — или, по крайней мере, попытался их стиснуть. Его руки были прикованы выше сердца, и теперь они совсем онемели. Нет смысла цепляться за жизнь, когда тело уже разрушено. В нем столько всего было сломано, что Регул уже не взялся бы перечислить. Он не помнил, в какой момент внезапно осознал, что они не остановятся. Разумеется, он это знал еще до того, как все началось. Ему это обещали. Карфагеняне отправили его в Рим, связав двойными узами: его словом и их обещанием. Они заставили его дать слово, что он вернется. Карфагеняне же, со своей стороны, обещали ему, что, если римский сенат не примет условий договора, они убьют его, когда он вернется.

Он помнил, как стоял среди рабов, когда карфагенские посланники излагали свои условия. Он не крикнул тогда, что он — римский гражданин, не объявил, что он — консул Марк Атиллий Регул. Нет. Ему стыдно было вернуться в Рим таким образом, и он не собирался становиться орудием карфагенян. Карфагенянам пришлось самим вывести его вперед и представить сенату. И тогда он сделал единственное, что мог сделать. Он осудил договор и его неприемлемые условия и дал сенату совет отвергнуть его.

И сенат отверг договор.

Регул же остался верен чести, сдержав слово, данное своим тюремщикам. Он вернулся в Карфаген вместе с ними.

Так что он с самого начала знал, что карфагеняне его убьют. Знал умом. Но постичь это телом было совсем иное. Тело этого не знало. Тело было уверено, что оно каким-то образом будет жить дальше. Если бы тело не верило в это, палачи не смогли бы исторгать из него один вопль за другим.

Разумеется, он пытался не кричать. Поначалу все стараются не кричать под пыткой, поначалу. Но рано или поздно кричат. И рано или поздно все перестают даже пытаться не кричать, даже делать вид, что пытаются. Он мог командовать сотней человек, и они повиновались ему в те дни, когда он был центурионом, а будучи легатом и консулом, он повелевал тысячами. Он сказал сенату, что условия договора следует отвергнуть, и они повиновались ему. Но сейчас он приказывал своему телу не кричать, а оно не повиновалось. Оно кричало, кричало, как будто это могло каким-то образом помочь унять боль. Это не помогало. А потом, в какой-то решающий момент, когда они испортили столько частей его тела, что он потерял им счет, когда в нем на самом деле не осталось ничего целого, даже тело поняло, что он умрет. И перестало кричать.

И очень много времени спустя — а может, и немного, просто малый срок показался таким долгим, — его перестали мучить. Сколько часов или дней назад его скатили к городским воротам в этой шипастой клетке? Впрочем, важно ли это?

Он прислушался к шуму лежащего под ним города. Прежде то был шум толпы. Восклицания, брезгливые либо насмешливые возгласы, хохот и дурацкие воинственные вопли людей, которые никогда не сражались и даже никогда никого не пытали, и тем не менее отчего-то думали, будто его смерть — это их победа. «Отчего вы так думаете? — хотелось спросить ему. — Оттого, что вас произвели на свет на клочке земли неподалеку от того места, где родился мой палач? Или то, что вы видите, как я болтаюсь в клетке над воротами вашего города, делает вас победителями? Это не ваша победа. Я сказал сенату, чтобы они отвергли договор. Рим не падет перед вами на колени. Я позаботился об этом. Если я не смог принести своей стране победу, которую она заслуживает, я, по крайней мере, избавил ее от того, чтобы смириться с поражением».

Разумеется, ничего такого он зевакам не сказал. Его рот, язык и зубы более не годились для того, чтобы говорить. В какой-то момент он пожалел, что палачи не делают вид, будто хотят вырвать у него какие-то сведения. Если бы им нужны были сведения — или они хотя бы делали вид, что сведения им нужны, — они оставили бы ему рот, которым можно говорить. Но им не было нужды притворяться, что они чего-то хотят. Они хотели только причинить ему как можно больше страданий до того, как убить. Так что они обошлись с ним как можно хуже — хотя, возможно, с их точки зрения это было «как можно лучше». Регулу доводилось прибегать к услугам палачей, и он знал, что их не интересуют ни сведения, ни признания. Они не стремятся исправить дурных людей или заставить их пожалеть о собственных злодеяниях. Палачам нравится причинять людям боль. И все. Он видел, как это их возбуждает, как разгораются у них глаза и увлажняются губы. Как любовно они обращаются с орудиями пытки и как продуманно пускают их в ход. Он думал, что пытка — это плотские утехи для бесполых. Все палачи, которых он когда-либо видел, работали только ради собственного удовольствия от причинения боли. Это были не воины, не солдаты; быть может, они вообще не были мужами. Они были палачи. Люди, алчущие боли. И они упивались его воплями, точно стервятники, поджидающие, чтобы растерзать его плоть. Палачи были орудиями, слугами тех, кто повелевал ими. А те, кто повелевал палачами, всего лишь держали данное ему слово.

Мысли метались, точно блохи, убегающие с туши убитого животного. Этот образ на миг позабавил его — и тотчас же улетучился из мыслей. Он раскинул свои мысли шире, пытаясь нащупать образ или идею, за которую можно было бы ухватиться, хоть что-то, что отвлечет его от медленной пытки умирания. Можно было подумать о жене, Юлии. Она будет оплакивать его и тосковать по нему. Многие ли солдаты могут сказать то же самое о женщинах, которых они оставили дома, зная, что это правда? И еще сыновья, Марк и Гай. Они узнают о смерти отца, и это укрепит их решимость защищать Рим. Они еще отчетливее осознают, что за злобные псы эти карфагеняне. Они не будут стыдиться того, что он потерпел поражение и попал в плен. Они будут гордиться тем, что он не воспользовался шансом спасти свою жизнь, предав родину. Нет. Он бросил вызов Карфагену. Если он не сможет оставить своим мальчикам воспоминаний о триумфе, он оставит им хотя бы почетную смерть преданного гражданина Рима.

Они узнают, как он умер. В этом он не сомневался. Сенат провозгласит об этом во всеуслышание. Мысль о Марке Атиллии Регуле, некогда гордом консуле римских легионов, истерзанном и оставленном умирать, точно говяжья туша, подвешенная истекать кровью на лотке мясника, воспламенит их сердца. Сенат позаботится о том, чтобы все знали, как он умер.

Это будет последняя польза, которую он им принесет. Регул знал об этом, и его это не огорчало. Но боги, боги, сколько же еще ему ждать смерти?

Флавий понял, что слишком долго стоит и пялится наверх. Поток людей, спешащих в город, расходился надвое, огибая его. Раньше тут наверняка стояла целая толпа, дожидающаяся последних мгновений Марка. Но упрямый солдат победил зевак. Он не желал умирать им на потеху.

Флавий перешел через улицу, к торговцу, который караулил свежие лепешки. Пахли они чудесно. У Флавия было несколько монет в кошельке, который он срезал на прошлой неделе. Некогда он постыдился бы прибегать к низкому воровству, но теперь он научился оправдываться перед самим собой. Хотя он больше не носил доспехов римского солдата, он все же оставался солдатом, а каждый карфагенянин был ему врагом. Украсть у врагов, даже убить кого-то из них, если подвернется случай, — то же самое, что выследить и убить дикого зверя. Кошелек, который он срезал, был хороший, кожаный, с плетеными ремешками, и внутри оказалось полдюжины монет, ножичек, мужское кольцо и плитка воска. Он достал из кошелька самую мелкую монетку и показал ее торговцу, угрюмо глядя на того исподлобья. Торговец презрительно покачал головой. Флавий зыркнул на него еще мрачнее, достал из набедренной повязки вторую такую же монетку и показал ему. Торговец буркнул «Разоришь ты меня!», однако взял одну из лепешек поменьше и протянул Флавию. Флавий отдал лоточнику два металлических кружочка и взял хлеб, не сказав спасибо. Сегодня он особенно не хотел рисковать тем, что акцент выдаст его.

Он разломал лепешку на мелкие кусочки и сжевал ее всухомятку, время от времени украдкой поглядывая на Марка. Он чувствовал себя предателем из-за того, что ест, когда его друг умирает, но он был голоден, а это занятие давало ему предлог подольше постоять на месте. Марк держался стойко. Он сжимал прутья клетки и смотрел сверху вниз на прохожих. Некоторые поднимали взгляд, проходя мимо, другие почти не замечали умирающего человека в клетке. Быть может, оттого, что он не был похож на умирающего. Но Флавий, глядя на него снизу, понимал, что все кончено. Его друга детства было уже не спасти. Даже если под воротами прямо сейчас каким-то чудом появится римский легион, Марк все равно умрет. Его руки и ступни приобрели синюшный оттенок, говорящий о том, что кровь перестает струиться по жилам. В результате усилий палачей все его тело — лицо, грудь, бедра — было расчерчено потеками бурой запекшейся крови. Но Марк стоял и ждал, и Флавий стоял, следил и ждал, сам не зная чего.

Ему казалось, что так надо. В конце концов, Марк ведь когда-то сидел у его смертного одра...

Это было много лет назад. Шесть лет? Семь? И не так уж далеко от этого пыльного, враждебного города. Они пытались перейти реку Баград в том месте, где она течет через густые заросли кустарника и пышные тростники, вздымающиеся выше человеческого роста. Долина Баграда — богатая, плодородная земля, в которую с обеих сторон сбегают воды с нагорья. На склонах нагорья растут дубовые и сосновые леса. Берега широкой реки густо заросли растительностью, в которой кишели кусачие насекомые. Марк уже тогда был легатом, но еще не стал консулом. Этот титул ему еще предстояло заслужить, пройдя по Карфагену смертоносным серпом. То лето было для него летом завоеваний. В тот день Марк заставил пехоту, всадников и лучников двигаться быстрым маршем — он искал удобную переправу через Баград. Он выбрал отличное место для лагеря, на холме над рекой. Солдаты принялись строить стандартное укрепление: ров и вал, насыпанный из вынутой земли. Марк отправил вперед разведчиков разведать брод. Они вернулись неожиданно быстро и сообщили, что обнаружили у воды нечто необычное.

— Мы видели змею, легат. Огромную змею. У реки.

Флавий слышал краем уха это первое донесение. Иногда, вечерами, после того как солдаты заканчивали строить вал, он приходил к шатру Марка. Если легат был не слишком занят, он находил время поболтать со старым другом. Но сегодня вечером, когда он подходил к шатру, путь ему преградила кучка взволнованных людей, собравшаяся перед шатром. Марк стоял насупясь, а двое велитов, докладывавших ему, потупились и виновато переминались с ноги на ногу. Флавий видел, что Марк пришел в ужас от самого факта, что солдаты посмели вернуться к нему с подобным докладом.

— Изумительно! — произнес он тоном, буквально источающим сарказм. — Значит, вы вышли на берег африканской реки и увидели там змею? И бросились с этой вестью обратно ко мне, так и не решив, сможем ли мы завтра переправиться через реку?

Велиты переглянулись. Их набирали из беднейших солдат, призванных в армию, зачастую у них не было денег на то, чтобы вооружиться достойным образом, и товарищи относились к ним с пренебрежением. В бою они были застрельщиками и метателями дротиков и не считались приписанными ни к одной центурии. В разведку их посылали именно потому, что не дорожили ими. Велиты понимали это, и им это не нравилось. Флавий не особо осуждал их за то, что они отступили перед встреченной опасностью. Если они сами о себе не позаботятся, никто о них не позаботится. Один из них был мокрый по пояс. Другой сказал:

— Мы не видели ее всю, легат. Но то, что мы успели увидеть, было... оно было огромным! Мы видели ее бок, движущийся мимо нас в высокой речной траве. Толщиной она была с голову вепря, а ведь это была та часть, что ближе к хвосту! Мы не трусы. Мы подошли к ней поближе, чтобы лучше разглядеть. А потом, футах в ста от нас, из тростников поднялась ее голова!

— У нее были горящие глаза! — перебил второй разведчик. — Даю слово, легат, у нее были огромные горящие глаза! И она зашипела на нас, но шипение ее было больше похоже на свист. Мне пришлось заслониться рукой. Она держалась ближе к воде, и большую ее часть было не видно в тростниках, но то, что мы видели, было огромным! Судя по величине глаз и головы, она должна была быть не меньше...

— Вы уже дважды признались, что вернулись ко мне с докладом

о том, чего даже не разглядели как следует, — холодно заметил Марк. — Разве не положено разведчику сперва рассмотреть что-то, а потом уж возвращаться с докладом? Но вы предпочли вернуться с докладом о том, чего не видели!

Первый разведчик насупился, глядя себе под ноги. Второй побагровел. Он не осмелился посмотреть Марку в глаза, но в голосе его не было стыда, когда он сказал:

— Некоторые вещи настолько необычны, что о них следует докладывать, увидев их хотя бы мельком. Это не обычная змея, легат. И я говорю не только о ее размерах, хотя рядом с ней любая другая змея, которую я когда-либо видел, кажется червяком. Когда она уставилась на нас, глаза у нее горели. И она скорее свистела, чем шипела. Она не скрылась, завидев нас, как поступило бы большинство змей. Нет. Она бросила нам вызов. Поэтому мы и вернулись, чтобы доложить тебе об этом.

— Водяной дракон! — сказал кто-то в тишине, воцарившейся после того, как разведчик умолк.

Марк устремил взгляд на людей, столпившихся на краю круга света, отбрасываемого факелами. Может быть, он понял, кто это сказал, Флавий — нет. В любом случае, Марк никого не выделил.

— Смехотворно! — уничтожающе сказал он.

— Ты ее не видел! — бросил первый разведчик, но, прежде чем он успел добавить что-то еще, Марк перебил его:

— Ты тоже! Вы видели нечто. Быть может, перед вами мелькнул бок гиппопотама, а потом вы увидели змею и в тростниках, в вечерних сумерках, вообразили, будто это одно и то же животное.

Он ткнул пальцем в одного из разведчиков и осведомился:

— Отчего ты мокрый?

Велит вытянулся.

— Если мне будет дозволено завершить мой доклад, легат... Эта голова вынырнула из тростников. Она поднялась выше моего роста и взглянула на нас сверху вниз. А потом засвистела. Это встревожило нас обоих, и я закричал на нее. Как огромна она ни была, я рассчитывал, что она повернет прочь и двинется своей дорогой. Вместо этого она бросилась на нас. Ее голова устремилась на меня, разинув пасть, и все, что я видел, это ряды зубов в пасти размером с повозку. Кар закричал и метнул в змею свой дротик. Дротик вонзился в нее, и змея разъярилась. Она снова взревела и ринулась на меня. Я отскочил в сторону и бросился бежать. Я думал, что там твердый речной берег, а там оказалось болото, и я провалился в воду. Мне повезло: она потеряла меня из виду.

— Тут она набросилась на меня и погналась за мной, — подхватил второй, — но я тоже на месте не стоял. Она задержалась, чтобы стряхнуть с себя мой дротик. Я услышал, как древко сломалось, точно соломинка. Я взбежал на берег, а змея, похоже, не хотела покидать заросли тростников и камышей. Я думал, что Тулл погиб. Когда же он выбрался из тростников и присоединился ко мне, мы решили, что лучше вернуться и доложить вам.

Марк скрестил руки на груди.

— А тем временем почти стемнело. И, несомненно, завтра, к тому времени, как мы подойдем к реке, ваша гигантская змея куда-то денется. Ступайте, выполняйте свои обязанности, вы оба! Горящие глаза!

И он, презрительно хмыкнув, жестом велел разойтись не только разведчикам, но и всем, кто толпился у шатра. Перед тем как уйти внутрь, он встретился взглядом с Флавием и слегка мотнул головой. Флавий понял, что его зовут в шатер, но попозже, частным образом. Когда стало темно и беспокойный лагерь почти затих, он пришел к Марку.

— Мне нужно знать, что они видели. Не мог бы ты сходить туда перед рассветом, вернуться ко мне и доложить? Если кто-то и может прочитать следы и сообщить мне, что там такое, то это ты. Мне надо переправить войска через реку, Флавий. Я хотел бы перейти ее здесь, па рассвете. Но если там есть гиппопотамы и крокодилы, мне следует узнать об этом прежде, чем мы войдем в воду, а не на середине переправы.

— А как насчет гигантских змей? — спросил Флавий.

Марк только фыркнул.

— Они молоды и плохо вооружены. Я не виню их за то, что они прибежали назад, но пусть знают, что мне нужны точные сведения, а не слухи. Я велю им явиться сюда утром, чтобы они слышали твой доклад. А потом они, разумеется, будут наказаны.

Флавий кивнул и отправился спать, пока была возможность.

Римский лагерь просыпается рано, но в то утро он пробудился первым. С собой он взял не доспехи воина, но оружие охотника. Чтобы сделать из копья древковую пращу, много времени не потребовалось. А дальнобойность у нее была больше, и с ее помощью можно было метать более тяжелые снаряды, чем из его охотничьей пращи. Если на берегу обнаружится раздражительный гиппопотам или крокодилы, лучше отогнать их прежде, чем они приблизятся к нему. На случай более близкой встречи на боку у него висел меч-гладиус. Коротким клинком удобно было и колоть и рубить. Впрочем, Флавий надеялся, что до этого не дойдет.