Либеральный Апокалипсис

Будет звонить каждую минуту, поняла Юля и, решившись, приникла к «глазку». Лестничная площадка была пуста, если не считать, конечно, настырного адвоката. Он не казался опасным, наоборот, смешным. Этакий очкастый головастик.

— Ладно, только бумаги, — согласилась Юля; действительно, потянуть до утра, а там что-нибудь придумается.

— Чудесненько!

Юля проверила цепочку и провернула тугую рукоять засова. Клацнули, втягиваясь, стальные штыри-распорки. Юля приоткрыла дверь:

— Давайте.

Небритый дернул дверь на себя — цепочка натянулась до звона, и вставил в щель портфель.

— Юлия Михайловна, — заботливо попросил он. — В стороночку, пожалуйста… Кабан, попрошу вас!

За дверью быстро и тяжело затопали. Юля шепотом завизжала и налегла на стальную плиту; опомнилась и потянула, но чертов портфель мешал, будто прилип к косяку, уж как Юля не пихала его онемевшими от ужаса руками. А над портфелем, над Юлиной головой, устрашающего вида железяка ловила кусачими губами цепочку. Поймала и… Крак! Цепочка повисла двумя жалкими обрубками.

— М-мама! — завопила было Юля, но голос куда-то пропал. — М-милиция!

Дверь распахнулась и бросила вцепившуюся в нее Юлю прямо во что-то огромное, сопящее и невыносимо воняющее дешевым одеколоном.

— Ну, Юлия Михайловна! — Адвокат терся где-то сбоку и говорил обиженно и гулко, словно из аквариума. — Ну, я же просил в стороночку… Кабан, только аккуратно!

Кабан поднял Юлю за плечи, как, наверное, поднял бы картонный манекен. Юля бешено забилась. Когда-то она занималась карате — не всерьез, а так, на всякий случай, какими случаями ее стращали подружки и криминальные сводки. Она пыталась лягнуть циклопообразного Кабана в пах, но ватные ноги бились в тугое как боксерская груша пузо и до предмета не доставали. Попыталась укусить врага за нос, но и нос, расплывшийся по раздольной кабаньей ряшке этакой хрящеватой кляксой, никак не давался. Кабан равнодушно отставил Юлю в сторонку, прислонив к стене — ноги ее не держали, и шагнул в спальню, где кровать, пуховое одеяло горкой, а в горке, в норке, Мика… Так обыденно, словно к себе домой, шагнул, что Юля не удивилась бы, надень он тапочки из тех, что на подставке для гостевой обуви. Женщина, наконец, заскулила, отчаянно и без слез.

— Юлия Михайловна, — озаботился адвокат, заглядывая через порог. — Может, вызовем полицию? Как скажете!

Юля рванулась за Кабаном, едва не упала — ноги подвели, и по шажочку, придерживаясь за стену, заползла в спальню.

Мика сверкал на Кабана из одеяла круглыми, с блюдце, глазами, но бандюга и на Мику времени не тратил. Он по-звериному сопел из глубин платяного шкафа. Юля видела только круглый, как у бабы-торговки, и наверняка каменный зад в обтертых джинсах. Она схватила Мику вместе с одеялом — силы вернулись, как только она почуяла испуганный стрекот его сердечка, и побежала вон. Адвокат отсвечивал в дверях, так и не вошел, пройдоха, даже посторонился. Но там, за дверью, было еще хуже, еще гаже, и Юля шарахнулась обратно. Едва разминулась с Кабаном. Тот закончил со свежим бельем и теперь вдумчиво копался в корзине с грязным.

Юля более-менее пришла в себя только в кухне, в самом дальнем углу, с прижатым к груди сыном. Кабан топтался в гостиной, из коридора же заглядывал адвокат.

— Юлия Михайловна, разрешите? Я, право, без спросу, но если не желаете — ухожу сразу. Как скажете!

Юлино молчание он принял за согласие. Пристроился рядом, бочком, и стал раскладывать на столе бумаги. Они все-таки имели место и, если честно, пугали Юлю не меньше Кабана.

— Ну-с, Юлия Михайловна, предлагаю решать по-деловому, без нервов, знаете ли, без эмоций. Где находится ваш муж?

Юля молчала.

Адвокат сокрушенно покачал головой.

— Кабан, уважаемый?..

Плосконосый бандит проявился в дверном проеме.

— Нет здесь хоря, — просопел он. — И барахла его нет.

Адвокат стрельнул глазами, и Кабан без возражений перевернул мусорное ведро. Запустил в кучу руки, начал ворошить. Поднял и развернул пакет, в который Юля сложила использованные дамские принадлежности.

— Бабье, — подтвердил Кабан, хрюкнул и полез в холодильник. Адвокат передернулся и брезгливым движением потер ладонями о брюки.

— Борщ. — Кабан шумно вдохнул из кастрюли. — Хреновый, жидкий. Бухло тоже бабье. Нет его здесь, Сергеич!

— А где есть? — в голосе адвоката проклюнулось раздражение.

Но Кабан чихать хотел на адвокатово раздражение. Он глянул на Юлю сверху вниз неожиданно острым взглядом. Девушка вдруг поняла, отстранение и совсем равнодушно, что это — тоже человек. Не чугунный робот, не животное, а человек, только совсем особый, с каким ей никогда еще не приходилось встречаться.

— Сестренка, — хрипнул человек-Кабан, — помоги нам его найти. Всем хорошо будет. На хер он тебе? С дитем бросил, на лавэ кинул. Ты мозги-то наморщи.

— Я не знаю, где мой муж, — разлепила непослушные губы Юля. — Я подала на развод…

— Кто же тогда знает? — вмешался адвокат. — Кабан, уважаемый, вы закончили? Ступайте!

Возгоревшиеся было кабаньи глазки потухли. Кабан развернулся как бульдозер, даже в огромной Юлиной кухне ему было тесновато, и залязгал тяжелыми ботинками-гусеницами к выходу. После ботинок оставалась грязь.

— С кем работать приходится, видели? — вздохнул адвокат. — Кабан, кстати, его фамилия, а не то, что вы подумали. А ведь все ваш муженек, Юлия Сергеевна! Зачем вы его покрываете? Любите? Запугал? Не понимаю.

— Я не люблю… даже не ненавижу уже, — прошелестела Юля. — Все перегорело, хоть в петлю… Оставили бы вы нас в покое, а? Я, правда, не знаю, где он. Сбежал, пропал…

— Пропал не он, Юлия Михайловна. — Адвокат назидательно воздел палец. — Пропали восемнадцать миллионов в известной вам валюте!

Он вдруг смутился. Девушке как назло отказал наработанный рефлекс — отвернуться, спрятать изуродованную щеку от чужого вороватого любопытства; адвокат задержался взглядом на извилистом шраме, сморгнул и сказал почти по-человечески:

— Может, вы думаете, мы его обидеть хотим? Полно вам! При таких суммах он уже не должник, он партнер. А мы — коллекторское агентство, не гоп-стоп какой. Нам не уголовное дело нужно, а отбить затраты. Понимаете?

Юля кивнула.

— Насчет петли не советую, конечно. Вы же молодая, красивая женщина… — Адвокат смущенно кашлянул. — Вам бы жить и радоваться. Сыном заниматься — наслышан, наслышан о ваших проблемах. Но препятствовать не могу — как скажете, так и будет. Искренне сочувствую, но для нашего агентства, к сожалению, этот… вопрос не критичен.

Адвокат помолчал.

— Документики я оставлю, Юлия Михайловна. Если вкратце: через девяносто дней мы имеем законное право ставить вопрос о признании вашего пропавшего без вести мужа скончавшимся. Соответственно, о вступлении вас и вашего сына в права наследства. Следовательно, и о предъявлении вам в судебном порядке претензий на возмещение долга. Рассчитаться вы не сможете, согласны? У вас и профессии-то никакой. А вот у вашего сына долгое будущее, которое он может потратить на выплату отцовских долгов. Подумайте. Может, и вспомните чего, нам любая зацепка к пользе. До свидания!

Юля долго сидела, раскачиваясь. Не думала ни о чем, в голове стояла оглушительная тишина, словно в церкви, куда она зачастила в последние годы. Тишина, нарушаемая только шуршанием медленных и никчемных мыслей — о Микиной каше, которую рассыпал Кабан, о новой цепочке, которую теперь покупать и как-то прилаживать. Юля закрыла глаза, зарылась в одеяло, чтобы и звуки снаружи не доносились, и прижала к себе Мику. Когда сын немного успокоился, когда его сердце забилось в такт материнскому, удар в удар, Юля потянулась за телефоном.

— Але-е, — сонно ответил телефон. — Ты, что ли, мать?

— Я…

— Опять?! — голос на том конце провода зазвенел. — Опять приходили? С-сволочи! Как ты?

— Нормально.

— Я тебе дам, нормально! — вызверилась психотерапевт, а с недавних пор сердечная подруга Ленка. — А ну-ка, мать, реви!

Юля промолчала, и Ленка вдруг зашмыгала сама.

— А я тебе работу нашла, — всхлипнула она. — Приеду — расскажу, только ты без глупостей, ладно? Дождись!

— У меня денег нет.

— Ну… все равно приеду, — вздохнула Ленка. — Потом отдашь!

Юля положила трубку. Мика задумчиво таращился на нее из одеяла и молчал. Уже больше года молчал, смотрел и думал — о чем? Психиатр только руками разводил, но Юля знала, что Мика просто спрятался в своем шестилетнем мирке и смотрит оттуда страшную сказку под названием жизнь.

Барсуков встал в семь утра, сделал зарядку, выпил кофе, помылся, побрился тупой, словно каменный топор, бритвой, прилично оделся и не утерпел, выкурил-таки сигаретку.

Сегодня была суббота, второй рабочий день после среды. Сегодня Барсукова ждали тушки, и Барсуков собирался быть в тонусе как минимум до двадцати одного ноль-ноль. Тушек из группы психологической реабилитации Барсуков любил нежной, хотя и корыстной любовью. Тушки портили холст этюдами и пейзажами — в целях успокоения нервов и просветления чувств, — чем держали на плаву дипломированного художника и запойного гения Григория Барсукова.

Кроме того, сегодня грозился заскочить Пашка — именно заскочить, поскольку «разговор, Барсук, к тебе деловой, нам товарищ майор на линии не нужен». Пашка, конечно, тот еще хмырь и в долг не даст, но Барсуков немного стеснялся однокурсника. Пашку возил живой шофер, Пашка щеголял красным шарфом до пола, пиджаком в блестках и настоящей вересковой трубкой. Пашка стал процветающим галеристом, и все, что Барсуков мог противопоставить его успеху — чистый вид и трезвый взгляд.

Пашка обещал к девяти, перезвонил в полдень и приехал к двум. На раритетной «Испано-Сюиза».

— Не кипишуй, Барсук, — вальяжно оборвал он робкое Барсуково возмущение. — Приседай, подброшу.

Барсуков назвал координаты, дюжий Пашкин шофер поколдовал в навигаторе, и серебристый корабль отчалил к ближайшей дорожной развязке.

— Мытищи, Мытищи… — пробурчал Пашка и изящно выматерился. — Знаешь, Барсук, зачем ты в этот дебил-дом ездишь? Нет, не на работу! Ты на убогих смотришь и радуешься, что еще не спился.

Пашка закурил. Барсуков молчал, принюхиваясь. Настоящий табак!

— Сопьешься, — предрек галерист после значительной паузы.

Барсуков пожал плечами.

— Я тебе, Барсук, работу дам, — сказал Пашка, не дождавшись ответа. — Настоящую. Денежную. Про Мытищи забудешь. Дебилы — побоку. Тебя уважаемые люди узнают.

Пашка погладил экран навигатора. Барсуков присмотрелся: обычная транспортная схема… ан нет, необычная! Кружочки транспортных терминалов сплетались в густую паучью сеть, много гуще того, что Барсуков когда-либо видел. Гуще, чем в институтском учебнике географии. Гуще, чем на проездной карте, с которой молодой Барсуков объездил, считай, полсвета в поисках сначала успеха, а затем пропитания.

— Вот кто о тебе узнает! — Пашка погладил экран. — Соображаешь?

Под его пальцами зажглась надпись «Нью-Йорк» и значок «Спецпропуск».

Шепотки про Нью-Йорк и страну «Америгу», которых нет на обычных дорожных картах, Барсуков слышал часто. Как и все, впрочем.

А Пашка разливался прокуренным соловьем. Работа, мол, непыльная. Портреты. Женские в основном. Заказчик серьезный. Ну, понятно, Пашкина комиссия. Понятно — качество и сроки.

— Есть один нюанс, — поморщился Пашка. — Ничего противозаконного, но… Впрочем, сам увидишь.

Барсукова высадили перед скорбным домом.

— Сегодня заканчивай с богадельней, — велел Пашка, — завтра выходи.

Согласия Пашка не спрашивал. Он лучше знал.

Барсуков проводил серебристый кабриолет взглядом и не удержался-таки. Выкурил еще одну сигаретку.

Альтернативно-чувствующие ждали его. Тушки… Барсуков вздохнул и в который раз зарекся думать это слово. Они были разные. Не глупые, и не умные. Не веселые, и не грустные. Почти все работали — курсы психологической реабилитации стоили дорого. Менеджеры, продавцы, консультанты. Среди них встречались тушки… люди с зачатками вкуса и способностей.

Барсуков развернул голограмму «Яблоневый сад» и предложил поработать кистью и красками. Через полчаса прошелся среди мольбертов, заранее зная, что увидит. Яблоки, одни только яблоки. Красное и желтое. Тушки… люди выбирали самое яркое из того, что видели. Словно мотыльки.

У крайнего мольберта пухлая девушка задумчиво грызла кисть. Губы, щеки стали зелеными, и Барсуков заинтересовался. Девушка нарисовала небо и яблоневые ветви, протянутые к небу словно руки. Надо же… Как ее зовут?

«Я Маша» — прочитал Барсуков на бейджике и застыдился.

— Плохо, да? — спросила Маша с непоколебимой уверенностью человека, у которого всегда все плохо.

Конечно, рисовала она из рук вон. Но рисунок Барсукову неожиданно понравился. В нем был намек на чувство.

— Все сегодня наперекосяк! — пожаловалась Маша, не дожидаясь ответа. — Скажите, господин Барсуков… — Девушка замялась, но продолжила: — …как опытный и эмоционально развитый гражданин, объясните, что такое любовь?

Барсуков потерял дар речи.

— Как определить? — напирала Маша. — Я познакомилась с молодым человеком. Он… ну, немного не такой, как все. Я не могу понять, люблю его или нет.

И Барсуков вспомнил. Месяц назад ему дали группу новеньких, и кураторша не пощадила, заставила похмельного Барсукова изучить дела.

«У этой, — вспомнилось Барсукову, — наркозависимые родители. Ей еще повезло, руки-ноги-голова на месте. Работает консультантом в обувном магазине. Абсолютная эмоциональная глухота. Как пробка, господи прости».

Маша тарахтела, аки суздальская трещотка, и Барсуков быстро уяснил, что необычен молодой человек, во-первых, пламенными речами, а во-вторых, банальным отсутствием жилья. Маша, как девушка инстинктивно добрая, бродягу пустила и в третью ночь (как советовала методичка — не раньше) совершила с ним добровольный коитус. Молодой человек предложил руку и сердце (как подозревал Барсуков — в обмен на доступ к холодильнику). Маша сверилась с методичкой и взяла тайм-аут. Теперь тайм-аут истекал, а четких указаний — «да» или «нет» — методичка не давала. Явная недоработка. Крепким обувным умом Маша понимала, что замуж надо. Но мировая медиакультура дезориентировала девушку. Замуж следовало по любви, и Маша прилежно ее искала. Замеряла пульс и давление, вела дневник мыслей и эмоций, но сделать вывод затруднялась.

Барсуков в смущении пролистал дневник. Парочка любилась с неутомимостью паровой машины. Отличить любовную тахикардию от посткоитального сердцебиения не представлялось возможным.

— Ой, это не мое! — Девушка вдруг покраснела и затрепетала ресницами. — Не знаю, откуда это!

Барсуков выхватил из дневника лист тонкой прочной бумаги, разрисованный линиями и значками. Скомкал и воровато сунул катышек в карман. Кажется, не заметили! А эта… и впрямь как пробка! Тушка чертова!

Маша смотрела взглядом готовой к забою коровы. Будто сейчас Барсуков прокусит ей уши клеммами, запустит разрядник, и отойдет она, тушка Маша, не успев даже обмочиться.

Барсуков перевел взгляд на рисунок: ветви тянулись к небу в немой мольбе.

— Гони бродягу, — сказал он жестко. — Подведет тебя под статью.

Настроение резко испортилось.

Барсуков ушел прямо с занятия, написал заявление, получил расчет, выкурил-таки еще сигаретку и помчался домой. Дома ждал дерьмовый — Барсуков не отрицал, — но сладкий вискарек.

Работа оказалась и впрямь непыльная: сиди в просторной студии, работай по профессии. Но капелька дегтя в бочке меда плавала.

Натурщицы.

Барсуков видел их только издали и не горел желанием познакомиться.

«Кунсткамера, — объяснил Пашка. — Уродство, ставшее красотой. Пиши уродов, Барсук, пиши! Рынок требует остренького!»

Моделям отвели просторные апартаменты, увешанные полупрозрачными зеркалами, сканерами и камерами. Натурщицы слонялись по апартаментам отведенные часы, спали, кололись, вязали, пили, кто-то даже читал.