Менжинский

— Вы увидите, — твердил он, — что эти предадут рабочих.

Тогда я считал эту оценку пессимизмом, но как оказался прав Вячеслав Рудольфович впоследствии, когда 4 августа (1914 года] германская социал-демократия завершила свое беспримерное в истории предательство».

Глубокое изучение произведений Маркса и Ленина, западноевропейского и российского рабочего движения, близкое знакомство с фракционной деятельностью впере-довцев положили конец кратковременным колебаниям Менжинского. Он окончательно становится на ленинские позиции. Вновь восстанавливаются на принципиальной, партийной основе и личные товарищеские взаимоотношения между ним и Лениным.

В период жизни Ленина в Кракове и Поронино через Менжинского, жившего в Париже, и его сестер в Петербурге идет одна из линий связи Ленина с партийным подпольем в России. Об этом свидетельствует, в частности, письмо Менжинского к Ленину от 13 апреля 1914 года:

«Уважаемый товарищ!

Сестра Людмила арестована в Петербурге в феврале месяце, в связи с ее выступлением на «женском дне». Подробностей никаких не знаю, получил за это время от Веры только коротенькое письмо и открытку… Вера имеет свидания с сестрой, та сидит в новой женской тюрьме, вот и все, что я знаю. При таких условиях я затрудняюсь переслать Ваше письмо, тем более, что не все мои письма дошли до Веры, а ее письма с подробностями я так и не получил еще, хотя оно должно было давно прийти.

Напишите мне, пожалуйста, может ли Ваше письмо ждать, пока я проверю один адрес, или вы желаете получить его назад.

Крепко жму вашу руку. В. М.».

Начало первой мировой войны застало Менжинского в Париже. Здесь он собственными глазами мог наблюдать предательство французских социалистов, которое он предсказывал в беседе с Мануильским задолго до начала войны — 23 июля (3 августа) французские социалисты — депутаты парламента проголосовали за военные кредиты правительству. Точно так же поступили германские, австро-венгерские и бельгийские социалисты. За два дня до голосования военных кредитов во французском парламенте наемным агентом реакции был убит пламенный противник империалистической войны Жан Жорес. Вместе с другими русскими эмигрантами Менжинский шел за гробом Жореса, провожая его в последний путь на кладбище Пер-Лашез.

Социал-шовинистический угар охватил не только французских, но и русских социал-эмигрантов. Меньшевик Плеханов и скатившийся в болото меньшевизма Алексинский, эсер Савинков и его друзья оказались в одном лагере с буржуазией и европейскими социал-предателями. Этот шовинистический угар захватил даже я некоторых эмигрантов-большевиков.

Вячеслав Менжинский с первого дня войны занял интернационалистическую позицию и в дальнейшем целиком и полностью разделял ленинскую тактическую линию по вопросам войны и мира. Резко, со свойственным ему остроумием высмеивал Менжинский оборонцев, ¦ в частности Плеханова, заявляя, что он читатель, но не почитатель Плеханова.

Жизнь в эмиграции была вообще тяжелой, полной лишений и невзгод. Но особенно тяжелой, и морально и материально, она стала во время войны. Вести с родины, отделенной от Парижа фронтами, вести от родных приходили редко. Чтобы иметь средства к существованию, какой-нибудь заработок, Менжинский в 1915 году поступил на работу во французский частный банк «Лионский кредит».

Часть II

И решительный бой

Глава первая

Париж 1917 года, военный Париж. Как он не похож на тот Париж, каким девять лет назад его впервые увидел Менжинский! Париж стал другим. На улицах затемнение — парижане боятся налетов германских аэропланов и цеппелинов. В городе мало мужчин, повсюду женщины — кондуктора трамваев, кельнерши в бистро, приказчицы в магазинах, даже чиновники и клерки в банке, где работает Менжинский, тоже женщины. Женщины в трауре, их, женщин в трауре, особенно много стало среди парижанок с осени прошлого года, после битвы под Верденом. А что там, в России, сколько там «карпатских» и «мазурских» вдов?

В один из совсем теплых мартовских дней, закончив работу в банке, Менжинский вышел на улицу и направился к трамвайной остановке. Совершенно неожиданно рядом пронзительно заверещал мальчишка-газетчик:

— Важные события в России! Петроград восстал! В Петрограде революция!

Революция! Сколько уже раз Менжинский слышал эти слова из уст газетчиков за последние два года! Только берлинское телеграфное агентства «Вольф» передало четырнадцать сообщений о революции в России.

Но сегодня сообщение передается со ссылкой на ПТА — Петроградское телеграфное агентство!

Купив газету, Менжинский вскочил в трамвай. Быстро пробежал сообщение: в Петрограде восстание! Войска переходят на сторону народа! Разгромлены полицейские участки.

Неужели это правда?

Как невыносимо медленно тащится трамвай! Скорее к своим, проверить, ободрить, решить, что делать!

Наконец нужная остановка. И — почти бегом к знакомому подъезду, затарабанил в дверь.

Открыл Михаил Николаевич, без пиджака, с встревоженным лицом.

— Михаил Николаевич, дорогой! Поздравляю!

Нервно жмет руку Покровского, весело поблескивают глаза из-под стекол пенсне.

— Вячеслав, что с вами, чем вы так взволнованы?!

— Как, вы ничего не знаете? Кричите «ура»: в России революция! Петербург восстал. Царю — по шапке.

В десятый раз перечитано сообщение ПТА. Строятся планы возвращения в Россию.

В последующие дни телеграф приносит новые вести: великий князь Михаил отрекся от престола. Власть в России — в руках комитета Государственной думы. Образовано Временное правительство.

Заявление министра-председателя князя Львова: «Война до победного конца!»

В Петрограде и Москве созданы Советы рабочих и солдатских депутатов. Революцию поддержали Киев, Ташкент, Владивосток.

Армия признала новую власть.

Население приветствует освобожденных из тюрем революционеров.

Французские газеты почти не комментируют радиотелеграфные сообщения из Петрограда, Лондона и Стокгольма. Да и бог с ними, комментариями, скорее бы домой, там сами разберемся.

Но как?

Ответа на этот вопрос никто не дает.

В газетах появляется заметка: Ульянов-Ленин из Цюриха выехал в Россию через Германию в запломбированном вагоне. Здесь же комментарий: Ленин — германский шпион… Это первое сообщение о Ленине после революции и… не первая ложь.

Спустя десять дней новое сообщение, но уже не парижской прессы, а слухи в эмигрантских кругах.

В порядке особого дипломатического акта выехали из Парижа через Лондон в Россию Плеханов, Чернов, Авксентьев, Бунаков, Савинков.

Бурлит и волнуется парижская колония революционных эмигрантов из России. По ее поручению и по личной инициативе обивают эмигранты пороги российского посольства и консульства в Париже, обращаются в английские учреждения, списываются с российскими эмигрантами в Лондоне. Стена молчания или формальная отговорка: не имеем указаний от нового правительства.

Наконец становится известно: получена циркулярная телеграмма из России. Наконец-то! Но радость напрасна и преждевременна. Новый министр иностранных дел Временного правительства сахарозаводчик Терещенко действительно прислал циркулярную телеграмму, в которой… запретил выдачу виз эмигрантам, стремящимся попасть в Россию!

В какое положение поставила эта телеграмма революционных эмигрантов, прежде всего эмигрантов-большевиков, свидетельствует Покровский. Возвратившись в Россию, в Москву, в «Известиях» Московского Совета от 7 ноября 1917 года он писал: «Вы только представьте себе положение: люди ликвидировали свои дела, бросили работу (подавляющее большинство эмигрантов — рабочие), словом, вышли на улицу, чтобы ехать на вокзал. И вдруг двери вокзала — хлоп! Живи где знаешь, как знаешь, чем знаешь! И это на время совершенно не определенное».

Менжинскому относительно повезло. В начале июля 1917 года администрация банка, в котором он работал, помогла ему — одному из своих служащих — получить визу на проезд в Англию. Не медля ни одного дня, он выехал в Гавр, взяв с собой лишь самое необходимое. Весь его архив, вся переписка остались в Париже. На вокзале его провожал Покровский, который еще на некоторое время был вынужден здесь остаться.

Свое возвращение из эмиграции в Россию Менжинский образно описал в письмах к Михаилу Николаевичу.

Одно из писем он начинает словами: «Спешу дать отчет в наших страданиях…»

Гавр. Тщательно осматривают, щупают вещи, простукивают чемодан — нет ли второго дна. Военные контролеры проверяют документы и допрашивают: не германский ли шпион? Их не меньше пятнадцати: каждый что-нибудь спрашивает, проверяет. Придирчиво рассматривают бумаги, ставят штемпель. Кажется, все! И вдруг подходит еще один: пожалуйте за мной. Вводят в комнату, за столом сидят двое, на столе разложены документы Менжинского.

Один из них начинает допрос.

— Вы куда едете?

— В Англию. Там написано, — говорит Менжинский, указывая на документы, лежащие на столе.

— Вы русский? Эмигрант?

— Да.

— Почему едете в Англию, а не прямо в Россию, как ваши друзья бошей из Швейцарии?

— Какие друзья бошей?

— Ленин-Ульянов.

На вопрос отвечает вопросом:

— Проехали же через Англию Чернов и Савинков?

— Проехал и Плеханов. А у вас есть доказательства, что вы принадлежите к партии Савинкова или Чернова?

— Я принадлежу к партии Ульянова. Но сейчас еду в Англию по поручению французского банка.

— А чем вы докажете, что вы проникли в банк не для того, чтобы взорвать его?

Менжинский берет со стола удостоверение и показывает:

— Вот фирменный бланк, на нем три банковских телефона: позвоните в Париж, вам подтвердят мою благонадежность.

Чиновник вновь рассматривает документы и говорит:

— С такими паспортами во время войны не ездят: по происхождению вы поляк, подданный русского царя. Отметки в паспорте: бельгийская, парижская, швейцарская, дважды итальянская и снова парижская. А почему нет берлинской? Ведь вы были в Берлине? — Берет трубку телефона, делает вид, что хочет звонить в Париж. Затем неожиданно возвращает все бумаги: — Спешите! Пароход может уйти.

Переезд через Ла-Манш. Саутгемптон. Вновь контрольный пост. Англичанин спрашивает скупо. Но все вещи и документы осматривают еще более придирчиво.

«Англичане, — пишет Менжинский Покровскому, — подозрительны, и чуть кто говорит по-английски — его обыскивают, допрашивают об отношении к войне и прочее. Впрочем, всех прощупывают… Надо ждать 3–4 часа в сарае без воздуха, где, правда, разрешено курить».

А что значит это английское «прощупывание», описал другой эмигрант — Д. Страхов, возвращавшийся в Россию тем же путем, в том же 1917 году.

«Голос из-за перегородки:

— Пожалуйста, сюда еще на одну минутку.

Вновь дощатый сарай. Минуту остаюсь один.

Потом входит высокий, как жердь, военный и добродушно спрашивает:

— У вас есть часы?

Я вынимаю и говорю:

— Без четверти восемь.

— Могу я посмотреть их?

— Пожалуйста, — говорю я любезно по-французски с легким удивлением.

Он с непонятным для меня интересом рассматривает мои часы, самые обыкновенные черные часы — их фирму, механизм и даже поднял их крышки.

— Фирма «Лонжин», — приговаривал он, — хорошая фирма. Да. И ход хороший. И оксидировка хорошо положена.

Чиновник кладет часы на полочку.

— А зеркальце у вас есть?

— Зеркальце? — еще больше удивляюсь я. — Есть, — и подаю ему зеркальце.

— Фирма «Шварцман»? Германия?

Я делаю вид, что не понимаю. Он повторяет вопрос по-французски.

— Нет, швейцарская. Купил в Цюрихе.

— В Цюрихе все равно что в Германии… А может, в Германии. А «Шварцман» есть настоящая германская фирма. В запретительном индексе указана. Разве не знали?

— Не знал, — говорю, и зеркальце ложится на полочку рядом с часами.

— А бумажник у вас тоже цюрихской фирмы?..

— А кто его знает… Пожалуй, не союзнический, потому что он очень скверного качества, никогда в нем нет денег.

Бумажник и его содержание исследуется столь же тщательно… и тоже находит свое место на полочке… Я уже не удивляюсь больше и молча подаю вещи в ответ на его новые, уже краткие требования:

— Вашу шляпу.

— Ваш воротничок.

— Ваши манжеты, ваш пиджак, ваш жилет, ваши брюки… ваши ботинки!

Затем кладет руку на плечо, загибает сзади рубаху — не написано ли что на спине, а затем тихонько дергает за бороду — не приклеенная ли.

— Послушайте, — вскакиваю я, — это уже слишком. Что все это значит? Куда унесли мои вещи?.. Почему только меня и его, — показываю за перегородку.

— У вас в бумагах есть пробел, и наш долг отнестись к вам внимательно. А его потому, что он говорит по-английски…»

Вот что значит «прощупать по-английски». Но эта только часть прощупывания. После тщательного осмотра вещей — платье, где надо, подпороли и вновь зашили, каблуки прибили новыми гвоздями — начиналось «прощупывание» словесное.

В отношении Менжинского, судя по его письмам, оно выглядело, видимо, так:

— Сюда, — приглашает появившийся откуда-то военный. И вновь барачное помещение с длинным столом, за которым шестеро военных. В руках одного из них документы Менжинского. Офицер сначала говорит по-английски; но, не получив ответа, переходит на чистый русский язык.

— Извините. Тут у вас в бумагах сказано, что вы учились в духовной гимназии.

— Нет, — настораживается Менжинский. — В России духовных гимназий не было, есть духовные семинарии. Но я в семинарии не учился. Я учился в шестой петербургской гимназии.