I Жизнь новый город строила, и с ним Возникло рядом кладбище. Законно За жизнью смерть шагает неуклонно, Чтобы жилось просторнее живым. Но явно жизнь с обилием своим Опережает факел похоронный, И, сетью улиц тесно окруженный, Погост стал как бы садом городским. И это кладбище теперь недаром Возросший город называет старым — Там братские могилы, там, с угла, Глядит на запад из-под веток вяза Печальный бюст, два бронзовые глаза Задумчивая тень обволокла. II А ночью там мерцают огоньки, Горят неугасимые лампады, Их алые и голубые взгляды Доброжелательны, ясны, легки. Отделены от городской реки Чертой тяжелой каменной ограды, Они на жизнь взирают без досады, Без зависти, томленья и тоски. И, не смущаясь их соседством скучным, Жизнь рядом следует… то равнодушным Солдатом в грубых толстых башмаках, То стайкой кули с говором болтливым, То мною, пешеходом молчаливым С тревогой и заботою в глазах. III Я прохожу и думаю о тех, Сложивших здесь и гордость, и печали, Что знаками первоначальных вех На улицы пустыню размечали. Они кирку и молот поднимали, Прекрасен был их плодотворный век — Он доказал, что русский человек Везде силен, куда б его ни слали! И это кладбище волнует нас Воспоминаньями: в заветный час Его мы видим — монумент былого. И может быть, для этого горят Глаза могил. Об этом лишь молчат Огни и алого, и голубого. В ПОЛНОЧЬ
От фонаря до фонаря — верста. Как вымершая, улица пуста. И я по ней, не верящий в зарю, Иду и сам с собою говорю — Да говорю, пожалуй, пустяки, Но все же получаются стихи. И голос мой, пугающий собак, Вокруг меня лишь уплотняет мрак. Нехорошо идти мне одному, Седеющую взламывая тьму, — Зачем ей человеческая речь, А я боюсь и избегаю встреч. Любая встреча — робость и обман. Прохожий руку опустил в карман, Отходит дальше, сгорблен и смущен, Меня, бродяги, испугался он. Взглянул угрюмо, отвернулся — и Расходимся, как в море корабли. Не бойся, глупый, не грабитель я, Быть может, сам давно ограблен я, Я пуст, как это темное шоссе, Как полночь бездыханная, — как все! Бреду один, болтая пустяки, Но все же получаются стихи. И кто-нибудь стихи мои прочтет И родственное в них себе найдет: Немало нас, плетущихся во тьму, Но, впрочем, лирика тут ни к чему… Дойти бы, поскорее дошагать Мне до дому и с книгою — в кровать! КАК НА РОССИЮ НЕПОХОЖЕ
Объятый дымкою лиловой, Гор убегает караван. Над ним — серебряноголовый Прекрасный витязь Фудзи-сан. И дышит все вокруг покоем, Прозрачен воздух, как слюда! А рядом с грохотом и воем Летят, грохочут поезда. И в небесах гудит пропеллер, Но нежно женщины страны Поют теперь, как прежде пели, Святые песни старины. И опускают томно вежды, И улыбаются легко, И красочные их одежды Благоухают далеко. На мотыльков они похожи, На экзотичные цветы, И возле них так странно ожил Певучий, сладкий мир мечты! И как хорош поклон их чинный, Привет улыбок золотых, Когда спокойные мужчины Проходят гордо мимо них. Спокойствие и сила веет Из глаз мужских, упорных глаз… Значенья полный, тяжелеет Насыщенный вечерний час. И месяц встал над тучей хмурой, Примчавшейся издалека, И точно в лепестках сакуры — Вся в блесках близкая река… И парк ночною жизнью ожил, Полночный час легко вошел… Как на Россию непохоже, Но как чудесно хорошо! ТЕНЬ
Весь выцветший, весь выгоревший. В этот Весенний день на призрака похож, На призрака, что перманентно вхож К избравшим отвращение, как метод, Как линию, — наикратчайший путь Ухода из действительности, — тело Он просквозил в кипевшую толпу, И та от тени этой потускнела. Он рифмовал, как школьник. Исключенья Из правил позабытого значенья, И, как через бумагу транспарант, — Костяк его сквозил сквозь призрак тела, И над толпой затихшей шелестело Пугливое: российский эмигрант. ВАСИЛИЙ ОБУХОВ
«Ты не Синей Звездой родилась…»
Ты не Синей Звездой родилась И не синим огнем горишь — Я не знаю, какая сила Придает тебе цвет зари. Лучезарное имя Stella — Лучезарнее не найти — Воссияло во мне, пропело, Ослепило меня в пути. И куда пойду, ослепленный, Затеряюсь в каких местах, И беспомощный, и влюбленный В неподатливые уста И в томительные колени, Так пьянящие влажный взор, Будто солнце играет в пене И волне глубоких озер. Ах, зачем рубиновый пламень Ослепил мне мои глаза, И теперь не лицо, не длани, А душа в золотых слезах. «He могу ни плакать, ни молиться…»
He могу ни плакать, ни молиться В это утро, ясное, как ты, — Ты паришь rte дальнею орлицей, А на крыльях нежно-золотых. Не цвели еще, еще не рдели По садам багряные цветы, И моей неслышимой свирели Льются трели, ясны и просты. В вышине — ты словно голубая, Только крылья в золоте чуть-чуть — Я к тебе, далекая, родная, Прикоснуться даже не хочу. Лейтесь, лейтесь утренние трели, В это утро ясен я и прост — Я таким певучим менестрелем Даже в детстве не был и не рос. Это утро, этот воздух чистый, И вокруг — невиданная ширь… В небе милом стелются лучистых Два крыла лазоревой души. «И Пушкин был влюблен в одну звезду…»
И Пушкин был влюблен в одну звезду… Когда волна дробила крымский берег, Следил он «облаков летучую гряду» И думал о слепительной Венере. С прошедшим настоящее роднит В блестящих строфах мерное дыханье, И мы о нем в отторгнутые дни Торжественно храним воспоминанье. Грядущее так пламенно горит… Да воспоет великий мэтр в грядущем Лучи твоей рубиновой зари Пером нержавым, мощным и цветущим. «О гравий дорожек хрустит башмачок…»
О гравий дорожек хрустит башмачок… Хрустящим таким и волшебным он не был, Когда, у другой ощущая плечо, Поглядывал я в равнодушное небо. Двенадцать ступеней… Под ними — вода. В воде от деревьев колеблются тени… Как будто желанье мое угадав, Нас подняли наверх двенадцать ступеней. В оправе ресниц драгоценный берилл Своими опять поцелую глазами, Вот здесь, у беседки, у белых перил, Где ветер вздохнул, задохнулся и замер. И в этой прохладе, над этой водой. Где сердце смеется от счастья и света, Все кажется вдруг золотой-золотой Страницей из томика милого Фета. «И ямбом неотточенным воспетый…»
И ямбом неотточенным воспетый, Космический сотрет круговорот И имя захудалого поэта, И ржавчиной покрытое перо. И будет день — я робко и тоскливо Взгляну в твои лучистые глаза, И по щеке холодной торопливо Прокатится горячая слеза. В последний раз беспомощную душу Склоня к твоим томительным ногам, Я удалюсь, похожий на кликушу, Юродствовать по дальним городам. М. Е. Ф
…ты у меня в груди.
С. Есенин Я скажу, я от тебя не скрою, Милый друг, «ты у меня в груди»… Ты умчишься синею порою По стальному четкому пути. И навстречу радостному взору Поплывут иные облака, Ты страну увидишь, где опору Отыскал седеющий Байкал… Ты в стране той… Побреду бесцельно, Загрустит впервые взор о ней, О холодной и многометельной И такой далекой стороне. КУКОЛЬНАЯ МАРКИЗА
Н. Резниковой
По углам и по карнизам Ночь давно листает сонник, И давно в покоях этих воцарилась тишина. Темнокудрая маркиза Оперлась о подоконник И глядит на зимний тополь из замерзшего окна. Грустно кукольной маркизе В этом мире сонно-синем, Холодок бежит на пальцы от оконной бирюзы. Кто-то Строгий месяц снизил И на тополь бросил иней, И вложил в глаза маркизы две жемчужины-слезы. Зябнет тополь сиротливый, Стынут маленькие руки — Веток голых жаль маркизе, жалко крошке и себя; Где-то там цветут оливы… «Столько лет прошло в разлуке!» (Разве можно в этом мире жить, далеких не любя?!) И, смахнув слезинку пальцем, Отправляется маркиза Под мохнатым одеялом слушать чьи-то голоса. «Мы бродяги, мы скитальцы, Мы — смеющиеся бризы, Холщевые раздуваем над морями паруса… Ты же — пленница, маркиза. Ты — фарфоровая крошка В этом мире, в этом доме, где ночами — тишина, Где в углах и по карнизам Темно-синий сумрак брошен, Где печалит сердце тополь сиротливый у окна…» И несут с собою эти Песни горькую отраду, И встают перед глазами, устремленными к окну, В блеске золота и меди Королевские армады И ведут их командоры в неизвестную страну. В ТАВЕРНЕ
Памяти А. Грина
Весь вечер мне рассказывал товарищ (Глотая грог, губами чмокал: пли!), Что в Зурбагане не было пожарищ, И в Лиссе не бывали корабли. Что над Невою гости-мексиканцы Не пробовали звонких голосов, И некий принц не отдавал на шканцах Приказ к поднятью алых парусов. Что не стрелял стрелок по инсургентам В ущельи, где их были тьмы и тьмы, И юноша из Бригге или Гента Не целовал стыдящейся Фатьмы… В таверне той, где мы сидели оба (Неважно, что мы не сидели там), — Сушил свою заштопанную робу Какой-то молчаливый капитан. Сидел в углу. Был уголь в печке красен. Багряный лик глядел в обычный дринк… И вдруг сказал: «И все-таки прекрасен Мой старый друг, герр Александр Грин». ПОЧТАЛЬОН
Черт! Солнце жжет. И ноги так устали. Дай отдохну, зайдя сюда, в бистро… Ну что с того, что вы не прочитали Полдюжины глупейших чьих-то строк? Успеете. «Хозяин, кружку пива, А впрочем, нет, бутылочку вина, Того-того, где рожица хедива На этикетке красненькой видна». Приятно, уф!.. С плеча тяжелый ранец Свали у ног. Сиди в прохладе. Пей… Какой смешной, какой забавный танец Танцует на площадке воробей. «Мон шер ами, а где же воробьиха?» — Вспорхнул прохвост, и след его простыл… Как хорошо. Божественно. Как тихо Шевелятся зеленые листы Каштанов… Эх! Ходи от дома к дому По целым дням, консьержкам говори: «Бонжур, мадам, письмо мосье Прюдому, Письмо Кайе, Кашену, Эбари…» Носи мешок… Вот предок — тот рапиру Носил всегда на выпуклом бедре, Он от Кале и до Гвадалквивира Навербовал прекраснейших метресс… А я… Ну что ж… «Хозяин, получай-ка, Пора…» Ого, да я еще не стар! Как улыбнулась пламенно хозяйка На мой поклон: «Мадам, о ревуар». Пусть солнце жжет — ведь это наше солнце На картузе пусть знак — Почталион, — Рожденному гасконкой и гасконцем Почет всегда, везде, со всех сторон… Угаснет день. Испанская баскина Легко скользнет на левое плечо, И сладко затоскует мандолина, И сердце так забьется горячо. Я стану петь про бархатные очи, О предках, что служили королям… И будет млеть в объятьях синей ночи Росою орошенная земля. ЗЕМНАЯ МУЗА
Ты отошла… Так зимний день отходит, Целуя лед на розовом окне… Ты отошла, но снова на восходе Застенчиво вернешься ты ко мне. Вернешься ты… вдвоем бродить пойдем мы По тропам тем, где не бродили мы, Где в синий лед серебряной зимы Закованы большие водоемы. Не знаю я, но ведь и ты не знаешь, Кого собой я буду чаровать, Когда, вскрылив, как горлица лесная, Ты станешь мне, летая, ворковать: «Лежит печаль над этим снежным миром, Но мне она неведома — поэт В себе зажег неугасимый свет, Едва коснулся струн холодной лиры». СУХУМ-КАЛЕ
Под амбразурой башни генуэзской, Где кипарисы вместо часовых, Услышишь стон проснувшейся совы И моря всплеск внушительный и резкий. Густым плющом и виноградом диким Гора покрылась, буйно обросла… У древних стен гнездится мушмула, Вся в щупальцах колючей ежевики. А дальше, где большой полуподковой К дуге залива, что из серебра, Припал и дремлет золотистый град, — Ты видишь лик Шехерезады новой, И меркнет все — Гренада, Рим, Каносса… Забыто все… Цветут ее сады, И к нам стремится синетканый дым Исчезнувшего в море миноносца. СЕНТЯБРЬ
Как крылья стрекозы — осенний воздух сух. Калитка в сад. Скамейка. Стол. Поляна. И дремлет старый вяз, протягивая сук Над тонкими стеблями гаоляна. День не ушел еще. Не прожит. Он со мной, Прозрачностью осенних крыл овеян. И, сидя здесь, с тобой, — я вижу мир иной, Минуя тот, что умирает, рдея. Посмею ль этот мир на тот я променять, С самим собой чудесно примиренный, Когда из серых глаз струится на меня Сияющая одухотворенность?.. Да, крылья осени, как крылья стрекозы. Да, этот день не пережит, не прожит. В душе и воздухе лазурнейшая зыбь, И образ твой все ближе, все дороже. ОПУСТОШЕНИЕ
Сосуд Любви чистейшей, словно грань Алмаза, отшлифованного в Берне, Ты брошен здесь, где виснут смех и брань, В прокуренной, заплеванной таверне. Ты брошен здесь, и пачкают тебя Расчетливые руки проститутки, И на тебя с усмешкою глядят Ее глаза — две блеклых незабудки. Рассвет еще не заглянул в окно. Табачный дым глотаешь. Алкоголем Ты гонишь наркотический озноб И плаваешь под парусом безволья. Ты ничего не сделаешь, не дашь, И никому не нужен ты задаром… И бегает тихонько карандаш, Сопровождаем треньканьем гитары. «Прежде бродил я в горах высоких…»
Прежде бродил я в горах высоких, Видел долины душистых трав; В темные лапы тысячеокой Ночи кидал языки костра. И на его остывавшем пепле Вдруг просыпался и слушал я, Как пробирались седые вепри Через кустарники у ручья. Ныне забыл о лесной отраде, Над головою обычный кров, И заношу на листы тетради Эти лоскутья бессвязных строф. Так же пылает в небе солнце, Льет фиолетовый свет луна На туарегов, на японцев, На неизвестные племена; Так же сверкает в Курдистане Снежноголовый Арарат, Рвется к Метеху неустанно Злобно бесящаяся Кура. Ночь пролетает, и утро брезжит, И голубеют небеса, Но почему-то все реже, реже Я улыбаюсь — не знаю сам. Люди, и горы, и реки — те же, Тот же кустарник у ручья… Только вот я уже не прежний, Только вот я — уже не я. «Воспоминанье это или сон?..»
Воспоминанье это или сон? Луч золотой в сиреневом рассвете Слепительно прорезал небосклон И засверкал на дальнем минарете, И мнится, что, отвергнутому, мне Единое осталось утешенье: Не наяву, пусть — в дреме, пусть — во сне, Преодолев в груди сердцебиенье, Подняться на высокий минарет, Устами недостойными своими Произнести в сиреневый рассвет Твое благоухающее имя. «Грохоча, колыхалось вечернее чрево трамвая…»
Грохоча, колыхалось вечернее чрево трамвая, Изрыгало звонки, изливало потоки огня… В этот миг ты сказала, что я никогда не узнаю, Не услышу ответа, желаннейшего для меня. Ты сказала. Пошла. Ну и я зашагал по дороге, Уходя от тебя, задыхаясь от муки моей. И не думала ты, что твои торопливые ноги Растоптали любовь в электрическом сне фонарей. И, отвергнутая, умирает любовь золотая, Умирает, как птица, пронзенная звонкой стрелой… Время, ветер пустыни, к прошедшему след заметая, Погружает в забвенье образ женщины гордой и злой. ПОВЕСТЬ О ПСКОВЕ
С давних лет прославленный доныне Гулом пушек, скрежетом мечей, Над рекой Великой в небе стынет Белый кремль могучих псковичей. Города, посады и деревни Век за веком — множество веков! — От врагов своею грудью древней Боронил преславный город Псков. Перначей, и совней поотведать Не один, а много раз — не два! — Под стеной его слетались шведы, Рыцари-ливонцы и литва. На свое ли, на чужое горе, Иноземным строем воевать Раз привел король Стефан Баторий На него стотысячную рать. Были ратной удалью богаты Гайдуки Стефана-короля, Громыхали медные гарматы, Под конями дрогнула земля. Осадили. Гарь смешали с мелом, Били в стены. Подрывали. Жгли. Крепким строем шли на приступ смело И к высоким башням подошли. Бой упорен был у этих башен, Их упорству не было конца… Был свинец стрелецкий жгуч и страшен, Страшен лик убитого стрельца. Бились так сто сорок дней кровавых, Лязг стоял от сабель и клычей, Но король с победою и славой Не вошел в детинец псковичей. Не вошел. То было в год который? Щурит память старые глаза — Приходил под Псков Стефан Баторий И без войска повернул назад. Он ушел. И век за веком стынет Кремль высокий в небе голубом… Сохранила память нам доныне Славу Пскова — повесть о былом. ИЗИДА ОРЛОВА
ЛАЙФУ
Красный отблеск слился с ночью голубой, Все окутав фантастичной пеленой… Мириады разноцветных фонарей Разметались ярким заревом огней. На цементовых панелях гул и крик, Змеезвездами летающий хаос, Едкий дым, гудки безумствующих рикш, И в глазах стеклянных блещущий наркоз. Монотонно плачет струнный тачинкин В чайном домике, стоящем на углу: И в фаянсовых посудах чай лянсин Носит грустный узкоглазый бой Лайфу. Желтоликое мерцанье возле кан, Тусклых лампочек на столиках резных, И агатовые трубки «за даян» Привлекают посетителей ночных. Скоро месяц, как, приехав из Чифу, Где растут индиго белые кусты, Курит опий узкоглазый бой Лайфу, В дымке серой расплавляя боль тоски… Отдаленно плачет струнный тачинкин… Перед ним в пожаре факельных лучей Разукрашенный цветами паланкин, В белых траурных одеждах ряд людей. Словно тень он видит образ дорогой, Фермуарами увитый бледный лоб, Красной шелковой обтянутый канфой С золотыми иероглифами гроб. И сиреневой фатою тонкий грим Лик покрыл, как погребальный алтабаз. И Лайфу, вдыхая жадно знойный дым, Видел солнце и цветы в последний раз.. СЛИЯНИЕ
Если ты уподобишься птице, Пролетающей над океаном, Если яркой и нежной зарницей Загоришься над белым туманом, Если сердца звучащие токи В лепестках заструятся бегоний — Ты взойдешь в золотые потоки Круговых бесконечных гармоний. ИНКАРНАЦИЯ
В царстве камней и металлов Был ты светлейшим алмазом, Солнце тебя проникало Своим лучезарным глазом. Жил на земле ты цветком — Ландышем хрупким и белым; После пришел мотыльком Порхающим и несмелым. В нерукотворных сферах, В гамме цветных композиций Был ты соколом серым — Тысячелетней птицей. Стал ты потом человеком, Гением низших творений: Этим коротким веком Кончится цикл воплощений. Дальше твой путь на планеты: Звезд золотых мириады Примут носителя Света, Сына предвечной Монады. INRI в уме озаренном Именем станет Христовым: Перед божественным троном Будешь ты ангелом новым. «От невзгод суеты и насилия…»
Посвящается В. П.
От невзгод суеты и насилия Я иду в бесконечность небес: В небесах серебристые лилии И мистический розовый крест. Весь мой путь аскетизм и терпение, А награда — твой хрупкий астрал И таинственный сон посвящения На вершинах сверкающих скал. По ступеням, судьбою начертанным, Я иду в бесконечность небес: В небесах ты, мне данный бессмертием, И над нами сияющий крест. АЛЕКСАНДРА ПАРКАУ
ХАРБИНСКАЯ ВЕСНА
Харбинская весна… Песочными смерчами Метет по улицам жестокий ураган, И солнце золотит бессильными лучами Взлетевшего шоссе коричневый туман. Несутся встречные прохожие, как пули, Одежды их чертят причудливый зигзаг, В хаосе мечутся извозчики и кули, И рвется в воздухе пятиполосный флаг. Харбинская… весна… Гудят автомобили, Кругом густая мгла, пирушка злобной тьмы, Китайцы все в очках от ветра и от пыли, Японцы с масками от гриппа и чумы. Очки чудовищны, и лица странно жутки, В смятенном городе зловещий маскарад. Ни снега талого, ни робкой незабудки. Ни звонких ручейков, ни вешних серенад. Харбинская весна… Протяжный вой тайфуна, Дыханье стиснуто удушливой волной, В зубах скрипит песок, и нервы, точно струны, Дуэт безумных дум с безумною весной. Где запах первых трав? Разбрызганные льдинки? Великопостных служб томящий душу звон? На вербах розовых прелестные пушинки? Базаров праздничных приветливый гомон? Харбинская весна… В разгуле общей пляски Кружится дико жизнь в бесправьи и чаду, Кружится прошлое, напев забытой сказки, Мучительный кошмар в горячечном бреду. А будущее? Смерть? Возмездие? Расплата? Печально бродит мысль на склонах прежних лет По всем родным местам, где я была когда-то, С любимыми людьми, которых больше нет… ВОСПОМИНАНИЕ
Неширокая лента пляжа И широкий простор реки. Скоро ночь синей дремой ляжет В остывающие пески. И под шелест, под плеск и вздохи На скамеечке — я и он — Собираем святые крохи Позабытых давно времен. Точно надписи на могиле, Имена дорогих нам мест, Где мы порознь когда-то жили И поставили вместе крест. Запоздавших увозит катер, Полон тайны ночной Харбин, Тихо Сунгари волны катит В гаолянах чужих равнин. Ночь мечтой и загадкой манит… Это Сунгари или нет? Не другая ль река в тумане Нам струит серебристый свет? Не другие ль в сплошном сиянье Всплыли зеленью острова? Не тревожьте воспоминанья… Не услышит наш зов Нева… 1937 ПОД СИРЕНЬЮ
Пятнадцать лет не получала писем И потеряла к прошлому пути, А ведьма-жизнь заржавленною спицей Спускали петли… Не найти. И вдруг восторг нежданного подарка: В саду цвела лиловая сирень, Открытку принесли с французской маркой В сияющий весенний день. Какой-то портик и листок аканта, Венчающий красивый взлет колонн… Париж — Харбин. Две доли эмигранта, Часовни наших похорон. Вновь прошлое протягивает руки, Встают черты печально стертых лиц. Пятнадцать лет, пятнадцать лет разлуки, Пятнадцать вырванных страниц. Те юноши в мундирах, в ярких формах — Бродяги, нищие, шоферы, кучера. Те девушки с надрывом семьи кормят, Склонившись над иглой с утра. Те дети выросли без света и причала, Красавцы обратились в стариков… И на открытку солнце осыпало Кресты сиреневых цветков. 1937 ВЕСНА В ХАРБИНЕ
Все пусто и голо, все пусто и голо, Ни снега, ни льдинок, ни брызг… Весеннее солнце с улыбкой веселой По небу катает свой диск. Размашистый ветер порывисто дует, Взметает клубами песок; Под крышей голубка любовно воркует, Ей вторит ее голубок. О, бедные птицы и бедные люди, — Тоска, обреченность и гнет! Пусть скажет хоть сердце в измученной груди, Что это весна к нам идет. БЕГСТВО
В мелких тучках небо голубое, Вся в лучах разбрызгалась зима. Бросились испуганной толпою, Забегали в фанзы и дома. Лошади, орудья, пехотинцы, Все смешалось… Громыхал обоз, И ронял смертельные гостинцы Желтый шмель — гудящий бомбовоз. Бухали по городу снаряды, Гул стоял шагов, колес, подков… Розовели празднично ограды Облачком круглившихся дымков. И валились серые в тулупах На дорогах, улицах, углах… Отражалось у лежащих трупов Солнце в застеклившихся глазах. И валились в ярком зимнем свете, Не померк нарядный чудный день, — Бедные замученные дети Нищенских китайских деревень. Застывали мертвые, нагие Без могил, без гроба, без имен… А в Харбин входили уж другие, Шелестя полотнами знамен. СЕРЕБРЯНЫЙ ДАЙРЕН
Туман, туман над городом клубится, В жемчужной дымке тонет пароход… Серебряным крылом серебряная птица Чертит стекло завороженных вод. На ржавых петлях заскрипели сходни, Качнулась пристань, двинулась назад… И вот плывем по милости Господней, Скользит в воде отпущенный канат. Протяжный гонг сзывает вниз к обеду, Забыт земли привычный старый плен. Там, впереди, — печали ли, победы? Там, позади, — серебряный Дайрен… Плывем, плывем в молочные туманы, За бортом брызг курчавится ажур, Мелькнул вдали в час утренний и ранний За пеленой, как призрак, Порт-Артур… В неясной мгле заколебались тени, Из серых бездн простерлись сотни рук… Тяжелых лет тяжелые ступени Замкнули жизнь в нерасторжимый круг. И снова гонг… Не звон ли погребальный? Вобрал туман все звуки и лучи… Кругом мертво, пустынно и печально… Земное сердце — замолчи. ТУДА — К ЧУЖИМ
Вокзал… Толпа… Мелькают лица, руки… И поезд тронулся… Метнулся синий дым… От милых мест вагон с чеканным стуком Уносит вдаль… Туда — к чужим? Заборы, домики, заброшенные дачи, Фанзенки ветхие, подгнивший серый тын… Прощай, мой друг, печальный и невзрачный, Нескладный беженский Харбин. Ты столько раз в годины испытаний, В смертельный час волнений и тревог Давал приют уставшим от скитаний И душу русскую берег. В суровый век разгула и наживы Хранил, как клад, все то, чем дорожим, Чем ценен мир и люди в мире живы… Ну а теперь туда — к чужим! Лежат на столике охапкой хризантемы, Бегут в окне равнины и леса, Все гуще дым… Конец, конец поэмы — Твердят колес стальные голоса. Скитальцев горестных не кончена дорога, Так много стран, но солнце в них одно… И путь домой один… Путей в чужбину много, И дымом застлано окно. Прощай, Харбин! Со всем, что сердцу мило, Союз души навек нерасторжим. Слепая, жуткая неведомая сила Несет нас вдаль… Туда — к чужим! ПО КИТАЙСКОМУ КАЛЕНДАРЮ
Бирюзой и золотом пронизан, Выткал август пышные ковры, И цветов сверкающая риза Сетью радуг блещет и горит. Никогда так прочен и роскошен Не казался летних дней наряд. Георгин все царственнее ноша, Табаков таинственней обряд. И влюбленней радостная алость Красных роз и розовых гвоздик… Но я знаю, лето вдруг сломалось. Этой ночью слышала я крик. Пронеслась над зарослью садовой Черных птиц сплошная пелена, И зловещей, страшной и багровой Поднялась ущербная луна. Этой ночью бились в диком страхе Бабочки в оконное стекло И на клумбе, как на тайной плахе, Белых астр созвездье расцвело. Этой ночью в сочных ветках вяза Первый лист поблекший изнемог, Этой ночью лето кто-то сглазил И на гибель черную обрек. Утром ходя, шумен и несносен, Мел дорожку, щурясь на зарю, И сказал, что наступила осень По китайскому календарю. ЗЛАЯ ОСЕНЬ
Не в нарядной живой позолоте, Не в короне цветных янтарей. Нынче осень подкралась в лохмотьях, Грязной нищенкой ждет у дверей. Пробиралась по тинным размывам, Укрывалась в худых шалашах, Ночевала по фанзам и нивам, В сунгарийских вспененных волнах. И голодная, в ссадинах, в ранах, Скудный харч завязавши в мешок, Собирала незваных и званых По канавам размытых дорог. Черный город замкнули потемки, В пустырях бездомовных орда, Громоздят на обломках обломки Наводненье, болезнь и нужда. Но людского страданья не выпью, Обреченным бессильна помочь… И кричит на развалинах выпью Желтоглазая хмурая ночь. На коленях у беженки хворой Смуглый мальчик измученный спит, По известке, отбросам и сору Бурый лист, распластавшись, шуршит. Почерневшие астры поникли На подточенном прелью стебле… И столетье ли, вечность ли, миг ли? — Гибнут жизни в страданьях и зле. ПАУТИНКИ
Осень заржавленной кистью Летние заросли мажет, В воздухе мертвые листья Ветер гирляндами вяжет. Жизни стучит веретенце, Время считает морщинки, В алом негреющем солнце Тихо летят паутинки. Тучи мрачнее и ниже, Ночь раскрывает объятья, О, защищайся, люби же! Ласка — от смерти заклятье. Чувства с годами смиренней, Солнце справляет поминки, В томной лазури осенней Тихо летят паутинки. ЛУННЫЙ НОВЫЙ ГОД
Солнце село над кольцом строений, Зимний вечер благостен и мирен, Тонкий дым сжигаемых курений В окнах фанз и у камней кумирен. В синих плошках клейкие пельмени, Убраны дракончиками нары, И цветы и звери в пестрой смене Женских курм расцвечивают чары. Но внезапно отдых благодушный Оглушает громом канонада, Роют снег фонтаны искр воздушных, Ленты улиц, точно жерла ада. Что ж не слышно жалоб или стонов? Дружный хохот воздух оглашает. Как созвездья дальних небосклонов, Огоньки фонариков мелькают. Не страшат ни свисты, ни раскаты, Ни ракет оранжевые мушки, И гремят с заката до заката Частой дробью шумные хлопушки. Добрым людям взрывы неопасны, Их боятся только злые духи, Шепчут глухо, быстро и бесстрастно Заклинанья древние старухи. И, покончив с традицьонной встречей, Объятые праздничным туманом. Коротают новогодний вечер И хозяева, и гости за маджаном. БАГУЛЬНИК
Случайный луч обводит светочем Квартиры пыльной уголки, Ласкает рыженькие веточки, Где почки, точно узелки. В голубоватой хрупкой вазочке Я собрала из них букет… Нет, не букет — скорее вязочку, Кустов обиженных скелет. Корицей пахнет он и хворостом, Сухою мерзлою травой… Так пахнут на полянах поросли В сединах осени больной. И вот когда на этих палочках, Колючим вздыбленных пучком, Распустится живою алостью Цветок душистый за цветком, Когда по стеблям дрожью светлою Прольется радости волна, То значит — я не верю этому, — То значит, что пришла весна. И в сопках, упоен победами, Теснится всходов хоровод… И на границе заповеданной Багульник розовый цветет. СКАЗКА ВЕКОВ
Вечер тих, и близка уж осень, Желтый лист шелестит на песке, У калитки два ходи проносят Миниатюрный театр в коробке. Что ж, посмотрим… И куклы скачут, Вот на сцене — герой-полубог. Китаяночка хрупкая плачет, Грустно ходи гнусит говорок. Кукла-лев куклу-мальчика тащит, Открывая кумачную пасть, Дети-зрители глазки таращат, Чарам сказки отдавшись во власть. Все, как в жизни: убийства, драки, Куклы мечутся — горе, разбой… Свиньи, змеи, лисицы, собаки. Злых уродов беснуется рой, И последняя кукла головкой Безнадежно поникла на грудь… Представленье закончено. Ловко Весь театрик готовится в путь. Ходи сжали актеров-кукол В свой потертый цветной коробок И ушли… Только бубен стукал, И звенел в такт шагающих ног. Да три пса провожали лаем Уходящую сказку веков… О, как мало, как мало мы знаем Говорящих, значительных слов! НА ШАЛАНДЕ
Гребни волн барашками курчавятся, Пена брызг алмазами горит, Сунгари, сердитая красавица, Изменила свой обычный вид. В знак тревоги ловко и уверенно Подняли на пристани шары, Жмутся лодки к берегу растерянно, Выходя поспешно из игры. На шаланде под квадратом паруса Мы плывем испуганно назад, И о мачту треплет ветер яростно Бахрому бесчисленных заплат. Мы плывем, то килем дно царапая, То волне взлетая на хребет. Чей-то пес, визжа, скребется лапами, Обнимает спутницу сосед. И багром скользя по борту узкому, Кормчий наш, китаец молодой. Напрягая бронзовые мускулы, Пассажиров брызгает водой. И я знаю — в час заката алого Это он вдоль нильского русла Плыл к той пальме, где под опахалами Клеопатра избранных ждала. КЕЛЬНЕРШЕ
У ресторанной золоченой стойки, Где блещут вина в замкнутых рядах И бегают услужливые бойки, Стоите вы весь вечер на часах. Так детски чист ваш завитой затылок, И кожа рук прозрачна и нежна… На фоне рюмок, стопок и бутылок Так мило ваше личико, княжна. Играли вы когда-то на гитаре И пели песенки сантиментально в нос… Теперь вы кельнершей во второсортном баре И носите с закусками поднос. Вы улыбаетесь загадочно и гордо, Вы подаете деловито счет, И ждете к полночи «очередного лорда», И с третьим мужем начали развод. Глаза у вас по-прежнему лучисты, И белый фартучек такой же, как тогда, Когда влюблялись в вас толпою гимназисты В те незабвенные далекие года… Несутся пары в огненном фокстроте… За женскую судьбу на ком лежит вина? Вы пишете серьезно на блокноте Число глотков коктейлей и вина. Вы знаете шанхайской ночи пьяной Бессмысленный угар и дикий чад… Зовут шутя вас Девой Несмеяной И щедро доллара на чай дарят. И так же чист ваш завитой затылок, И кожа рук прозрачна и нежна… На фоне рюмок, стопок и бутылок Как мило ваше личико, княжна. ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ
Пятнадцать лет средь экзотичных зданий В стране иероглифов, драконов и тревог Стоит, прошедших лет храня воспоминанье, В Шанхае Офицерское Собранье, Былой России скромный уголок. Тех лет, когда наш край в бесправьи не был сирым, Когда был жив наш Царь и цел наш Отчий Дом, Когда дух рыцарства и чести правил миром И Русский Офицер, гордясь своим мундиром, Гордился Родиной, Собраньем и Полком. Все, от полковника до юного корнета, От школьной твердо помнили скамьи, Что доблесть воина лучом любви согрета, И чтили высоко родной страны заветы В кругу военной сплоченной семьи. И были те года победоносно ярки… В Собраньи было все, что дорого сердцам, — Знамена, ордена и царские подарки… И в шумных праздниках со звоном братской чарки Тянулась молодежь к прадедовским орлам. Гремела музыка, лилось рекой веселье, Брал младший радостно со старшего пример, Роднил единый дух единой общей целью, И, как могучий клич, в час бранного похмелья Звучало слово — Русский Офицер! И вот пятнадцать лет средь горького изгнанья, Бессменным часовым, хранящим грез чертог, Нам светит Офицерское Собранье, Как лучших дней немое обещанье, Как возрожденья русского залог. И стойкие борцы, соратники былые, Находят в нем и ласку, и приют, Их жены, сыновья, друзья их и родные, Задорные юнцы и старики седые, На огонек живой доверчиво идут. И бережем, как встарь, от века и доныне, В Собраньи мы все то, что дорого сердцам, — Родного языка улыбку на чужбине, И гордый русский герб, и русские святыни, И верность Родине, преданьям и отцам! ВАЛЕРИЙ ПЕРЕЛЕШИН
«Живешь в глуши страны чернильной…»
Валерий Перелешин.1983 г.
Живешь в глуши страны чернильной, Записок, выписок из книг И дышишь летописью пыльной Забытых лавров и квадриг. Ты в этот мир бежишь от мира Суровых стихотворных нег, Так от прохладного зефира Подснежник кутается в снег — Чтоб вдруг из-под снегов латыни, Подтаивающих весной, Вдохнуть внезапно воздух синий, Веселый, легкий и сквозной. Чтоб после двух ночей бессонных Среди тысячелетних строк — Вдруг разглядеть вверху бездонный Сквозной и синий потолок… И грудь ты открываешь жадно Ритмическим ветрам родным, Ветрам веселым и отрадным, Парнасским бурям ледяным. И мнится: ямбом пятистопным Гремит военная труба, Анапестом нерасторопным Вдоль окон тащится арба… 20 мая 1935 В ЛАБИРИНТЕ
