Журнал «Байкал» 2010–01

— Еще бы: он и революцию, и полет Гагарина в космос предсказал. Он говорил, что вначале в небо собаки полетят, а уж после них и человек. Разве не так все и произошло на самом деле?! — воскликнул Цырен.

— Ты, Мун, редко приезжаешь и, наверное, не знаешь, что у нас уже года три как в озере рыба пропала, — пожаловался Баторка.

— А потом оно и вовсе заилилось, — печально добавил Худой. — Водоросли цепляются — на лодке невозможно пройти. Да и купаться в нем уже нельзя.

— Лес вот, опять же, в окрестностях мы без разбора повырубали. Теперь и за ягодой сходить некуда. Оползни с хребта пошли. — сказал Тайсон.

— Шагжи по этому поводу говорил, — Цырен начал издалека, очевидно, собираясь сказать что-то очень серьезное. — В конце концов, мол, должен явиться человек, который сможет все это исправить. Но он также говорил, что этому человеку в одиночку будет трудно, ему надо помогать. Ну, — он слегка замялся, а затем сказал: — мы тут между собой переговорили и решили тебе помогать.

«Значит, они признали во мне того человека, явление которого сто лет назад предсказывал провидец?! Надо же, как один к одному все складывается: встреча с божественным отцом, его наставления, затем — откровения Шагжи, а теперь вот и помощнички нашлись».

Глядя на парней, он неожиданно для себя решил: «Пожалуй, с их очищения и начнем. Вон сколько скверны в них накопилось».

XXI

— Мун, — тихо сказал Цырен. — Что мне делать?

— А что тебе делать-то, — подначил его Мунко. — Ты ведь ночью говорил, что у тебя якобы есть какой-то божий дар «бабки делать». Ну вот и продолжай их делать!

— Да ладно уж, — примирительно махнул рукой приятель. — Сам знаешь, чего иной раз по пьяне не наболтаешь. А вот Дандар дахуулом стал, он от меня не отстанет. Я понимаю, это очень опасно.

— Ну, раз ты это понял, то попробую тебе помочь, — согласился Мунко. — Но от тебя самого очень многое зависит.

Остальные парни деликатно вышли из комнаты.

Пристально посмотрев на приятеля, Мунко сказал:

— Чтобы хоть как-то искупить вину, тебе надо купить для его семьи минитрактор, десятка два овец, непременно новой породы буубэй. Дашь денег — не скупись. У него старший сын недавно из армии пришел? — не то спросил, не то просто сказал он.

— Да, этой весной, — ответил Цырен.

— Ну так вот, он хозяйством и займется. А второй сын — сидит, не так ли?

— Так, так, — опять подтвердил Цырен, поражаясь осведомленности Мунко.

— Вот и организуй ему условно-досрочное освобождение. Ты ведь говорил, что у тебя в органах все схвачено. К тому же, — Мунко задумался, словно советовался с кем-то. — Парень-то безвинно сидит. Менты попросту выбили из него показания, вот он и сломался. Только когда с вдовой общаться будешь, не вздумай ее лапать, — строго наказал он Цырену. Она, конечно, женщина приятная, но Дандар тебе этого точно не простит!

— Да ты что, — испуганно взглянул на него приятель. — Мне что, баб не хватает?!

— Хватает, не хватает, не мое дело. Мое дело — предупредить, я ведь тебя, кота паскудного, насквозь вижу, — прервал его Мунко. — А теперь слушай дальше. Ты в городе часто бываешь?

— Обычно раза два в месяц, а то и чаще.

— Ну, так вот. Ты знаешь гинекологический центр на проспекте Победы?

— Бывший роддом, что ли?

— Верно, роддом, — подтвердил Мунко. — Поедешь в следующий понедельник и узнаешь, в какой палате лежит Бадмаева Жаргалма. Передашь ей деньги, не менее двух штук, в долларах. Скажешь, от Цырена. Да, именно от Цырена, — усмехнулся он, заметив недоумение на лице приятеля. — Вот видишь, тебе даже выдумывать ничего не надо. Дело в том, что ее дружка так же, как и тебя зовут, это совпадение. Они поссорилась, а деньги будут знаком примирения с его стороны. Она, в общем, оказалась в сложной жизненной ситуации. Но самое опасное, что Аймшагтай шолмос (вот уж воистину дьявол!) тут как тут! Он всячески подталкивает ее на аборт, потому что ему нужна очень сильная и одаренная душа ребенка. Но нельзя отдавать душу этого ребенка в лапы хитроумного дьявола, ребенок должен появиться на свет. В будущем это будет гений бурятского народа! После твоего посещения она обязательно изменит свое решение, и мы совершим большое дело — спасем ребенка. Это будет только началом череды твоих благодеяний, — продолжал Мунко — И только после этого божества могут смилостивиться, и дахуул, возможно, отстанет от тебя. Конечно, тебе придется потратиться. Но тут уж ничего не поделаешь, — такова плата за твои прегрешения. Вообще-то, вряд ли ты когда-либо станешь праведником, но наиболее тяжкие грехи, — а их у тебя, сам знаешь, немало, — ты обязан искупить. И учти, что в будущем, возможно, тебе придется работать только на благотворительность. Готов ли ты к этому?

— Да, конечно, — смиренно согласился Цырен. От былой самоуверенности не осталось и следа. — Мы с ребятами ночью обо всем переговорили, а самое главное — поняли, что неправильно живем. Дахуул отстанет от меня лишь в том случае, если я полностью искуплю свою вину перед неприкаянным духом Дандара. К тому же, — он испуганно огляделся и шепотом спросил: — Шудхыр ведь может и до меня добраться?

— А как же, очень даже может, — не стал разуверять его Мунко. — Главное — ты все вовремя понял! И сделай все так, как я тебе говорил!

После он с глазу на глаз побеседовал с каждым. Худой, к примеру, в трезвом состоянии не совершал ничего предосудительного и даже слыл вполне добропорядочным семьянином. Другое дело, когда он уходил в многодневный, а иной раз и в многомесячный загул, от его добропорядочности не оставалось и следа.

— Не пей, — таким было краткое назидание пропойце, и оно, по-видимому, упало на благодатную почву. Худой воспринял это указание как ниспосланную свыше программу на всю оставшуюся жизнь.

Убедившись в том, что у первых его сторонников шевельнулись души, Мунко, чтобы закрепить результат, устроил перед отъездом с аршана небольшой обряд очищения. Со стороны, наверное, выглядело довольно забавно — известная на всю округу своей удалью и бесшабашностью ватага с испитыми, но просветленными лицами благоговейно совершает гороо и с упоением шепчет молитвы.

Поэзия

Болдын Батхуу

разделим яблоко

Болдын Батхуу. Член союза писателей Монголии. Поэт. Автор стихотворных сборников «Мамин упрек» («Ээж зэмэлэнэ», 2002), «Великий поток» («Бурхан ЗYгэй Ьалхин», 2009), «Аялгата hайхан буряад хэлэмни» («Мой мелодично прекрасный бурятский язык», 2010), обладатель Нефритового яблока — специального приза семьи Нимбуевых на I Международном турнире поэтов им. Н. Нимбуева в 2003 году.

Великий поток

Смерть перетекает в жизнь. Жизнь рекою сына несёт моего. Сын мой втекает в меня. Он меня несет на волне. Я в маму втекаю в свою. А мама течет во мне. Она течет туда же, откуда пришла. И Вселенная вся — Великий Поток.

Взгляд

Вижу: свой дух, за собою ведущий, тень, что веду за собою. Между духом и тенью — Родину, маму. Между Родиной, мамой — весь мир и сына.

Воловья телега

Видел, как впрягшись в телегу воловью, дед уходил за Небесную Гору. Но он не вернулся. Лишь телега вернулась одна. Видел: отец за Небесной Горою скрылся в той же воловьей упряжке. Думал, проводит он деда телегу, вернется домой. Но его не видать. Лишь телега вернулась одна... Вот и сам иду за Небесную Гору, за собой оставляя скрип тележных колес. Знаю, кто взглядом метко провожает, потому оглянуться назад я боюсь... Боюсь ненароком распрячься.

Встреча — разлука 

Приникнув к твоей груди, пахнущей молоком, я плачу. Душа истомилась, в тоске по тебе изнывая. Я плачу. Со вздохом печальным кляня нашу участь, я плачу. До звездочки первой на небе безлунном я плачу. В твоем задыхаясь дыханье, то жарком, то холодном, я плачу. И каясь в разлуке с тобою, неизбежной и скорой, я плачу. И ты ночью тихой, любимая, плачешь. Я плачу. Меняя свои изголовья, от слез уже мокрые, мы плачем. А мир... — он привычен к расставаньям и встречам людским. С усмешкою смотрит на нас. Но мы — беззаботны, беззлобны, живем себе и живем.

Вернуться к маме

Родные вершины мерцая плывут в дымке синей. Но Вас не нашёл я на пастбище плачущих глаз. О мама, молю — простите вы грешного сына: Цветком луговым в вашей жизни я был же хоть раз. А старость уж пала на косы нетающим снегом, Поникла глава по сыну-бродяге в тоске. Ах, что мне делать, когда вашей нежности млеко Перебродило, как старый кумыс в бурдюке. Хотел бы под звон колокольцев искать ваши груди, Хотел бы однажды нагрянуть в Хэнтэйскую степь И вновь ощутить на спине ремень сыромятный упругий, Теплом Ваших губ на темени сердце согреть. Ах, сколько я видел во снах, как стоите У очага, помешивая вечный свой чай, И слышал храп лошадиный сыновьим наитьем, И к Вам возвращался, сквозь ветры сочась. Когда так вздохнёте, что с сердца падает глыба, Пойму, что и летом летит вместо бабочек снег. Когда Вы кочуете по времени с ясной улыбкой, То песен кукушки глупей в мироздании нет. Душа не устанет по сыну томиться и плакать, Но карма не даст ей до смерти самой отдохнуть. Хоть я творю Вашим именем только лишь благо, Мне остается о доле подобной вздохнуть. С печалью познанья погружаюсь я в мутные воды, Жизни и слёзы сдержать не могу. Вернусь. Не однажды мы с мамою встретим восходы. Вернусь. И однажды вновь стану цветком на лугу!

Бабушка, муха и я

Бабушка у огня прядет шерсть, Видно, хочет носки мне связать. В солнечном свете, струящемся в тооно, Мухи свой вечный танец танцуют... И от жалости к бабушке, мухам Мне становится зябко...

* * *

Женщина, Покуда молода, прекрасна, Полюбить успей поэта. — Смотри, уйдёт и он, Как и красота твоя.

* * *

Как жизнь идет моя — тебе какое дело! Одно я знаю: ты живешь лишь ради смерти.

* * *

Когда в долинах чахнут травы, — табуны спешат домой. Когда зимой повеет небо, - вспомнится мне мать.

* * *

Когда вернулись мать с отцом с букетом для меня, уже барахтался их сын в силках страданий...

* * *

Когда уйду далёко-далёко, Когда звездой одною станет больше, И полная луна прольёт печаль на землю... Когда роса вечерняя омоет твои ноги... В тот час, в тот миг Ты обо мне...

* * *

Кто бы ни скончался — печалиться не надо. Пусть хоть кто-то покинет долину страданий...

Мольба

Ты — единственная истина на свете, смерть моя. Приди, я заклинаю! Как хотел бы я покинуть жизнь. Жизнь... Уйти водой сквозь пальцы. Лишь одно постиг я, смерть моя: кроме жизни нет страданий в мире. Унеси же, смерть, смерть ясная моя, смерть чистая что источник горный... Ты меня настигнешь, если убегу. Молча обойдешь — коль встречу я без страха. Ты подобна камню, брошенному в воду. Смерть моя, не покидай меня!..

Наши

Ревет братишка, мать колыбельную поет. Сержусь я, смеется отец. И — слезы, сестрою пролитые при родах. И — слезы, пролитые при смерти дедом. Мы — это мир. И мир этот — наш...

Послезавтра

Если любишь меня - пусть это будет сегодняшним днем. Если сможешь влюбить и меня — пусть то будет завтрашним днем... Если истинной будет наша любовь — пусть то будет страданьем и счастьем, ожидающими тебя послезавтра...

* * *

Почему-то у поцелуев под звёздами вкус смерти... И украшения красавиц так пахнут греховным...

Приезд отца

Слышно: где-то заржал один дух. Навстречу ему дух другой заскулил. Третий дух в ответ заговорил.

Прозрачность

Это утро прозрачное лишь тебе я дарю: всю прошлую ночь снилось мне, как пело солнце соловьем золотым, как плакал серебряный заяц луны. Это утро прозрачное лишь тебе я дарю: всю прошлую ночь снилось мне, как ласкал я дракона золотого солнца, как серебряной рыбкой играла луна. Это утро прозрачное лишь тебе я дарю: всю прошлую ночь снилось мне, как искал я солнца лотос златой, как срывал я серебряный лотос луны... Ты одна только снишься все ночи в году. Это утро — твое. И твой — этот мир!

Разделим яблоко…

Любимая, давай разделим яблоко.  Ведь оно — одно на двоих. Сначала — я раз откушу. Затем — откусишь ты. (Я так люблю тебя!) Потом я откушу: два-три-четыре раза. А ты — всего лишь раз. И — яблока уж нет! То было яблоко страданий. (Я так люблю тебя!) Любимая, давай разделим яблоко. Ведь оно — одно на двоих. Сначала — ты раз откуси. Затем — и я. (Я так люблю тебя!) Потом ты откуси: два — три — четыре — пять раз. А я — всего лишь раз. И — кончился наш плод. То было счастья яблоко. Любимая, давай разделим яблоко, единственное доставшееся нам, со вкусом смерти, смерти золотой. Разрубим пополам серебряным мечом любви и счастья, и покоя. Затем... Я так люблю тебя!..

Слепота

Как мы слепы! — пуще всяких грехов смерти страшимся. И не ведаем о том, что дух наш закалится лишь в борьбе достойной со страданьями... Всё мы богу вверяем, что было иль не было с нами, не зная, что смех и слезы — в конце концов — одно и то же. Старуха на закате дней совсем запуталась: никак не разберет, где грех и где благо... Сама жизнь ошибается, полагая, что рай возможен только в покое... И мы с тобою, к счастью спеша, приближаемся только лишь к смерти... Так и заснем бок о бок в сырой тишине могилы...

Триптих

Возвращаюсь...

Проехал я мир, оседлав вещий стих. Расстался с судьбою, глухой и слепой. Покинул я алчный человеческий мир.

Плачу...

С ветром мы плачем: подслушать бы нам сердцебиенье красавицы юной. С луной мы рыдаем; проникнуть бы нам В сновиденья серебряные милой.

Пью...

Пью в надежде очищенья душ людских, исполненных греха. Пью в надежде примиренья, равновесия света и тьмы. Пью за прозренье жизни. Допиваю молодость свою.

* * *

Увижу в дальней дымке гору вороную — вспомню я отца. Промчится синим табуном легкий ветер — вспомню я подругу. Сорвётся жеребёнок с привязи золотой — узнаю свою участь. Ускачет лошадь, купленная мною, — узнаю в ней себя. Порвутся путы под дождём ночным — вспомню деда. Припомню вдруг, что пятилетний вол мой падёт уж скоро. К родному табуну лошадь в путах устремится — судьбу свою признаю. Во всех, кто помнит и скорбит о ближнем — узнаю я себя. Подпруга у седла истёртая вдруг лопнет — мать вспомню тотчас. И вспомню, что терлик мой старый — осиротеет без неё. Когда проезжий от меня свежую получит лошадь, свою узнаю душу. Почувствую, как во мне звенит сила тетивою.

* * *

Хотя и красит старца седина, — что девушке за дело до неё! Дороже истины нет ничего, твердим. Но если поразмыслить — тоже тлен.

Щепотка земли

Благословляла ты меня: — Живи же долго, будто ворон, и смейся голосом лебяжьим, а голос будет пусть совиный, короткой жизнь, как у мотылька, питайся скудно, словно дятел, и пой, как жаворонок серый! Но это не благословение — а проклятие! Проклинала ты меня: — В чертогах паутины светлой живи же тихо червем дождевым, пусть будет пищей мед пчелиный, люби, как бабочка цветочки любит, пиши стихи ты кровью насекомых, рассыпав буквы, словно муравьев, и пусть тебе отмерит небо жизнь краткую, мушиную, как миг!.. Но это не проклятие — благословение! Я тихо червем дождевым сбегу из теней паучьих мира... И превращусь в щепоточку земли...

* * *

Я вверил когда-то судьбу свою, силу, отвагу девяти белым стягам. Следами гутулов измерил Вселенную и в пыли проскакавших тумэнов топил эту землю когда-то. В две струны морин-хура вместил я планету. Протяжная песня не смолкнет вовеки в степях. Я — монгол.

* * *

Я пришел в этот мир не творить, не крушить — лишь увидеть хотел, как смеются цветы и желтеет листва, вод теченье, покой, облака надо мной... Эту землю погладить. В вечность вернуться.

Перевод с монгольского Рахмета Шоймарданова.

Поэзия

Дулгар Доржиева

Тишина. Слово. Смех

Поэма

1

Тишина. уже много часов. Небо с Землею слились в этот миг. Сижу тихо, как зверолов, Подбираю слова, рождается стих. Словно часть вещего пространства, Передо мною лист бумаги белеет. Растет во мне дух бунтарства Сказать свое слово, пока мысль не тлеет. Слова бредут снова неспешно, Словно шаги каравана в пустыне. Кроме шороха ничего не слышно. Сказанное слово, как копыто в пути. В каждом слове груз памяти Силою притяжения ложится в стих. Тишина прислушивается к их святости, Чтобы отзвук слов никогда не стих.

2

Огромна власть Тишины, Вся Вселенная в объятиях ее нег. В белом безмолвии рождены — От первых звезд до дальних планет. Человек. Тишина. Разум природы. Дух единый для обретения слова. Кружатся по земле ветра свободы, И мысль людская просыпается от их воя. Стою на земле, как ковыль седая, Выросшая в степях древней Хилганы. Воспеваю предков глубокие следы я, И мне сладко слушать шепот Тишины. Земля, уставшая от наших глупостей, Ищет защиту у цветов и травы. Но поднимается серая пыль окрестностей, Разрывая робкое дыхание Тишины. О чем идут раздоры и разговоры, Не поймет даже мудрый вожак. Только Тишина разведет споры, Чтобы понял цену слова любой простак. Кочует эхо земное над материками, Повторяя молитвы племен и народов. Человек стоит под облаками, Шлет свои думы синему небосводу. Он верит, что за хмурью неба Светит солнце каждому из нас, Что от него справа и слева Мир ищет словесный альянс.

3

Слова, сплетенные в лавровый венок, Для человечества спасительный круг. Человек без него горько одинок, Слово честное не на каждый день друг. Слова, идущие из глубин веков, Диктуют мне не быть немою. Но их дух не для всех одинаков, Он связан с совестью земною. Отголоски слов еще не рожденных Плывут вольно на просторах в выси. Слова встают в строй стреноженных Золотых коней, мечтающих о воле.

4

Написать стишок — не большая проблема, Кто-нибудь назовет тебя поэтом, Но это всего лишь некая эмблема. У которой ничего общего с полетом. Во сне и наяву лететь и лететь Поэту суждено с колыбельных песен. Если он боится от жизни сгореть, То его кровь мутнеет от плесени. Грешно и глупо в поэта играть, Святость его души обмануть. В недрах сердца искать кровинки, Где поэзия рождается в искринках. Невозможно стать поэтом по прихоти, Невозможно стать поэтом по милости, Так же, как солнечный луч поймать, Так же, как круг вечности обнять.

5

Сказал поэт: «Поэзия — езда в незнаемое», Как я знаю, что она — неизведанное! Это звезда, рожденная из пота и крови, Миллион терзаний через трещины души. Не горевать же поэту одному во тьмах От сырости собственного сердца, Когда просит его с любовью альманах Поделится с ним мудростью Слова. В Тишине смело приходят Слова и мысли из арсенала времен, И наперегонки они заводят Разговоры о сути больших перемен. Помнит мир сны и «Ноев ковчег», Отблески далеких дедовских костров, Когда человек берег свой очаг От врагов, дождей и ветров. Читают поэты творения веков, Они, как бойцы, в шеренги встают. У каждого их них свой счет очков, Слов невыдуманных сердечный уют.

6

Строки стихов растут пушисто, Сверкают вокруг лучисто. Играет горькая слава сплава С целительной силой стойкого Слова. Надеть на себя кафтан мнимой славы, Как говорят: «Это сущий пустяк...». Увидеть себя в дурмане забавы И улыбнуться толпе равнодушных зевак. Улыбка — это не смех от души, А ширмы из разных тканей и меха. Дремлет душа в беспробудной глуши, Чтоб проснуться от чистого Смеха. Хочу смеяться, но не одной же, Кругом одна схема смеха. Буйный поток поэзии не тема Для душ, живущих ради грима. Верь и не верь, верь и не верь, Приходит истина со своею судьбою. Дверь истины стережет зверь, И потому он с той толпою. Повелительную силу стойкого Слова Некогда кто-то на себе испытал. Доверительную нежность чистого Слова Ждать кто-то очень устал.

7

Тишина. Слово. Смех. Природа бытия так щедра. В вечной круговерти без помех Наша жизнь течет, как река. Сколько тайн, сколько загадок Тишина таит в себе веками. По ее велению властвует порядок, Об этом поэт говорит стихами. Непросто ему жить на свете, Потому что дороги силы слов и смеха. Витают его мысли в зените, Чтоб стать человеком без огреха.

8

Тишина. Слово. Смех. Лист бумаги наполняется дыханием. У кого-то в царстве поэзии успех, Святые слова становятся достоянием. Стоит человек, повторяя Слово, Которое дало ему веру и волю. Это слово Тишину разрывает звонко И в пространстве обретает свою долю. Пласт за пластом ложатся слова В кладезь мира на все времена. Перед ними трогательно мала Сама Земля, не признающая стремена. Тишина. Слово. Смех. Когда-то в них вселилась вечность. Душа поэта поет не для утех В исканиях Слова на прочность. Говорят, Поэзия ныне не у дел, Но все живое жаждет ее завета. Трепет сердца и любви удел Ищут в ней святого уюта. Сквозь Тишину пробиваются поэзии зрачки, Чтобы прочитать затаенные от глаз Слова. Оживляются песками занесенные значки, Человек находит в них лучи света. Каждый новый день — испытание для нас, И встает вопрос: «быть или не быть?» У кого-то есть нервы и силы в запасе Ответить на этот вопрос на полные пять? С чистой пятеркой на все лады Приходит Смех, как стержень судьбы. Тишина. Слово. Смех. И синее небо для всех.

Февраль 2008 г.

Андрей Стрелков

Зеркала времени

* * *

Мы были вместе этою зимой Когда компанией гонимые тоской Мы забивались в мерзлые подъезды Устраивались где-то над окном И грелись разговором и вином Впуская в дом движение и звуки Ты в темноте мне целовала руки И нас не выдавала горяча Счастливо позабытая свеча Я шел к тебе угадывая путь Под теплой тканью трогал твою грудь Впуская холод к нежному покрову Примеривая снежную обнову Наш город кувыркался во дворе Потерянные лаяли собаки Мы растворялись в сумрачной игре Друг другу невидимые во мраке Сбегали вниз сидели на снегу Нас ожидали там на берегу Оставленного всеми разговора Мы допивали светлое вино Мы шли гурьбой куда-то все равно По улицам полуночного вора Мы поздно возвращались по домам Была на редкость теплая зима Она тебе когда-нибудь приснится Нам никуда не деться от зимы Она тогда обрушится но мы В другой зиме не сможем повториться.

Городская элегия

На пустых площадях под слезящимся мартовским солнцем Вымеряя шагами провалы пустых вечеров С легким бременем дум нелюдимого стихотворца В стороне от прощаний, разлук и веселых пиров. Лай собаки доносит до слуха нахлынувший ветер Кружит голову запах набухшей под камнем земли Светофоры застыли на желтом мигающем свете И везут горожан сухопутные корабли. Хорошо ни о чем не печалится кроме печали Улыбаясь навстречу медлительно тающим дням Провожать, например, корабли на бетонном причале Никого из поднявшихся на борт не приобняв. Время — мера пространства, которое также текуче И идущего шагом всегда подбивает на круг Все что может случиться с тобой, называется случай Все что можешь найти, потеряешь однажды из рук. Нету тоньше заботы, чем ласковый нежный попутчик Не умеющий думать бессмысленно милую жизнь С ним пройдешь переулком меж черных древесных излучин Не прибавив к прогулке ни слова притворства и лжи. Запирается город. Опущены синие шторы В первых дырочках звезд с потемневших небес Из распахнутых окон доносятся разговоры И звенящей посуды уютный фарфоровый лес. Может быть мы с тобой в этом городе разминулись Перепутав Америку с Индией, что твой Колумб Узнавая названья давно перехоженных улиц По железным табличкам прибитым на каждом углу.

Imperium

I

О эти опустевшие дорожки Заложники исчезнувшей эпохи Асфальтовый заброшенный Олимп Где цифрами размечены этапы Для молодых советских аполлонов И юных комсомольских артемид Проходишь старт и снова удивит Как незаметно впутаешься в гонку И всё что с этим связано вдогонку Нахлынет разом и опередит. В том времени непрожитые дни Слагаются в столетия и годы Каприз июльской ветреной погоды Сегодня кстати. Здесь на берегу В согласии с разметкой — на бегу Себя другим непрожитым увидишь Дорога следует изгибом за рекой И ты уже читаешь под ногой Начертанное мелом слово финиш.

II

Империя советская осталась В каких-то бесполезных монументах И жалких надписях лишенных адресата На летнем опустевшем берегу И мы бредем все медленней в кругу Где это время вязкое разлито Но может быть по слову Гераклита Нас ожидает возвращенье снов И в ту же реку погружаясь вновь Я проживу единственное лето Чьи контуры прекрасны и просты И снова мускулистые атлеты Рванутся прочь от меловой черты.

Очерк, публицистика

Владимир Митыпов

Митыпов Владимир Гомбожапович. Народный писатель Бурятии. Лауреат премии Союза писателей РСФСР. Член Союза писателей СССР — России с 1975 г. Окончил Иркутский госуниверситет, геологический факультет. Первое произведение было опубликовано в 1965 году в журнале «Байкал» (повесть «Ступени совершенства»). Учился на Высших литературных курсах (1973–1975). Автор романов «Долина бессмертников», «Инспектор Золотой тайги», «Геологическая поэма». В июне этого года Владимиру Митыпову исполняется 70 лет.

Евразийское эссе В. Г. Митыпова

Книги Владимира Митыпова широко известны бурятскому и российскому читателю. В московском издательстве «Современник» выходили 100-тысячными тиражами его романы «Долина бессмертников» и «Геологическая поэма». Книга «Инспектор золотой тайги» была экранизирована, главные роли в фильме играли И. Лапиков, И. Рыжов, И. Кваша. Следует сказать, что В. Г. Митыпов — лауреат премии Союза писателей России.

По своему профессиональному образованию В. Г. Митыпов — геолог, но читая его книги, понимаешь, что автора интересуют не только недра Сибири и добытчики этих богатств, но и история края, история сибиряков. Новый труд писателя посвящен сложнейшей эпохе в судьбе России — эпохе Петра Первого. Основная цель работы рассказать о своем видении и понимании чрезвычайно важного события в бурятской истории — дипломатической миссии хоринских бурят к Петру Первому. Для этого автору пришлось проделать довольно тяжелую работу — прочитать и осмыслить большое количество исторических источников, а также труды специалистов историков.

Эссе «Пётр Первый и Бурятия» — объемное (39 страниц машинописного текста) и многоплановое сочинение. Здесь и личность Петра Первого, и российская политика, и положение инородцев в Сибири, и сюжеты истории хоринских бурят, спорные вопросы их встречи с Петром Первым, и еще много важных событий того далекого времени. Меня, как читателя и историка, многое в эссе заинтересовало, появилась потребность открыть новые книги об этом времени и вдумчиво их проработать.

Очень важно, что В. Г. Митыпов хорошо показал, что Россия с выходом на восток к Тихому океану становилась евразийской державой. С этого времени история многочисленных народов Сибири, в том числе и бурят, становилась историей России. Также из эссе видно, как много азиатского было на Руси XVII века. В истории и литературе России тема Азии всегда привлекала лучшие умы и таланты. Ученые и писатели чувствовали родственность исторической судьбы русского и тюрко-монгольских народов.