Отечественная война и русское общество, 1812-1912. Том I

При этой гигантской борьбе Россия, как крупная держава, не могла в царствование Павла I остаться равнодушной зрительницей: она деятельно участвовала в событиях того времени, внося существенное влияние на ход международных событий. Участие России было вызвано как общим положением дел, так в значительной мере взглядами русского государя, царствовавшего в последних годах XVII века.

Павел I, хотя и находился в юношеских годах в значительной мере под французским влиянием, знал до тонкости французский язык, был начитан в французской литературе, тем не менее, в своих основных взглядах на существо своей власти, систему управления и международные отношения находился, помимо чисто русской идеологии, под сильным воздействием идей просвещенного абсолютизма, взятых из Пруссии не только в духе, но и в форме взглядов Фридриха II, которому Павел I невольно подражал.

Павел I (портрет Ротари)

Кроме прусских симпатий, нужно иметь в виду и то, что казнь Людовика XVI и ужасы французской революции возбудили в Павле чувство как бы личной обиды и крайнего раздражения против деятелей революции. Он считал своим священным долгом бороться с разрушительным действием идей революции и готов был применять самые крайние меры к подавлению революции. К тому же он верил в спасительность прежде всего репрессивных мер, мер чисто внешнего полицейского характера. Рассказывают, что, еще будучи цесаревичем, Павел, читая газеты в кабинете императрицы, воскликнул: «Что они все там толкуют! Я тотчас все прекратил бы пушками». На что будто бы последовал ответ Екатерины: «Пушки не могут воевать с идеями». Объясняя революцию слабостью короля, Павел, не стесняясь, стал говорить о необходимости править «железною лозою».

Павел I (Каравакка)

Вступив на престол 7 ноября 1796 года, Павел, хотя и относился отрицательно к политике предшествовавшего ему царствования, тем не менее, в первые годы держался по отношению к Франции той же политики невмешательства, которой руководились и дипломаты екатерининского времени. В циркулярной ноте канцлера графа Остермана во всеуслышание объявлялось, что «Россия, будучи в беспрерывной войне с 1756 г., есть поэтому единственная в свете держава, которая находилась 40 лет в несчастном положении истощать свое народонаселение»; а потому «человеколюбивое сердце императора Павла не могло отказать любезным его подданным в пренужном и желаемом ими отдохновении, после столь долго продолжавшихся изнурений».

Отсюда новый государь высказывал намерение поддерживать мир и доброе согласие со всеми державами, отказываясь в дальнейшем от каких бы то ни было военных предприятий. Строгий нейтралитет — вот естественное последствие миролюбия, высказанного Павлом I. В полном соответствии с этим положением находились два главных распоряжения Павла I, относящиеся к концу 1796 года: прекращение войны России с Персией и отмена рекрутского набора, предпринятого по указу Екатерины II, изданному в сентябре 1796 года.

Но политика невмешательства, объявленная Павлом, имела одну весьма существенную оговорку. «Хотя российское войско, — сообщалось в приведенной выше циркулярной ноте, — не будет действовать против Франции», государь, «как и покойная его родительница, остается в твердой связи со своими союзниками и чувствует нужду всевозможными мерами противиться неистовой французской республике, угрожающей всей Европе совершенным истреблением закона, прав, имущества и благонравия».

Эта оговорка была чревата своими последствиями. Она заставила Павла, с одной стороны, поднять борьбу против занесения «революционной заразы» внутрь России, а затем дала легкую возможность иностранным державам втянуть Россию в коалицию против Франции и, выражаясь словами одного историка, «выманить русскую армию за границу».

Стараясь оградить Россию от «революционной заразы» и духа «якобинства», Павел издает строжайшие указы против всего французского и даже напоминавшего Францию: было запрещено носить фраки, круглые шляпы, трости; за всеми иностранцами, проживавшими в столицах, был установлен строгий надзор, и велено было из иностранцев «людей подозрительных, поведения нескромного или непристойного», «выгонять вон за границу с запрещением паки показываться в столице под страхом наказания»; все вольные типографии приказано было закрыть, а для книг и журналов, привозимых из-за границы, установить цензуру, дабы ни одна книга, «противная закону Божию, правилам государственным, верховной власти и благонравию», не могла появиться в России; российским подданным запрещено было, без доклада самому государю, выезжать за границу, хотя бы для изучения науки, в виду опасности поддаться тлетворному влиянию; над всеми обывателями установлен был строгий полицейский надзор, который, по мысли правителя, должен охранить народ от опасных, разрушительных идей Запада.

Всеми этими мерами Павел старался бороться с французским влиянием внутри своей страны, не вмешиваясь активно в дела европейские. Но на этой позиции он не удержался. Усилиями Англии и Австрии удалось склонить Павла к активным действиям против Франции. В подобной перемене важную роль сыграли два фактора: эмигранты и Мальтийский орден.

Французские эмигранты находили радушный прием при русском дворе: им покровительствовала императрица Мария Федоровна и фрейлина Нелидова, владевшая в то время сердцем и волей императора. На эмигрантов сыпались милости в виде денежных подарков, пенсий и поместий. Эмигранты поддерживали в Павле идеи легитимизма, побуждали его оказывать содействие Бурбонам, которые скитались в то время по Европе, и восстать всею мощью против «мятежной» Франции.

Мальтийский орден в то время клонился к упадку. Ему нужен был высокий и могущественный покровитель. Граф Литта, зная романтический характер Павла, убедил его принять орден под свое покровительство. Была заключена 4 января 1797 года конвенция, в силу которой Польское великое приорство было превращено в великое приорство Российское, а во главе его встал Павел, который задался целью восстановить во всем блеске рыцарский дух и средневековые традиции этого ордена.

Побуждаемый эмигрантами и иностранными послами при русском дворе, Павел стал враждебнее относиться к Франции, чему не мало содействовали также внешние успехи французской республики и установление ею в завоеванных странах республиканской формы правления.

Австрия была разгромлена Бонапартом, Пруссия передалась на сторону Франции и разными происками пыталась, при поддержке Франции, усилить себя в Германии и ослабить свою соперницу Австрию. В завоеванной Ломбардии французы учредили Цизальпийскую республику, в Генуе — Лигурийскую; в начале 1798 года в Голландии была образована Батавская республика, в апреле того же года в Швейцарии — Гельветическая, а в феврале в Папской области была провозглашена республика Римская.

Король шведский Густав IV с супругой Фридерикой (карт. Форслунд)

Не только средняя Европа была частью в руках, частью под прямым воздействием Франции, но и на востоке готов был вспыхнуть пожар: волновалась Польша, мечтая о помощи со стороны Франции и о содействии к восстановлению Речи Посполитой. Эти надежды поддерживались в Польше не только воззваниями и тайными агентами Франции, но и открытой формировкой польских легионов среди республиканской армии. В Польше составлялись планы о том, чтобы поднять знамя восстания, соединиться всем польским областям, разобщенным благодаря польским разделам, призвать из Италии польские легионы, опереться на Францию и даже, если удастся, привлечь на свою сторону Турцию против Австрии и России. Эти планы были хорошо известны Павлу и естественно внушали ему тревогу за польские области. Хотя он не сочувствовал польским разделам при их возникновении, но не считал себя в праве нарушать сложившиеся договоры после того, как разделы были совершены.

Успехи французского оружия и распространение революционного духа по Европе в сильной степени подействовали на политику Павла. На требование Франции не пускать в Россию эмигрантов, Павел ответил решительным отказом, говоря, что он «не желает лишать себя права давать убежище несчастным, которые только ищут одной для себя безопасности». Он принимает радушно принца Конде (в конце 1797 г.), с его значительным отрядом эмигрантов (числом до 7.000 человек), которые были до того на австрийской службе и от услуг которых потом Австрия, завязавшая переговоры о мире с Францией, отказалась. Этот отряд был расквартирован в Волынской и Подольской губерниях и стал получать содержание из казны. Вскоре затем был любезно приглашен в Россию гонимый отовсюду претендент на французский престол Людовик XVIII; ему был отведен Митавский замок и дано ежегодное содержание в сумме 200.000 рублей.

Гильотина

Затем Павел писал 21 апреля 1798 г. о французах следующее: «Французы, примиряясь с державами и областями, которых вдруг вовсе истребить или отвергнуть не были в состоянии, разрывают с ними дружбу, как скоро предвидят удобство успевать в своем плане, чтобы достигать всемирного владычества посредством заразы и утверждения правил безбожных и порядку гражданскому противных». «Оставшиеся еще вне заразы государства ничем столь сильно не могут обуздать буйство сея нации, как тесною между собою связью и готовностью один другого охранять честь, целость и независимость». Таким образом, почва для участия России в коалиции держав, искусно подготовляемой Питтом и английскими послами, была создана и в России, и недоставало лишь повода, чтобы подвинуть последнюю к решительному выступлению.

Такой повод и нашелся в том же 1798 г. На пути в Египет генерал Бонапарт захватил мимоходом остров Мальту, владение ордена, магистр которого Гемпеш сдал без сопротивления французам остров со всеми укреплениями и богатыми запасами; русский посланник был выслан оттуда, при чем французы объявили, что всякий русский корабль, появившийся близ Мальты и Ионических островов, будет ими потоплен. Эти события глубоко оскорбили Павла, и как императора русского и как покровителя Мальтийского ордена. Начались усиленные дипломатические переговоры, русские войска сосредоточивались близ литовской границы, а флот балтийский был двинут на соединение с английским, черноморская же эскадра должна была крейсировать близ берегов Турции и быть готовой к соединению с флотом турецким для совместных действий против Франции.

Тем временем произошло еще одно важное событие, окончательно определившее направление русской политики. По просьбе кавалеров Мальтийского ордена Павел 29 ноября 1798 г. принял на себя звание великого магистра Мальтийского ордена и дал торжественное обещание сохранять орден «при его прежних установлениях и преимуществах», дабы он «в почтительном своем состоянии на будущие времена споспешествовал той доброй цели, на которую основан оный был для пользы общей». Естественно, что магистр ордена прежде всего должен был вернуть от французов Мальту и Ионические острова.

Первые беглецы революции

В конце 1798 года усилиями Англии, при деятельной поддержке Павла I, создалась могущественная коалиция, составившаяся из России, Англии, Австрии, Турции и Неаполитанского королевства. Началась война коалиции с Францией. Черноморский флот под начальством адмирала Ушакова вместе с турецкой эскадрой отнял у французов Ионические острова и направился к берегам Италии для действий против французов. Русский вспомогательный корпус соединился с английской армией и действовал в Голландии. Но главной ареной войны была северная Италия и Швейцария. Сюда были посланы Суворов и Римский-Корсаков. «Итальянский поход» в 1799 г. Суворова, его блестящие победы над французами, а в особенности знаменитый переход через Альпы вызвали всеобщее изумление Европы и высоко подняли знамя русского оружия. Но участие в коалиции вместе с тем принесло горькое разочарование Павлу и русскому обществу.

Павел увидел, что русские войска сражаются из-за чужих интересов, союзники в высшей степени своекорыстны, к тому же недостаточно внимательны к его войскам и полководцам. Так венский придворный военный совет («гофкригсрат») ставил разные препятствия планам Суворова, отозвал от него австрийские войска, русскую армию оставлял без провианта, фуража и даже проводников. В значительной мере благодаря австрийцам русский корпус под начальством Римского-Корсакова, находившийся в Швейцарии, был разбит французами и отброшен к северу, что воспрепятствовало ему соединиться с армией Суворова. Затем скоро же обнаружилось все своекорыстие Австрии. Италия, освобожденная от французов, была захвачена австрийцами, которые, утвердившись в ней, отказывались восстановить сардинского короля в его владениях и разными мерами подавляли всякое стремление среди итальянских народов к объединению и самостоятельности.

Англичане тоже оказались не лучше австрийцев. Русский корпус Германа частью по их вине потерпел в Голландии поражение, остатки же войска были отвезены англичанами на зимние квартиры на остров Джерсей, где русские солдаты терпели крайнюю нужду в продовольствии и одежде. Узнав о лишениях своих солдат, Павел был страшно обижен и разгневан на Англию. К тому еще присоединилось одно обстоятельство, которое было последней каплей горечи для Павла. Англичане заняли Мальту, и когда Павел, как магистр ордена, потребовал возвращения ее ордену, они ему в этом отказали. Павел был вне себя от негодования, отозвал своего посла из Лондона графа Воронцова и распорядился в мае 1800 г. о том, чтобы английский посол лорд Уитворт выехал из России.

Арьергард папы

При таких обстоятельствах произошел разрыв России с союзниками. Правда, австрийские и английские дипломаты пытались смягчить неудовольствие Павла, были пущены в ход золото, тайные закулисные влияния и даже родственные связи. Сама императрица Мария Федоровна ходатайствовала за Австрию, но не могла даже неоднократными просьбами поколебать императора. Вокруг него в то время группировался другой кружок лиц, из которых докладчиком по иностранным делам был граф Ростопчин, бывший противником коалиции. Естественным последствием разрыва России с союзными державами было сближение ее с Францией, что вызывалось также событиями, происшедшими в самой Франции.

Переворот 18 брюмера превратил генерала Бонапарта в первого консула, а битва при Маренго (весной 1800 г.), в которой Бонапарт одержал решительную победу над австрийцами, вернула Франции Италию и вознесла еще на большую высоту гениального полководца. Эту перемену превосходно понял Павел. В сентябре 1800 года он, по сообщению датского посланника Розенкранца, объясняя перемену русской политики, говорил последнему: «Политика его (Павла) вот уже три года остается неизменной и связана с справедливостью там, где его величество полагает ее найти. Долгое время он был того мнения, что справедливость находится на стороне противников Франции, правительство которой угрожало всем державам. Теперь же в этой стране в скором времени водворится король, если не по имени, то, но крайней мере, по существу, что изменяет положение дел. Он бросил сторонников этой партии, которая и есть австрийская, когда обнаружилось, что справедливость не на ее стороне. То же самое он испытал относительно англичан. Он склоняется единственно в сторону справедливости, а не к тому или другому правительству, к той или другой нации, и те, которые иначе судят о его политике, положительно ошибаются».

Приготовление к вахтпараду при Павле I

Император Павел Петрович принес на престол унаследованную им от отца и пышно развившуюся в гатчинском бездействии страсть к фронтовому учению на прусский манер. Свой деловой день в Петербурге он, по примеру Фридриха II, начинал вахтпарадом на плацу перед дворцом для отдельных частей столичного гарнизона по наряду. Раздражительность императора Павла проявлялась на этих парадах в самых несдержанных и резких формах, часто по ничтожным поводам. Малейшая неисправность в амуниции, едва заметная неточность в фронтовых движениях или ружейных приемах вызывали у него бурные припадки гнева, во время которых, по свидетельству современников, лицо его покрывалось пятнами, глаза расширялись и вспыхивали недобрыми огоньками, с уст срывались сиповатым перехваченным голосом грубые и жестокие слова, а иногда государь доходил до того, что собственноручно бил тростью виноватых офицеров. Из-за пустяков офицеры разжаловались в рядовые или прямо с парада ехали в ссылку, служить в глухой провинции; целые полки иногда подвергались опале и штрафам.

Вот почему обычно приказ о назначении той или иной части на утро в вахтпарад подвергал в трепетный ужас и офицеров ее и нижних чинов. Ночь перед вахтпарадом в казармах проходила без сна, в лихорадочной, спешной подготовке к страшному смотру: подучивались солдаты, не усвоившие в совершенстве уставную шагистику, чистилась и подгонялась амуниция, каждый ремешок, каждая пуговка на свое точно установленное место. Много хлопот доставляла сложная форменная прическа: голову каждого солдата искусные полковые парикмахеры натирали сначала сухим мылом; потом смачивали квасом; по сырому обильно пудрили мукой; прочесывали затем волосы гребнем; давали этой «клестер-кор» засохнуть; между тем сзади к волосам прикрепляли железный прут, в 8 вершков длиною, для образования косы, а вокруг головы надевали обруч из проволоки, к которому прикреплялись с обеих сторон на высоте половины уха громадные войлочные букли. На эту прическу сверху надевалась неуклюжая широкополая треуголка, или высокая гренадерская шапка… Надо было офицерам перед смотром также поднять должным образом «дух» солдат; тут прибегали, по личным привычкам каждый, к разным средствам: кто к ободряющему шутливому слову, кто к палке, которой предусмотрительно снабжены были по форме офицеры павловского времени…

Рыцари Мальтийского ордена

Если во Франции, по мысли Павла, верно оценившего положение вещей после переворота 18 брюмера, в скором времени водворится король, хотя бы не по имени, а по существу, то при таком положении отпадало предубеждение Павла против Франции, как республики. К тому же Бонапарт, разгадав рыцарские порывы Павла, нашел способы расположить к себе русского государя. Узнавши о том, что Австрия, вопреки просьбе Павла, отказалась обменять французских пленников, доставшихся ей благодаря победам Суворова, на русских, бывших в плену у Франции в числе 5.000 человек, Бонапарт приказал обмундировать их и с знаменами и оружием, без всякого выкупа, отпустить в Россию. В письме по этому поводу первый консул сообщал Павлу, что это он делает «единственно из уважения к доблестям русской армии, которую французы умели оценить по достоинству на поле битвы». Вместе с тем Бонапарт наперед соглашался на то, чтобы Мальта была возвращена Павлу, как магистру ордена.

Полицейский в конце XVII в.

Император был обрадован таким предложением, послал своего уполномоченного в Париж для приема пленников, а затем (18 декабря 1800 г.) собственноручно писал первому консулу: «Я не говорю и не хочу спорить ни о правах человека, ни об основных началах, установленных в каждой стране. Постараемся возвратить миру спокойствие и тишину, в которой он так нуждается». В другом письме (15 января 1801 г.) Павел предупреждал консула о враждебных действиях Англии и предлагал соединиться с ним, будучи уверен, что Англия, оставшись изолированной, приведена будет к раскаянию «в своем деспотизме и высокомерии».

Бонапарт с величайшей готовностью шел навстречу Павлу; завязались оживленные дипломатические сношения, намечалось заключение более тесного союза. В конце 1800 года Павел поручил графу Ростопчину составить доклад о политическом положении Европы и о необходимом курсе русской дипломатии. В составленной по этому случаю записке говорилось: «Англия вооружала попеременно угрозами, хитростью и деньгами все державы против Франции». Павел к этому прибавил: «и нас грешных». «Она своею завистью, пронырством и богатством была, есть и пребудет не соперница, но злодей Франции». На эту мысль Павел так откликнулся: «мастерски писано!» в заключении Ростопчин предлагал войти в тесный союз с Францией против Англии и устроить раздел Турции при участии Австрии и Пруссии.

Михайловский замок в 1807 г. (Петерсона)

План этот пришелся по душе императору, и он был высочайше конфирмован (2 октября 1800 г.) в таких словах: «Опробую план ваш во всем, желаю, чтобы вы приступили к исполнению оного. Дай Бог, чтобы по сему было».

С принятием новой системы внешней политики существенно изменились отношения Павла к эмигрантам. В первых числах января 1801 г. Людовику XVII государь советует ему выехать из России, при чем совет сопровождался полным прекращением выдачи субсидии. 22 января Людовик выехал из Митавы в Пруссию. Отряд принца Конде тоже принужден был удалиться за границу и поступил на жалованье Англии.

Подготовляя союз с Францией, Павел заключил в декабре 1800 г. союз против Англии же с Швецией; к нему примкнули Дания и Пруссия, так что против английского флота в Балтийском море создалась внушительная эскадра 3 северо-восточных держав. Тем временем спешно укреплялся Кронштадт, принимались меры для обороны Соловок на случай появления здесь английских судов, флот балтийский приводился в боевую готовность.

Наконец в союзе и при деятельной поддержке Франции Павел предполагал вести войну с Англией. Бонапарт должен был, по плану Павла, сделать диверсию нападением на берега Англии, сам же Павел приказом 12 января 1801 г. объявил поход в Индию: казакам войска донского велено было переправиться через Волгу, идти к Оренбургу, а оттуда через Хиву в Индию.

Бонапарт был в восторге от решительности русского государя, сам разрабатывал план похода в Индию и был готов всеми мерами содействовать Павлу в борьбе с общим врагом — Англией. Легко понять то раздражение и боязнь, которая охватила Англию при перемене русской политики, когда Павел из союзника превратился в врага. Усилились тайные дипломатические переговоры, интрига внешняя сплелась с интригами внутренними, которыми опутан был Павел, английское золото полилось в Россию рекой. Среди современников твердо держался взгляд, что трагедия, которая разыгралась в Михайловском замке в ночь на 12 марта и окончилась убийством Павла, была в значительной мере инсценирована и окуплена английскими деньгами. Со смертью Павла и с удалением от дел его ближайших сподвижников изменилась и русская политика.

Итак, в короткое царствование Павла I Россия от нейтралитета перешла к участию в коалиции против Франции, за которым последовал разрыв с союзниками, сближение с Францией и война с Англией. По существу же во внешней политике произошел лишь один крутой поворот: сначала Россия была вместе с Англией против Франции, а затем с Францией против Англии.

М. Клочков.

Франция XVIII века

Франция перед столкновением с Россией

Бонапарт вручает ветвь мира государям Европы[2].

I. Революция и Европа

А. К. Дживелегова

самого начала революции было ясно, что она не может остаться чисто французским явлением. Те изменения в социальном и политическом строе, которые она несла с собою, задевали слишком много могущественных интересов во Франции и еще больше возбуждали могущественных надежд вне ее. Революция была угрозой династиям и тесно связанным с династиями владеющим классам, дворянству и духовенству. Революция была яркою зарею для классов бесправных и угнетенных и прежде всего для буржуазии, которая почти всюду играла большую социальную роль и сознавала свое значение, но была абсолютно лишена всякого политического влияния. Те, кому революция угрожала, естественно должны были попытаться вырвать у нее ее жало. Те, которым она возвещала зарю новой, более счастливой жизни, также естественно должны были дарить ей свое сочувствие, более или менее активное.

Так образовалось то сплетение, которое роковым образом двинуло к французским границам силы европейского старого порядка, которое подняло всю Францию на защиту свободы и равенства, которое в тылу у европейской реакции вложило остро отточенный кинжал в руки обездоленных.

Маркиз Лафайэт

Несомненно, к концу XVIII в. в Европе имелась налицо почва, которая делала необходимым вовлечение других европейских стран во внутренний французский катаклизм. В XVII в. две революции подряд, разразившиеся в Англии, не вызвали никакого сколько-нибудь серьезного отзвука на континенте. Это понятно: во-первых, английская революция не имела того ярко выраженного социального характера, какой с самого начала получила французская. Следовательно, зараза, если и была, должна была носить чисто политический характер. Во-вторых, в XVII в. Англия так далеко опередила континент на пути политического развития, что суждения об английских революциях в европейском обществе не должны были очень отличаться от того, которое ходило на Руси и считало революцию «великим злым делом». Политические интересы европейского третьего сословия, отражающие его социальный рост, не просачивались еще очень заметным образом в его идеологию: эта идеология, благодаря усилиям церкви и школы, отражала интересы династий и союзных с династиями общественных групп. Политические и общественные учения противоположного характера оставались явлением по преимуществу литературным.

Совсем иную картину представляла Европа в конце XVIII века. Общественное развитие привело к тому, что третье сословие уже повсюду сознавало необходимость пробиться к власти. Во Франции оно оказалось в силах достигнуть этого. В других странах события во Франции комментировались таким образом, что правящим классам и династиям приходилось крепко задумываться. Наиболее передовая часть третьего сословия рассуждала, что стоит произвести некоторые усилия, и то, что достигнуто во Франции, будет достигнуто и в другой стране. Поэтому ореол революции сразу сделался так велик. Поэтому ее приветствовали Шиллер и Кант, Гердер и Клопшток, Шеридан и Мэкинтош, Алфиери и Фокс, — словом, люди, выражающие классовую точку зрения различных групп третьего сословия.

Это повсеместное почти сочувствие революции в среде влиятельных общественных групп делало задачу правительств, восставших на защиту идеи легитимизма и абсолютизма, очень нелегкой. Правительственная власть в тех странах, которые в первую очередь пошли против омоложенной революцией Франции, — в Пруссии и Австрии, — была достаточно сильна, чтобы двинуть армии вопреки общественному мнению. Но мысль о том, что за спиной у этих армий остаются люди, сочувствующие принципам 1789 года и считающие поход за Рейн и в Бельгию в угоду хныкающим французским эмигрантам нелепой авантюрой, не давала возможности проявлять большую настойчивость. И пока Франция вела войну оборонительную, пока она защищала свои политические идеалы, дорогие буржуазии всей Европы, иначе быть не могло. Потом все переменяется, когда революция перейдет в наступление и станет на путь завоеваний.

Общность политических интересов у французского третьего сословия с третьим сословием других европейских стран придавала принципам 1789 года огромную силу пропаганды. Революционный энтузиазм французского третьего сословия сообщал им необычайную силу сопротивления. Две главных группы третьего сословия — буржуазия и крестьянство — были кровно заинтересованы в том, чтобы власть, вырванная у династии и союзных с нею землевладельческих феодальных групп, не вернулась к ним вновь. Буржуазии это было важно потому, что абсолютизм стеснял ей свободу в делах торговых и промышленных и делал очень ненадежным помещение денег в государственные фонды. Для крестьянства реставрация абсолютизма означала возвращение земель прежним владельцам. С военной точки зрения особенно важно было настроение крестьянства, ибо крестьяне не только давали превосходных солдат в армию, но при первом вторжении пруссаков во Францию составляли партизанские отряды, добровольно истреблявшие, особенно во время отступления, эмигрантские батальоны, примкнувшие к армии герцога Брауншвейгского. В эмигрантах крестьяне видели уже личных врагов и были к ним беспощадны. Они рассуждали, что каждый убитый эмигрант сокращает количество возможных кандидатов на земли, приобретенные ими из фонда национальных имуществ.

Марсельеза (Пильса)

Поэтому нет ничего удивительного, что впервые теория вооруженной пропаганды была выставлена той группой, которая представляла радикальную часть буржуазии — жирондистами. Эта теория не могла появиться при Учредительном собрании, потому что оно слишком занято борьбою с врагами внутри и не имело времени думать о внешних осложнениях. Правда, Мирабо в своих размышлениях о том, как укрепить новый порядок, думал и о внешних делах; система внешней политики занимала очень видное место в его планах организации конституционной монархии. Для великого трибуна упрочение нового порядка зависело прежде всего от того, сумеет ли королевская власть проникнуться идеями революции, сумеет ли король стать королем революции. Он предвидел многие затруднения на этом пути и считал их преодолимыми все, не исключая и гражданской войны. Но одно затруднение он считал губительным: войну с иностранцами. Трудно сказать, из каких интересов исходил Мирабо, предостерегая короля от апеллирования к иностранцам против революции: королевской власти или французского народа. Но он посылал самым настойчивым образом свои предупреждения. Гражданская война, в которой король во главе части французов сражается с другой частью, не казалась ему противоестественной. Но нашествие иностранцев, в обозе у которых едет король Франции, представлялось ему чудовищным по существу и крайне опасным практически. Поэтому венцом его взглядов на вопрос внешней политики был мир, мир во что бы то ни стало, как условие прочности революции. Все двадцать пять лет истории революции показали, сколько гениального предвидения и политической прозорливости было в этих простых, как элементарный силлогизм, заключениях.

Бриссо (портрет Бонневаля)

Вообще же говоря, деятели Учредительного собрания не глядели так далеко. Война казалась большинству из них опасной не потому, что она могла принести гибель революции, а потому, что у них были серьезные опасения на счет армии: она представлялась им ненадежной с точки зрения революции. Эти опасения первое время были не чужды и Законодательному собранию, но когда ребром поставился вопрос об опасности со стороны правительств Европы, страх перед армией стал проходить. Тем более, что наиболее реакционная часть офицерства к этому времени успела эмигрировать. Вопросы внешней политики мало помалу стали в порядок дня. Вот тут-то и была выдвинута впервые теория жирондистов, провозглашенная впервые Бриссо, Икаром и Кондорсе. Они были убеждены, что система вооруженной пропаганды явится спасением в той опасности, которая грозила Франции от Европы. Они ни на минуту не сомневались, что стоит только революционным войскам перейти границу, неся впереди знамя с начертанными на нем принципами 1789 года, и народы внезапно, не задумываясь ни над чем, восстанут против своих правительств. Восстание расстроит планы коалиции и таким образом спасет Францию. В этой теории было много наивного идеализма, и ее стратегическое значение было, конечно, очень невелико. Робеспьер чувствовал это, когда во время прений о внешней политике в якобинском клубе в начале 1792 года горячо восставал против жирондистских идей. Он доказывал, что «люди не любят вооруженных миссионеров», что вооруженная пропаганда может привести к результатам весьма плачевным, особенно при жалком положении французских вооруженных сил. Эта точка зрения одержала верх. Победа над жирондистами в этом вопросе была облегчена для Робеспьера еще и тем, что многие считали неблагоразумным втягивать страну во внешние осложнения, не сокрушив окончательно королевскую власть.

Так, соображения внешней опасности тесно переплетались с мотивами внутренних тревог и не выпускали революционную политику из круга жутких колебаний. И были все основания для тревог, ибо Европа не дремала.

Верньо (Bonneville, колл. В. М. Соболевского)

В начале революции единственным поводом для недовольства против Франции у Австрии и Пруссии была судьба имперских клиньев во французской территории, подпавших под действие декретов 4 августа. Но поводы эти были незначительны. Крупных интересов они не затрагивали, и потому к большим осложнениям не приводили. Из-за того, что в каком-нибудь Мемпельгарде у князя были отняты феодальные права, трудно было ожидать объявления войны. Варенские события, в которых старая Европа не могла не видеть тяжкого оскорбления королевской власти, как таковой, сделали положение более серьезным. Настроения и приготовления в Германии приняли вследствие этого настолько вызывающий характер, что партия мира во Франции потеряла почву. В марте 1792 года образовалось так называемое жирондистское министерство, руководимое г-жой Ролан и насквозь пропитанное иллюзиями Бриссо; уже 20 апреля оно заставило Людовика объявить войну «королю Венгрии и Богемии». Такой титул был выбран из осторожности, чтобы не вовлечь в войну имперских князей и особенно Пруссии. Но осторожность не привела ни к чему. Попытки министра иностранных дел Дюмурье предупредить войну с Пруссией оказались безуспешны. В силу заключенного ранее Пильницкого соглашения (27 авг. 1791) Пруссия примкнула к Австрии. Первые неудачи на полях сражения опрокинули жирондистское министерство. Законодательное собрание 11 июля объявило отечество в опасности. Декрет всколыхнул всю страну сверху донизу. В одном порыве слились все классы третьего сословия и все, что осталось от первых двух. Общая опасность сплотила всех и положила начало тому национальному чувству, которое должно было делать чудеса в течение почти двадцати пяти лет. На эту почву упал наглый эмигрантский манифест, неосторожно подписанный герцогом Брауншвейгским (25 июля). Его результатом было прежде всего 10 августа. Рубикон был перейден. Интригам двора положен конец. Королевская власть не существовала более. Ответом на 10 августа было вступление во Францию прусских войск, а ответом на нашествие — сентябрьский погром в тюрьмах Парижа: революция защищала, как умела, свой тыл, прежде чем встретить врага лицом к лицу. А когда закаленные в боях солдаты Фридриха Великого 20 сентября столкнулись под Вальми с «неорганизованным сбродом», произошло чудо. «Сброд» блистательно устоял под адским огнем прусских пушек. Сброда больше не было под французскими знаменами. Была армия, одушевленная любовью к родине и верой в победу, готовая защищать приобретения революции против всего света. Майор Массенбах сказал, глотая горечь поражения и предвидя впереди худшее: «Мы не только проиграли сражение; 20 сентября изменило ход истории. Эта самый важный день столетия». А вечером у бивуака великий Гете, мнения которого спрашивали офицеры, произнес знаменитую фразу: «Сегодня в этом месте начинается новая эпоха в истории и вы можете говорить: я был при этом». Несколько дней спустя герцог Брауншвейгский вынужден был начать отступление.

Г-жа Ролан (портрет Heinsius)

Когда известие о Вальми пришло в Париж, Законодательное собрание уже окончило свое существование. Конвент собрался 20 сентября и взял в свои руки управление судьбами Франции. Ему суждено было потрясать мир.

После 10 августа руководители французской внешней политики всеми силами старались показать Европе, что ничего особенного, собственно говоря, не произошло, что низложение короля не должно менять отношений между Францией и державами, которые еще не воевали с ней. Конвент очень недолго стоял на этой точке зрения. Его политика была смелее и последовательнее. Громы канонады под Вальми вдохнули в него уверенность. 23 октября пруссаки очистили французскую территорию, а двумя днями раньше Кюстин занял Майнц. События, сопровождавшие оккупацию левого берега Рейна, были такого свойства, что Конвент мог с верою смотреть в лицо грядущему. Казалось, оправдывались все самые безбрежные надежды жирондистов на то, что вооруженная пропаганда будет для Франции сплошным триумфом. Девиз «guerre aux chateaux, paix aux chaumieres» принимался левобережной буржуазией с криками восторга. Ликования вызывал приказ Кюстина: «француз, сражающийся за свободу одной рукой, протягивает вам символ мира, a другой погружает свое оружие в грудь ваших притеснителей. Солдаты, защищающие рабство, одни падут под нашими ударами»… Пропаганда Форстера еще больше, чем французское оружие, открывала путь революционным войскам. Две группы третьего сословия, французская и немецкая, находившиеся в одинаковых экономических условиях, страдающие от одних и тех же условий, протягивали друг другу руки. Немцы смотрели на французов не как на завоевателей, а как на освободителей. То же было в Савойе, где французское по крови население, порабощенное Пьемонтом, устраивало овации генералу Монтескью. «Поход моей армии был сплошным триумфом», доносил генерал. «Нам казалось, — писали комиссары Конвента, — что, перейдя границу, мы не покидали родины».

Барпав (из колл. В. М. Соболевского)

Конвент был опьянен этими первыми успехами. Даже Дантон, гениальнейший из политиков Конвента, дал увлечь себя идее вооруженной пропаганды, хотя он уже тогда предчувствовал, что реальные интересы государства станут в противоречие с революционным идеализмом. Большинство же Конвента целиком было насыщено этим идеализмом. Так, идея вооруженной пропаганды постепенно раскрылась в представление о необходимости завоевательной политики. Победа при Жемаппе, одержанная в ноябре, еще больше укрепила Конвент в его воинственных планах. Тем более, что действительная власть в собрании постепенно переходила к крайней левой, к Горе. Политики Горы отлично понимали, что для сохранения и усиления своего влияния они должны были показать Франции и Парижу, что республика укреплена бесповоротно только благодаря им. Для этого им было необходимо добиться казни короля. А казнь короля делала надолго невозможным мир с Европой. Чтобы добиться мира после казни короля, Европу нужно было вынудить к этому силою оружия. Это, в свою очередь, приводило к необходимости продолжать войну. Но внутренняя логика завоевательной политики требовала, чтобы завоеваниям был поставлен какой-нибудь реально достижимый предел. Ибо генералы рвались вперед. Монтескью говорил о занятии Пьемонта, Келлерман требовал похода в Рим. Конвент должен был решить, в какой мере можно благословить генералов на дальнейшую вооруженную пропаганду. И принцип был найден. В сочинениях Руссо, главным образом в Traite de la paix perpetuelle, отыскали учение о естественных границах. Его положил в основу своего доклада, читанного 27 ноября, бывший епископ Грегуар. «Франция, — говорилось там, — есть самодовлеющее целое, ибо природа отовсюду поставила ей границы, позволяющие не думать об увеличении». С этой точки зрения и обсуждался вопрос о присоединении Савойи. Область находилась по сю сторону Альпийского барьера, и Конвент решил внять голосу местного населения, просившего принять его в число французских граждан. И уже после того, как голова Людовика XVI скатилась с эшафота, после того, как начали оправдываться все мрачные предвидения противников казни, совсем накануне разрыва с Англией, идею естественных границ взялся защищать Дантон. Это было 31 янв. 1793 г. С обычным своим мастерством он дал ей такие формулы, что она сразу завоевала аудиторию и сделалась знаменем всей внешней политики республики на много лет. Правда, она очень быстро стала показывать всю свою пагубную сущность, и гений Дантона помог ему тогда разглядеть сделанную им тяжкую ошибку. Но было уже поздно.

Текст и музыка того времени

Кондорсе (Рис. Rocqueville)

Идеалистические порывы и гордые национальные лозунги должны были исказиться, и первое искажающее прикосновение было делом Камбона. Этот практик, бывший купец, еще 15 декабря 1792 г. представил Конвенту доклад. Указав на то, что у республики не хватить средств, чтобы вести филантропическую вооруженную пропаганду, он требовал, чтобы завоеванные земли были присоединены к Франции, чтобы имущество привилегированных было конфисковано в пользу республики. Это был естественный вывод, только логичный; это была дань голосу реальной политики, о котором Конвент до той поры склонен был забывать. И он сейчас же понял, что Камбон подает ему яблоко с древа познания. И когда Дантон произнес в Конвенте свою речь о естественных границах, участь Бельгии и левого берега Рейна была решена. Это означало войну с Англией, Голландией и Испанией. Конвент был готов на нее заранее. После речи Дантона война была объявлена двум первым, 7 марта — последней.

Но события пошли так, что, но крайней мере, наиболее дальновидные должны были освободиться от идеалистического тумана, окутывавшего их взоры. Экспедиция в Голландию кончилась плачевно. Бельгия восстала и ее пришлось очистить. Дюмурье изменил. Кюстин отступил из Майнца. В Вандее началось контрреволюционное движение. Ведение внешней политики оказывалось очень мало похожим на тот ряд триумфов, который рисовался жирондистам и вождям первых завоевательных походов: Кюстину, Монтескье. Чтобы справиться с выросшими вдруг затруднениями, требовалось не только мужество, но и самая напряженная работа. Тогда-то Конвент прибег к чрезвычайным мерам. 6 апреля создан был первый Комитет Общественного Блага, и душою его стал Дантон. Его государственный гений отчетливо различал главные задачи момента: победа над врагами во внешних делах, а внутри восстановление прочного порядка, обеспеченного конституцией. Но он уже понимал, наученный событиями в Бельгии и эпизодом с Дюмурье, что естественные границы — цель, поставленная неправильно. Завоевательная политика поведет к диктатуре армии, т. е. счастливого генерала. Дюмурье не удался поход на Париж; он легко может удасться другому. Война погубит республику. С другой стороны, народы, которых раньше республика только освобождала от ига тирании по рецепту Инара и Кондорсе, которых теперь она хочет порабощать и эксплуатировать по рецепту Камбона, восстанут против этой странной освободительной механики. Гений свободы, гений национальной независимости, осенявшие своими крыльями республиканские легионы под Вальми и Жемаппом, грозили отлететь в вражеский стан.

Шарлотта Кордэ (из колл. Соболевского)

Но реальная задача все-таки, была налицо: обеспечение безопасности и независимости Франции. Нужно было найти средства для ее разрешения. Война, — война завоевательная, с перспективою естественных границ, — казалось, грозила крушением и безопасности и независимости. Следовательно, нужно было искать мира. И искать не только на поле сражения, а и путем дипломатических переговоров. Таковы были выводы Дантона. Война при этом, конечно, не отрицалась. Но цель ей ставилась уже вполне реалистическая. Не идеалистическая революционная война, а просто война в интересах государственных, как в былые времена.

И если бы не неудачи, преследовавшие Францию с апреля по сентябрь 1793 г. на полях сражения у границ и в Вандее, — политика Дантона, единственно правильная, единственно обещавшая быстрое успокоение, быть может, и могла бы восторжествовать. Но поражения и анархия погубили Дантона. Все, что было обусловлено полной дезорганизацией, все, в чем действительность отплачивала за утопические увлечения, — все было поставлено в вину Дантону. Удар пришел слева. Наносил его вождь крайнего левого якобинства, Робеспьер, человек, которому был чужд благородный патриотизм Дантона, которому анархия была выгодна, ибо она помогала устраивать ему его партийные дела, которому война была нужна, чтобы на ней строить диктатуру, который был даже не фанатиком, а вульгарным честолюбцем, который готов был всю Францию принести в жертву своему трезвенному тщеславию. Исключение Дантона из Комитета и вступление в него Робеспьера (27 июня 1793 г.) было поворотным моментом. Новый Комитет Общественного Блага, весь составленный из друзей Робеспьера, поддерживал войну, чтобы оправдать свою диктатуру, организовал террор, чтобы под видом искоренения врагов республики разделаться со своими противниками. У Робеспьера не было никаких ясных идей относительно способов ведения внешней политики. Он знал только одно: что нужно продолжать войну, что война пьедестал для его диктатуры. Дантон помог ему отделаться от жирондистов, мешавших ему; теперь ему легче было избавиться и от него самого, последнего крупного противника. Поэтому все сношения с иностранными державами, начатые Дантоном, были круто оборваны. Войну решено было продолжать a outrance. И судьбе было угодно, чтобы плоды усилий Дантона, результаты организаторского гения Карно пошли на пользу той политики террора, которую проводил Робеспьер. В октябре счастье повернулось, наконец, снова лицом к французам: Журдан, Пишегрю, Гош очистили границу, Клебер и Марсо нанесли первый решительный удар вандейцам. Бонанарт взял Тулон. Все это было делом организации и боевого таланта этой блестящей плеяды генералов, подобной которой не видел свет. Террор не играл никакой роли в победах. Это всего лучше будет видно несколько позднее, когда Гош справедливостью и гуманностью достигнет в Вандее того, что оказалось не под силу «адским колоннам» Тюро, и Карье с его отвратительными ноаядами. В конце 1793 года победил внешнего и внутреннего врага гений молодой Франции, окрыленной патриотизмом, а не террор, который был гниющей болячкой на теле республики. Ибо в то время, как победу давало геройство, бескорыстие, благородство, в терроре торжествовали мелочная мстительность, зависть, бесстыдный карьеризм. Но в глазах общества террор оправдывался внешними и внутренними неудачами. Ведь казалось, что австрийские и прусские войска уже совсем готовы вновь наводнить Францию, что вандейцы, поддерживаемые неистощимой казной Англии и притоком людей из кадров эмиграции, вот-вот двинутся на Париж. И вставал трагический вопрос, — вопрос, который представлялся грозным не только с точки зрения политиканствующих якобинцев, а с точки зрения любого буржуа, любого крестьянина: что станется с социальным строем, созданным революцией. Его нужно было спасать какой угодно ценой. Этот мотив был понятен всем, ибо он касался интересов. Для всех священно было то оружие, которое поднималось на защиту новых экономических отношений. Якобинцы сумели сделать так, что этим оружием представлялась теперь гильотина. И люди благословляли гильотину. А когда дела пошли лучше на границах и в Вандее, якобинцам ничего не стоило создать между террором и благоприятным поворотом причинную связь. Поэтому Робеспьер никогда не пользовался таким сокрушающим, могуществом, как в последние месяцы 1793 и в первые 1794 года, когда опасность нового вторжения во Францию была устранена и миновал критический момент в Вандее. Дантон погиб 5 апреля.

Арест Робеспьера (27 июля 1797 г.)

Вооруженная республика

Но те же внешние дела, которые вознесли Робеспьера, готовили ему и кровавый конец. 18 мая Сугам и Макдональд побили австрийцев под Туркуаном, 26 июня Журдан разбил главные имперские силы при Флерюсе в решительном бою. Бельгия была завоевана вновь: Пишегрю прогнал англичан и 23 июля занял Антверпен. Пруссаки, подвинувшиеся к Триру, 10 августа вынуждены были отступить под Майнц. Прусский король, Испания, Голландия начали склоняться к миру.