Ревность

Следует обмен пятью-шестью фразами по поводу того, сколько доз хинина требуется на побережье и здесь. Потом Фрэнк обращается к пагубному воздействию хинина на героиню африканского романа, который они оба сейчас читают. И разговор сводится к основным перипетиям данной истории.

   По ту сторону закрытого окна, в пыльном дворе, покрытом неровными плитами, между которыми проступает гравий, стоит грузовичок, развернутый капотом к дому. Исключая эту деталь, он припаркован точно в предписанном месте: то есть заключен в нижнее и среднее стекло правой створки, если смотреть изнутри, и узкая планка переплета горизонтально разрезает его силуэт на две равновеликие массы.

   Через открытую дверь буфетной А*** попадает в столовую и направляется к накрытому столу. Она сделала крюк, зайдя на террасу, чтобы переговорить с поваром, чей напевный, струящийся голос звучал минуту назад.

   Приняв душ, А*** полностью переоделась. На ней светлое платье, очень облегающее; Кристиана считает, что оно не подходит для тропиков. А*** садится на свое место, спиной к окну, перед нетронутым прибором, который бой добавил для нее. Разворачивает салфетку на коленях и собирается положить себе еды, приподнимая левой рукой крышку с еще горячего блюда; с него уже брали, пока она была в ванной, но оно так и осталось стоять посередине стола.

А*** говорит:

   — Как же я проголодалась с дороги.

   Потом расспрашивает о том, что случилось на плантации, пока ее не было. Слова, которые она выбирает (что «нового»), произносятся легким, оживленным тоном, который не выражает никакой особой заинтересованности. И потом, все равно ничего нового нет.

   А*** против обыкновения словоохотлива. Ей кажется — говорит она,— что многое должно было произойти за этот промежуток времени, который для нее оказался таким насыщенным.

   На плантации это время тоже даром не пропало, но здесь речь шла об обычной последовательности повседневных работ, всегда более-менее одинаковых.

   Сама она, отвечая на вопрос о новостях, ограничивается четырьмя-пятью сведениями, уже всем известными: где-то в десяти километрах за первой деревней все еще ремонтируется шоссе: «Кап Сен-Жан» стоит на причале и ждет погрузки; строительство новой почты ничуть не продвинулось за последние три месяца; городская дорожная служба, как всегда, оставляет желать лучшего, и т. д., и т. п. ...

   А*** накладывает себе еще. Лучше бы загнать грузовичок под навес, в тень, он не понадобится после полудня. Когда глядишь сквозь толстое стекло окна, кажется, что внизу, за передним колесом, в грузовичке появилась длинная полукруглая выемка. Несколько выше, отделенный от основной массы участком каменистой земли, полукруг крашеного железа смещен сантиметров на пятьдесят по отношению к его подлинному местонахождению. Этот искаженный отрезок можно при желании переместить, изменить одновременно его форму и размеры: он увеличивается справа налево, уменьшается в   противоположном   направлении,   книзу   принимает форму полумесяца, становится полным кругом по мере того, как набирает высоту; а то разбивается (но такое положение имеет очень малую протяженность и длится едва мгновение) на два концентрических ореола. Наконец, если отклониться далеко в сторону, он сливается с общей поверхностью или резко сокращается, до полного исчезновения.

   А*** хочет еще что-то сказать. Однако она не описывает комнату, в которой провела ночь, что тут интересного, говорит она, отворачиваясь: кто не знает эту гостиницу, такую неудобную, с залатанными москитными сетками.

   Тут она замечает сороконожку на голой стене прямо перед собой. Голосом сдавленным, словно она боится спугнуть эту тварь, А*** говорит:

   — Сороконожка!

   Фрэнк поднимает глаза. Тут же поправляется, следуя за взглядом — неподвижным — своей соседки, поворачивает голову в противоположную сторону. Тварь замерла на середине стены, ее хорошо видно на светлой поверхности, несмотря на приглушенное освещение. Фрэнк, не произнесший ни слова, опять глядит на А***. Потом бесшумно встает. А*** застыла, как и скутигера, Фрэнк подходит к стене, зажав в руке салфетку, свернутую в жгут.

   Рука с заостренными пальцами сжалась на белой скатерти.

   Фрэнк отнимает салфетку от стены и ногой давит что-то на плитах пола, у самого плинтуса. Садится на свое место, справа от лампы, которая сияет позади него, на буфете.

   Когда он проходил перед лампой, тень его метнулась по столешнице, на мгновение покрыв ее всю. Тогда вошел бой через открытую дверь и молча стал убирать посуду. А*** велит ему, как обычно, подать кофе на террасу.

   Она и Фрэнк, усевшись в свои два кресла, продолжают бурно, бессвязно, воистину, кто в лес, кто по дрова, обсуждать, какой день подойдет лучше для короткой поездки в город, которую они задумали накануне.

   Тема быстро истощается. Не то чтобы ослабел интерес, но им не найти новых поворотов, чтобы продолжить беседу. Фразы становятся короче, в них повторяются большей частью фрагменты тех, что говорились здесь же за два минувших дня, а может, еще и раньше.

   Последние односложные возгласы чередуются со все более длинными периодами молчания и в конце концов становятся вовсе невнятными, фигуры в креслах совершенно теряются во мраке.

   Откинувшись на спинки кресел, положив руки на подлокотники, сидят рядом А*** и Фрэнк, смутные формы, обозначенные в густой темноте светлыми платьем и рубашкой, между которыми время от времени происходят какие-то неясные движения незначительной амплитуды, едва наметившись, эти движения исчезают, возможно, они были воображены.

Цикады тоже умолкли.

   Лишь иногда негромко вскрикнет хищная ночная тварь, внезапно прожужжит скарабей, звякнет о низенький столик фарфоровая чашка.

   Сейчас голос второго шофера слышится со стороны навеса и долетает до центральной части террасы; он напевает туземную песенку со словами, которые невозможно понять, а может, и вовсе без слов.

   Навес расположен с другой стороны дома, с правой стороны обширного двора. Значит, мелодия должна была обогнуть, проскользнув под нависающей крышей, угол, занятый кабинетом, и это заметно ослабило ее звучание, хотя частично песня может проникнуть и через кабинет, сквозь жалюзи на южном фасаде и восточном торце.

   Голос разносится далеко. Он глубокий и сильный, хотя и довольно низкий. К тому же гибкий: с легкостью перетекает с ноты на ноту, потом внезапно останавливается.

   Мелодии подобного рода — совершенно особенные, поэтому трудно определить, прервалась ли песня по какой-то посторонней причине — связанной, например, с ручным трудом, которым в данный момент наверняка занят певец,— или напев закончился самым естественным образом.

   К тому же когда шофер запевает снова, это происходит внезапно и резко, на нотах, непохожих ни на начало песни, ни на ее продолжение.

   Зато в других местах кажется, что вот-вот наступит конец чему-то, все указывает на это: последовательное снижение тона, вновь обретенный покой, чувство, что больше нечего сказать; но после ноты, которая должна была быть последней, следует другая, без малейшего нарушения гармонической связи, с той же непринужденностью; за ней еще одна и еще; слушатель полагает, что он в самом сердце поэмы... и вдруг без всякого предупреждения всему приходит конец.

   А*** в комнате склоняет лицо над письмом, которым сейчас занята. Бледно-голубой листок, лежащий перед ней, содержит пока лишь несколько строк; А*** добавляет три или четыре слова, довольно быстро, и застывает с пером в руке. Через минуту она вновь поднимает голову, и в этот момент из-под навеса снова доносится песня.

   Несомненно, продолжается та же самая поэма. Порой темы размываются, но чуть позже являются снова, почти те же самые, с большей силой утверждая себя. Но эти повторы, эти едва заметные вариации, эти перерывы, эти обращения вспять могут привести к изменениям — впрочем, едва ощутимым — и увлечь певца очень далеко от запева.

   А***, чтобы лучше слышать, повернула голову к открытому окну. На дне долины развернулись работы по ремонту бревенчатого моста через маленькую речушку. Уже сняли земляное покрытие с пространства, занимающего около четверти ширины моста. Теперь собираются заменить бревна, пораженные термитами, на новые стволы, неошкуренные, прямые, срубленные с запасом, на достаточную длину, которые лежат поперек дороги, прямо перед мостом. Вместо того чтобы сложить бревна в определенном порядке, грузчики разбросали их как попало, по всем направлениям.

  Два первых бревна лежат параллельно друг другу (и берегу реки), на расстоянии, примерно вдвое большем их диаметра. Третье брошено сверху, наискосок, где-то на уровне трети длины первых двух. Следующее перпендикулярно третьему, состыкуясь с его концом; другим своим концом оно почти достигает последнего, и эти два бревна образуют довольно неряшливую букву V с порядочным зиянием на нижнем пересечении. Пятое бревно параллельно двум первым, так же как и течению ручья, через который перекинут мостик.

   Сколько же времени утекло с тех пор, как в последний раз пришлось ремонтировать бревенчатый настил? Древесину предварительно обрабатывали средствами против термитов, но, видимо, с недостаточным тщанием. Правда, рано или поздно эти бревна, покрытые землей, периодически заливаемые даже при незначительном повышении уровня воды в речушке, так или иначе станут добычей насекомых. Эффективная долговременная защита возможна только для хорошо проветриваемых, удаленных от земли построек; это, скажем, относится к дому.

  А*** в комнате продолжает писать письмо своим мелким, убористым, ровным почерком. Листок заполнен уже наполовину. Но лицо, обрамленное мягкими, волнистыми черными прядями, медленно поднимается и поворачивается тоже медленно и плавно к открытому окну.

   Рабочих на мосту пять человек, столько же, сколько и бревен, которые требуется заменить. Сейчас все они сидят на корточках в одной и той же позе: опершись локтями о бедра и свесив руки между расставленных колен. Они располагаются друг напротив друга, двое на правом берегу, трое на левом. Несомненно, обсуждают, как лучше приняться за работу, или решили слегка отдохнуть, притащив бревна к реке. Так или иначе, все они совершенно неподвижны.

   Позади них в банановых посадках делянка в форме трапеции простирается вверх по течению реки, урожай здесь еще не собирался ни разу, и строгий шахматный порядок нигде не нарушен.

   Пятеро мужчин по обе стороны мостика тоже разместились симметрично по двум параллельным линиям, ибо в той и другой группе люди сидят на равных расстояниях друг от друга, а двое на правом берегу — из дома видны только их спины — расположены на вершинах двух равнобедренных треугольников и вместе с тремя своими товарищами с левого берега образуют букву «W». Трое на левом берегу обращены лицом к дому, где А*** стоит перед открытым оконным проемом.

   Она выпрямилась во весь рост. В руке у нее листок бледно-голубого цвета, обычного формата для почтовой бумаги; хорошо видно, что он был сложен вчетверо. Но рука задержалась на полпути, и листок бумаги достиг только уровня талии; взгляд скользит гораздо выше, блуждает по линии горизонта, обозначенной противоположным склоном. А*** слушает туземную песню, далекую, но все еще очень ясную, долетающую и до террасы.

   По другую сторону от двери в коридор, под одним из двух симметрично расположенных окон кабинета, Фрэнк сидит в своем кресле.

   А***, которая сама ходила за напитками, ставит на низенький столик полный поднос. Раскупоривает коньяк, разливает по трем стаканам, выстроенным в одну линию. Добавляет газированной воды. Раздав два первых стакана, сама садится в свободное кресло, зажав третий в руке.

   Вот тогда-то она и спрашивает, нужно ли, как обычно, добавить кубики льда, ведь бутылки якобы только что из холодильника, хотя только одна из двух запотела на жаре.

Она зовет боя. Ответа нет.

   —  Лучше бы кому-то из нас сходить,— говорит она.

Но ни она сама, ни Фрэнк не двигаются с места.

   В буфетной бой уже вынимает кубики льда из коробочек; так велела хозяйка, уверяет он. И добавляет, что принесет их сию минуту, не уточняя, когда именно получил приказ.

   На террасе Фрэнк и А*** так и сидят в своих креслах. Она не торопится раскладывать лед: еще даже не дотронулась до сверкающего металлического ведерка, тотчас же запотевшего, которое бой поставил перед ней.

   Как и его соседка, Фрэнк смотрит прямо перед собой, на линию горизонта, образованную противоположным склоном долины. Листок очень бледной голубой бумаги, сложенный во много раз — может быть, в восемь,— сейчас выглядывает из правого кармана его рубашки. Левый карман аккуратно застегнут, а клапан правого приподнят письмом, добрый сантиметр которого торчит над тканью цвета хаки.

  А*** замечает бледно-голубой листок, привлекающий взоры. Принимается объяснять, что за недоразумение произошло между нею и боем по поводу льда. Неужто она и вправду велела ему на этот раз не приносить ведерко? Так или иначе, еще не было случая, чтобы кто-то из слуг не понял ее.

   —  Все когда-нибудь случается в первый раз,— отвечает она со спокойной улыбкой. В ее зеленых глазах, которые никогда не мигают, отражается лишь некий силуэт, четко очерченный на фоне неба.

   Внизу, в глубине долины, люди расположены уже по-иному, как по одну, так и по другую сторону бревенчатого моста. На правом берегу остался только один рабочий, а четверо других сидят напротив него. Ни один не изменил позы. За спиной того, кто остался в одиночестве, одно из новых бревен исчезло: то, которое накладывалось на два других. Зато некое бревно с корой землистого цвета появилось на левом берегу, как раз позади четырех рабочих, обращенных лицом к дому.

   Фрэнк поднимается с кресла — откуда только явились силы — и ставит на низенький столик стакан, который только что осушил одним глотком. Лед на дне стакана растаял без следа. Твердым шагом Фрэнк направляется к двери, ведущей в коридор. Там останавливается. Всем корпусом поворачивается к А***, которая остается сидеть.

   — Еще раз извините меня за то, что я такой скверный механик.

   Но А*** не обернулась в его сторону, и судорожное движение рта, которым сопровождались слова Фрэнка, осталось далеко за пределами поля ее зрения, к тому же движение это тотчас прекратилось, в то же самое время как белый костюм, слегка поблекший, пропал в полумраке коридора.

   На дне стакана, который он оставил, уходя, вот-вот растает крошечный кусочек льда, с одной стороны закругленный, с другой — срезанный косо. Чуть дальше — бутылка газированной воды, коньяк, потом мост, пересекающий речушку, на котором пятеро сидящих на корточках людей расположены сейчас следующим образом: один на правом берегу, двое на левом, еще двое на самом настиле, ближе к той стороне моста, что обращена вниз по течению; все они повернулись к какой-то точке, лежащей в центре, и что-то разглядывают там с величайшим вниманием.

Осталось заменить только два бревна.

   Потом Фрэнк и хозяйка дома уселись в те же самые кресла, но поменявшись местами: А*** заняла кресло Фрэнка и наоборот. То есть Фрэнк оказался ближе к маленькому столику, где стоят ведерко со льдом и бутылки.

Она подзывает боя.

   Тот сию секунду показывается на террасе, огибая угол дома. Идет, как на шарнирах, к маленькому столику, берется за него, поднимает, не опрокинув ни единого предмета, переставляет все вместе туда, где села хозяйка. Тотчас же продолжает свой путь, не говоря ни слова, в том же направлении, той же механической походкой к другому углу дома и восточному ответвлению террасы, где исчезает.

   Фрэнк и А***, немые и неподвижные в глубине своих кресел, все так же пристально вглядываются в горизонт.

   Фрэнк рассказывает о поломке грузовика, смеясь и чрезмерно размахивая руками. Хватает стакан, что стоит на столике подле него, и осушает одним махом, так, будто ему не надо глотать, когда он пьет: вся жидкость сразу попадает ему в горло. Ставит стакан на стол, между тарелкой и подставкой для блюда, тут же принимается есть. Могучий аппетит Фрэнка ярко проявляется в тех многочисленных, утрированных движениях, которые Фрэнк совершает: правая рука хватает по очереди ножик, вилку и кусок хлеба, вилка периодически переходит из правой руки в левую, нож разрезает мясо кусок за куском и кладется на стол после каждого раза: тогда, переходя из левой руки в правую, на сцену выходит вилка: она снует взад-вперед между тарелкой и ртом: все мускулы лица ритмично искажаются сосредоточенным жеванием; оно еще не закончилось, как в убыстренном темпе все начинается заново.

   Правая рука хватает хлеб и подносит его ко рту, правая рука кладет хлеб на белую скатерть и хватает нож, левая хватает вилку, вилка втыкается в мясо, нож отрезает кусок мяса, правая рука кладет нож на скатерть, левая рука вкладывает вилку в правую руку, вилка накалывает кусок мяса, рука подносит его ко рту, рот при жевании широко раскрывается и сжимается с силой; движения эти отдаются по всему лицу, вплоть до скул, до глаз, до ушей; а правая рука в это время уже перехватывает вилку, чтобы переложить ее в левую руку, потом хватает хлеб, потом нож, потом вилку...

   Бой входит через открытую дверь буфетной. Идет к столу. Походка у него разболтанная, как на шарнирах; такие же движения рук, когда он убирает тарелки, одну за другой, ставит их на буфет и заменяет чистыми. Сразу после этого выходит, ритмично дергая руками и ногами, словно грубо сработанная заводная игрушка.

   Как раз в этот момент была раздавлена сороконожка на голой стене: Фрэнк встает, берет салфетку, подходит к стене, давит сороконожку на стене, отнимает салфетку, давит сороконожку на полу.

   Рука с заостренными пальцами сжалась на белой скатерти. Пять растопыренных пальцев скрючились, опираясь на стол с такой силой, что скомкалась ткань. На ней так и осталось пять лучиков, пять сходящихся борозд, гораздо более длинных, чем пальцы, которые там лежали.

   Только первая фаланга еще видна. На безымянном пальце блестит кольцо, тонкий золотой ободок, едва выступающий над плотью. Вокруг руки веером расходятся складки, все менее и менее жесткие по мере удаления от центра, все более и более плоские, но одновременно и растянутые, так что в конце концов остается лишь белая однородная поверхность, на которой располагается, в свою очередь, рука Фрэнка, смуглая, крепкая, украшенная широким и плоским золотым кольцом аналогичной модели.

   Как раз рядом с рукой лезвие ножа оставило на скатерти крошечное темное пятнышко, удлиненное, извилистое, окруженное более слабыми, редкими знаками. Смуглая рука, поерзав немного по скатерти, вдруг поднимается к кармашку рубашки, снова пытается, уже машинально, затолкать поглубже бледно-голубое письмо, сложенное в восемь раз, которое торчит на добрый сантиметр.

   Рубашка из немнущейся хлопчатобумажной ткани цвета хаки, вылинявшая от многочисленных стирок. От верхнего   края  кармана  идет  первая  горизонтальная строчка, а под ней еще одна, в форме фигурной скобки, чье острие направлено книзу. К самому кончику этого острия пришита пуговица, на которую в нормальном положении застегивается карман. Пуговица пластмассовая, желтоватая; нитка, которой она пришита, рисует в центре ее маленький крестик. Письмо, что виднеется над всем этим, написано почерком мелким и убористым, строки идут перпендикулярно краю кармана.

   Справа выступают, по порядку, короткий рукав рубашки цвета хаки, пузатый туземный кувшин из обожженной глины, отмечающий середину буфета, потом, на краю буфета, две керосиновые лампы, незажженные, выстроенные вдоль стены; еще правее — угол комнаты, а к нему примыкает открытая створка первого окна.

   И машина Фрэнка выходит на сцену: ее отражение в окне, появление в беседе. Большая синяя — закрытая машина американского производства: корпус ее — хотя и пыльный — выглядит как новый. Мотор тоже в хорошем состоянии: ни разу не доставил владельцу ни малейшей неприятности.

   Владелец машины остался сидеть за рулем. Только его попутчица спустилась на каменистый двор. Она обута в изящные туфли на очень высоких каблуках и должна ступать осторожно, избегая неровных мест. Но это ничуть ее не сковывает, она, можно сказать, даже не замечает трудностей пути. Она остановилась неподвижно у передней дверцы, нагнулась к серым клеенчатым сиденьям, над стеклом, опущенным до отказа.

   Белый корсаж исчезает почти до талии, снаружи остается широкая юбка. Голова, руки, верхняя часть туловища, нависая над окошком, мешают рассмотреть, что происходит внутри. А***, несомненно, собирает покупки, сделанные в городе, чтобы унести их с собой. Но вот появляется левый локоть, потом рука, запястье, кисть — и пальцы задерживаются на окне.

   После нового промедления на яркий свет дня являются плечи, затем шея и лицо, обрамленное длинными, черными волосами,— прическа, чересчур свободная, чуть растрепалась,— и, наконец, правая рука: она держит за тесемку всего один маленький зеленый пакетик кубической формы.

   Оставив на пыльной стойке машины отпечаток четырех параллельно лежащих пальцев, левая рука торопливо приводит в порядок прическу, в то время как А*** отстраняется от синей машины и, в последний раз обернувшись, направляется своей решительной походкой к двери дома. Кажется, будто ухабистый двор выравнивается сам собою под ее ногами, ибо А*** даже не смотрит вниз.

   Вот она стоит, прислонившись к входной двери, которую только что закрыла за собой. Отсюда ей виден весь дом, помещение за помещением: главная зала (слева салон, справа столовая, где уже поставлен к обеду прибор), центральный коридор (куда выходят пять боковых дверей, все закрытые, три справа и две слева), терраса и, за сквозной балюстрадой, противоположный склон долины.

   Начиная от хребта склон в высоту разделяется на три участка: неровная полоса дикой пустоши и две делянки, засаженные в разное время. Пустошь красноватого цвета, там и сям поросшая зеленым кустарником. Купа высоких деревьев отмечает самую дальнюю точку, какой достигли посадки в этом секторе; она занимает вершину прямоугольной делянки, которая наискосок спускается по склону; местами, между султанами молодых листьев, там еще видна голая земля. На нижней делянке, той, что в форме трапеции, уже убирают урожай: белых дисков шириной с тарелку, оставшихся у самой поверхности почвы на месте срезанных стволов, почти столько же, сколько и растущих банановых деревьев.

   Сторона этой трапеции, расположенная ниже по течению реки, совпадает с подъездной дорогой, которая ведет к мосту. Пятеро рабочих сейчас расположились там в шахматном порядке, по двое на каждом берегу и один посередине моста: сидя на корточках, повернувшись вверх по течению, он вглядывается в мутную воду, что стремится ему навстречу между двух вертикальных склонов, земляных, местами осыпавшихся.

   На правом берегу так и лежат два новых бревна, которыми следует заменить пришедшие в негодность. Эти бревна образуют неряшливую букву «V» с зиянием на нижнем конце; они лежат поперек дороги, что поднимается к саду и дому.

   А*** только что вошла туда. Она посещала Кристиану, которая уже много дней никуда не выходит из-за болезни ребенка: он такой же хрупкий, как мать, так же не приспособлен к жизни в колониях. А***, которую Фрэнк довез на машине до самой двери, проходит через салон и удаляется по коридору, к той комнате, чьи окна выходят на террасу.

   Все утро окна в ней были распахнуты настежь. А*** подходит к первому и закрывает правую створку, в то время как рука, лежащая на левой створке, замирает. Профиль ясно виден в оставшейся половине проема: голова поднята, шея напряжена — А*** к чему-то прислушивается.

Низкий голос второго шофера доносится до нее.

   Мужчина поет туземную песню, длинную-длинную мелодию без слов, которой, кажется, не будет конца, хотя она обрывается внезапно, без какой-либо видимой причины. А***, завершая движение, толкает вторую створку.

   Затем закрывает оставшиеся два окна, однако нигде не опускает жалюзи.

   Она садится перед туалетным столиком, смотрится в овальное зеркало, сидит неподвижно, положив локти на мрамор и прижав руки к вискам. В ней не дрогнет, не шевельнется ни одна черта: ни веки с длинными ресницами, ни даже зрачки в центре зеленой радужной оболочки. Так, застывшая под собственным взглядом, внимательная, спокойная, она вроде бы не ощущает течения времени.

   Чуть наклонившись, с черепаховым гребешком в руке, она меняет прическу перед тем, как выйти к столу. Часть тяжелых черных волос волнами падает на затылок. Заостренные пальцы свободной руки погрузились туда.

  А*** вытянулась на постели, совершенно одетая. Одна ее нога покоится на атласном покрывале; вторая, согнутая в колене, свисает с края кровати. Рука с этой стороны заведена за голову, что сминает валик-подушку. Протянувшись поперек очень широкой кровати, вторая рука составляет с туловищем угол примерно в сорок пять градусов. Лицо устремлено в потолок. Глаза в полутьме кажутся еще больше.

   Подле кровати, у той же самой стены, стоит большое бюро. А*** склоняется к верхнему ящику, выдвинутому наполовину, ищет там что-то или приводит в порядок содержимое. Занятие долгое, не требующее резких движений.

   Она сидит в кресле, между дверью в коридор и письменным столом. Перечитывает письмо, которое явно складывали в восемь раз. Сидит, скрестив длинные ноги. Правая рука держит листок перед глазами, левая сжимает край подлокотника.

  А*** пишет, присев к столу перед первым окном. Скорее, она готовится писать, если только не закончила письмо сию минуту. Перо замерло в нескольких сантиметрах над бумагой. Лицо поднято к календарю, прикрепленному к стене.

   Между первым и вторым окном как раз хватило места для большого шкафа. А***, которая стоит прямо перед ним, видна теперь только из третьего окна, выходящего на западную сторону. Шкаф зеркальный. А*** со всем вниманием рассматривает свое лицо очень близко, почти в упор.

   Сейчас она скрылась из вида, отойдя еще дальше вправо, в тот угол комнаты, который совпадает с юго-западным углом дома. За ней легко можно было бы наблюдать через ту или иную из двух дверей, через дверь в центральный коридор или через дверь в ванную комнату; но двери сделаны из цельного дерева, на них нет жалюзи, сквозь которые можно подсмотреть. Что же до всех трех окон, то жалюзи на них спущены так, что полностью закрывают обзор.

Сейчас дом стоит пустой.

   А*** отправилась в город с Фрэнком, чтобы приобрести какие-то нужные вещи. Она не уточнила, какие именно.

   Они выехали очень рано, чтобы успеть сделать все дела и тем же вечером вернуться на плантацию.

   Отъехав от дома в половине седьмого утра, они предполагают вернуться чуть позже полуночи, то есть отсутствие их продлится восемнадцать часов, из которых восемь часов как минимум займет дорога, если все пойдет хорошо.

   Но на этих скверных дорогах не обойтись без задержек. Даже если, наскоро пообедав, они выедут в назначенный час, то запросто могут оказаться дома только к часу ночи, а то и гораздо позже.

   А пока дом стоит пустой. Все окна ее комнаты открыты, как и обе двери, в коридор и в ванную. Дверь из ванной в коридор тоже распахнута настежь, как и та, что ведет из коридора на центральную часть террасы.

   Терраса тоже пуста: ни одно из покойных кресел не вынесли сюда сегодня утром, нет и низенького столика, на который подают аперитив и кофе. Но под открытым окном кабинета на плитках остался след от восьми ножек: два раза по четыре блестящие точки, там, где поверхность более гладкая, восемь вершин — два квадрата. Два левых угла правого квадрата — едва в десяти сантиметрах от двух правых углов левого квадрата.

   Эти блестящие точки отчетливо видны только от балюстрады. Они расплываются, если наблюдатель захочет подойти поближе. Глядя отвесно вниз, из окна, которое находится прямо над ними, даже невозможно определить их местоположение.