«Если», 1998 № 06

— Виноват, не понял…

— Я купец Жбанков, хозяин снаряда. Несчастье у нас случилось. Вся команда спаслась на железной люльке, а я один остался.

— Господи помилуй! Надеюсь, никто не пострадал?

— Кое-кто и пострадал. А я уже и с жизнью распрощался.

— Помилуйте, голубчик, не торопитесь! Я для того с вами разговариваю, чтоб «Князя Серебряного» встретить и препроводить на посадку.

— Да неужто?! — выдохнул купец.

— Именно так! Но прежде позвольте задать вопрос: здоровы ли его величество принц Муздрандокский Эрхваал Ланнотарио Ннусимун?

— Какой принц? — удивился Жбанков. — У нас принцев не имелось.

— Но как же? К вам в порту посадили пассажира. Мы точные сведения о том имеем. Принц направлялся в Петербург с важной дипломатической миссией, и его ждут с великим нетерпением.

— Боже праведный, — прошептал Жбанков, догадавшись, о чем идет речь.

— Так могу ли узнать, здоров ли принц?

— Принц-то? Боже мой… Несчастье, ваша светлость! Ныне ваш принц — покойник и лежит в грузовых кабинах.

Радио надолго замолчало. Стали слышны посторонние шумы в пространстве.

— Что вы такое говорите, господин Жбанков, — оторопело проговорил Моршанский. — В своем ли вы уме? Как могло такое случиться?

— Несчастье, ваша светлость. Зачем же нам сразу не сказали, что этот вислоухий — принц?

— Из соображений секретности, господин Жбанков. Но простите. Отчего вы сказали «вислоухий»?

— Принца вашего вислоухого наш мужик по неосторожности зашиб. А идол каменный, что с ним в багаже был, вдруг взбесился и весь снаряд нам покалечил, и мужика этого умертвил.

— Идол? — еще раз удивился советник. — Я, признаться, не очень понимаю.

— Теперь идол ко мне подбирается…

— Идол… — хмыкнул советник. — Ах, идол! Ну, теперь ясно. Сдается мне, вы ему, идолу, серных шариков не давали!

— Шариков? — озадаченно переспросил Петр Алексеевич.

— Да, знаете ли, таких желтых шариков, что у «вислоухого», как вы изволили выразиться, в набрюшной сумке были. Верно?

— Да, были какие-то шарики, — согласился купец.

— Вот потому идол вас и преследовал, что шариков ему хотелось. У него и в мыслях не было вред вам причинять. Просто без шариков он становится очень нервный и даже начинает несколько… э-э-э… своеобразно пахнуть. А тот, как вы говорите, «вислоухий», эти шарики высиживает, как курица яйца. Вот они так вместе и существуют.

— Э-э… Э-э… — замычал Жбанков.

— Слушайте меня внимательно, — продолжал Моршанский. — За «вислоухого», не волнуйтесь, не велика птица. Это неразумное существо, вроде наших домашних собачек. А вот каменный идол, как вы изволите называть, это и есть принц Муздрандокский Эрхваал Ланнотарио Ннусимун!

— Идол — принц?!

— Именно так. Значит, говорите, он жив-здоров и теперь к вам пробирается. Не волнуйтесь. Он не причинит вам вреда. А если он и доставил вам неприятности, то, поверьте, только от незнания наших обычаев. Ущерб вам возместит консульство.

— Вот как? — с сомнением проговорил Жбанков.

— Будьте целиком спокойны. Дайте ваши координаты, и через полчаса спасательная команда снимет вас вместе с принцем с гибнущего снаряда. Средства спасения у нас имеются.

— Координаты? — жалобно переспросил Жбанков.

— Или не выключайте радио, и мы сами вас найдем. Самое большее — через час. Итак, уважаемый господий Жбанков, до скорого свидания!

Жбанков вскочил с кресла, взволнованно закружил по кабине. Он словно помолодел лет на двадцать — тридцать. Все стало радостным, светлым — даже огоньки на тумбах заморгали эдак по-свойски. И выручка за сапогом уже не моталась бесполезным предметом, а приятно грела, как и полагается. Весь мир стал другим.

И в тот момент новое видение посетило купца. Снова увидал он заречные луга, как собирается там народ встречать его. И вот раздвигаются облака, и появляется из них, сияя гордым светом, «Князь Серебряный». И все кричат, ликуют, поют песни и бросают цветы. И помещик Дрожин неуклюже спрыгивает со своей коляски и бежит навстречу, радостно помахивая бутылкой с наливкой.

— Ну что, брат, — говорит он. — Наслышан я про твои злоключения. Небось после такого ужаса больше ни ногой на эти самые планеты, а?

— Да нет, брат, — ответит ему Жбанков. — Не угадал. Все как раз наоборот. Снова полечу. Потому таков мой характер купеческий. Вот так-то, брат Дрожин.

Петр Алексеевич улыбнулся таким мыслям и сел в кресло, положив на колено часы. Ждать избавления от напасти оставалось, если не соврал советник, меньше часа.

Публицистика

Константин Белоручев

Прогноз? Имитация? Вымысел…

Какой была бы наша история, прилети на Землю в прошлом веке инопланетяне? На этот вопрос ответил М. Тырин в своей повести. Но оказывается, что на подобные вопросы пытаются дать ответ не только фантасты, но и серьезные ученые-историки.

Характерной чертой исторической науки является субъективизм ее методологии. Причиной тому не только отсутствие абсолютно полных и исключительно достоверных источников, но и сложность, непредсказуемость процесса исторического развития. Однако существует возможность перехода от «собирания фактов» к постижению глубинных процессов истории. Речь идет о методах исторического моделирования. Формализация данных и построение математических моделей позволяет не просто отразить те или иные объекты реального мира, но и вскрыть их взаимосвязь, составить из зачастую фрагментарных данных цельную картину человеческого прошлого. Историческое моделирование давно вошло в арсенал западных историков. При этом из двух основных направлений — отражательно-измерительного и имитационно-прогностического — отечественная наука отдавала предпочтение первому.

Важность обеих составляющих исторического моделирования несомненна. Отражательно-измерительные модели претендуют на объективность, поскольку порой имеют дело со статистическими данными. Например, весьма впечатляют многочисленные исследования о положении крестьянства в дореволюционной России.

Имитационно-прогностическое моделирование, наоборот, отличается крайним субъективизмом. Но при этом оно допускает более широкое толкование хода исторического процесса, особенно когда речь идет о глобальных явлениях. Характерной чертой этого типа моделирования является его многовариантность, а также возможность творческого поиска исследователя по самым неожиданным направлениям.

Одной из точек приложения имитационно-прогностического моделирования является реконструкция неполных данных. При этом отображение реальных событий порой имеет весьма гипотетический характер. Надо заметить, что и у нас были попытки такого моделирования. Так, например, группа отечественных исследователей взялась за воссоздание экономического развития Греции во время Пелопоннесской войны. Исходные данные практически отсутствовали. И вот на основе современных показателей урожайности сельскохозяйственных культур, а также исходя из предположений о ценах на основные продукты питания, историки попытались сымитировать всю совокупность стихийных рыночных отношений Греции в последней трети V в. до н. э. Самое поразительное, что не имея информации об экономических мерах государственных органов, исследователи заменяли их собственными «экспертными оценками». Как заметил академик И.Д. Ковальченко, это была всего лишь одна из множества версий. Подтвердить или опровергнуть предложенный исследователями ход социально-экономических процессов времен Пелопоннесской войны практически невозможно.

К вариантам реконструкции неполных данных можно отнести и расчет таких гипотетических событий, как, например, наступление «ядерной зимы». Это было весьма актуально во время «холодной войны». Предположим, что в результате обмена ядерными ударами температура на планете падает на 30 °C. Вопрос: какие виды растений и животных сохранятся и приспособятся к новой ситуации, каков будет рацион выжившей части человечества, как изменятся основные метеорологические явления, какой район будет наиболее пригодным для выживания? Ответы были весьма неутешительными.

В отечественной историографии до недавнего времени в имитационно-прогностической методологии традиционно разделялись альтернативное и контрфактическое моделирование. На Западе (в первую очередь, в Соединенных Штатах) оба направления получили одно наименование «if-history» («если-история»). Действительно, как альтернативные, так и контрфактические модели предполагают построение альтернативного варианта исторического развития. То есть целью является не реконструкция имевшего место в прошлом события или процесса, а создание заведомо ирреальной ситуации, не совместимой с действительным ходом исторического развития.

Словом, историки активно вторгаются в вотчину фантастов. Неудивительно, что неприязнь к контрфактическим моделям выказывает не только марксистская историография. Практически все детерминистские концепции, строящиеся на жесткой причинно-следственной взаимосвязи и исходящие из «разумности» и «необходимости» исторического развития, клеймят if-history как произвольные построения, не имеющие под собой никаких реальных оснований, а потому заранее невозможные. Модели же альтернативного развития противопоставляются контрфактическим на том основании, что в определенный момент времени действительно существовала альтернатива исторического развития, за которой стояли определенные общественные силы, выступавшие в поддержку этой линии. Так, например, хрестоматийным примером является незавершенная столыпинская аграрная реформа. Промахнись Богров, и история могла пойти другим путем. Таким образом возникала альтернативная линия развития, а изучение ее последствий способно пролить свет на действительные события прошлого.

Однако субъективизм такого анализа очевиден, ибо там, где одни видят альтернативу, другие уверяют о предрешенности победы более прогрессивных (или наоборот) сил и тенденций.

Контрфактический метод предполагает не альтернативный, а вымышленный вариант развития. Одним из крупнейших представителей американской if-history, работающем в этом направлении, является Роберт Фогель. Он прославился двумя исследованиями контрфактического развития Соединенных Штатов (за что в свое время подвергся прямо-таки уничтожающей критике со стороны советских историков).

В первой работе на основе сложнейших математических построений он создает модель развития американского общества, в котором не существует железных дорог. Отсутствующие железные дороги Фогель заменил собственноручно созданной сетью каналов, охватившей всю страну. Затем, исходя из критерия «общественного сбережения» (то есть на сколько бы дороже обошлись перевозки гужевым и водным транспортом), он сделал вывод о ненужности современных железных дорог вообще! Реальное «общественное сбережение» по сравнению с гипотетическими построениями было незначительным. То есть, согласно Фогелю, спрос на строительство железных дорог был искусственно создан сталелитейными предприятиями. Но американский ученый не учитывал роль железных дорог в создании национального рынка, благодаря возросшей скорости перевозок. Кроме того, уровень цен на водные перевозки, из которых исходил Фогель, более чем сомнителен.

Но дело не в этом! Важна была сама попытка исследовать роль одного из факторов в мировой истории посредством его устранения.

Другое исследование Фогеля касалось экономической жизнеспособности рабства. Вопрос ставился так: что было бы, не случись отмены рабства в южных штатах в результате четырехлетней Гражданской войны? Здесь выводы Фогеля оказались более объективными. Действительно, в условиях ведения хозяйства на плантациях рабовладение представляло наиболее эффективный способ производства. Марксистский же тезис о «предопределенности» отмены рабства оказался более чем спорным. Известно, что исход Гражданской войны несколько раз висел на волоске. Более того, до попытки отделения южных штатов Линкольн даже не помышлял об отмене рабства на Юге.

Ценность и важность изучения if-history подтвердилась тем фактором, что за свои исследования в области альтернативной истории Фогель получил Нобелевскую премию по экономике.

Сейчас на Западе изучение if-history особенно «модно» в среде молодых исследователей. Хотя их работы и выглядят строго научными, они тем не менее сами не скрывают субъективность подхода. Методологической основой их подхода к альтернативной истории является теория хаоса, разработанная французским математиком Анри Пуанкаре. В ней речь идет о чрезвычайной чувствительности любой системы ко всем изначально заданным условиям. Нагляднее всего ее проиллюстрировал Эдвард Лоренц на примере так называемого «эффекта бабочки», взмах крыла которой сегодня может оказать решающее влияние на то, пронесется или нет на следующей неделе ураган через южную Англию. Другими словами, самые незначительные изменения в системе могут вызвать непредсказуемые последствия. Возможно, этот пример подвигнул Рея Брэдбери написать свой знаменитый рассказ «И грянул гром», в котором раздавленный мотылек в прошлом привел к фашистской диктатуре в наше время.

Теория хаоса нашла свое применение в физике, экономике, социологии и политологии, однако историкам еще предстоит в полной мере ощутить ее влияние. Действительно, эта теория позволяет в значительной степени примирить предопределенность и случайность.

Из последних разработок следует отметить вышедший в 1997 году в Великобритании капитальный труд «Мнимая История» под редакцией Найла Фергюссона. Молодые историки рассматривают события последних трехсот лет с точки зрения их альтернативности. Что было бы, если бы Карлу I Английскому удалось избежать революции и Гражданской войны? Как развивались бы североамериканские колонии, если бы они не отделились от Англии? Каковы были бы последствия введения Великобританией самоуправления Ирландии в 1912 году? Какой была бы история, не вступи Англия в первую мировую войну в августе 1914 года? Что случилось бы, если бы Гитлер совершил вторжение в Великобританию в мае 1940 года? Как изменился бы мир, если бы удалось избежать «холодной войны»? Какой была бы Америка, если бы Джон Ф. Кеннеди остался жив? Что было бы сейчас, если бы не Горбачев и перестройка?

Что это — сюжеты для писателей-фантастов? Но ведь, действительно, закономерность и неизбежность большей части событий — всего лишь миф, созданный значительно позже. Поэтому изучение того-что-не-было-но-могло-бы-быть порой способно пролить свет на многие события реального прошлого.

Уже набили оскомину слова о том, что история не знает сослагательного наклонения. Но ведь когда-то все события еще не были историей, и люди почему-то не знали о «неизбежности» того или иного. Напротив, наша история является результатом взаимодействия всей совокупности людей, одни из которых играли большую, а другие меньшую роль. Причем, объективно невозможно учесть — кто большую, а кто — наоборот. Реальная история — итог борьбы множества альтернатив, множества возможностей и закономерностей, множества индивидов. И разве не все они достойны изучения?

Историки, конечно, считают себя людьми, перерабатывающими исходные данные, причем под последними они понимают исторические факты, находящиеся в их распоряжении, факты, так сказать, «готовые» к моменту начала исторического исследования. Такого рода данными было бы, если бы исследование касалось Пелопоннесской войны, например, какое-нибудь утверждение Фукидида, которое все в принципе принимают за истинное. Но когда мы спрашиваем, от кого историческая мысль получает эти данные, то ответ очевиден: историческая мысль получает их от самой себя, поэтому в отношении исторической мысли в целом они не являются данными, а неким ее результатом или завоеванием.

Р.Дж. Коллингвуд. «Идея истории».

Проза

Мэл Гилден

Что с Херби?

Крохотное трехногое существо с парой ловких клешней звалось Нертом, Херби же смахивал на подпорченный пудинг с изюмом. Приятели сидели в тесном старомодном баре, который при помощи новейших ухищрений синтетики тщетно пытался придерживаться стиля «ретро». Низкий потолок с тяжелыми балками был пластиковым, а столы и стулья — формулоновыми. Да и «газовые» рожки мерцали благодаря электричеству. Буфетчик — светящийся зеленоватый шар — подплыл к ним по воздуху и спросил с четырехфутовой высоты:

— Что будете брать, ребята?

Мембрана на верхушке Херби произнесла:

— Самое лучшее. У нас сегодня праздник.

— Ну да? — буфетчик подплыл поближе.

— Вот этот парень, — Херби ткнул в сторону Нерта псевдоподией, — спас мне жизнь. Так, Нерт?

— Ну, — тот застенчиво посинел, тогда как Херби продолжал:

— Уж больно он скромен. Дикий грамут загнал меня в одну из этих проклятых Ардонианских ловушек. Говорю тебе, я уже возносил последнюю молитву Фрузу, и тут кто-то как вцепится мне в миркин, — он ткнул себя в пятнышко на спине, — и хоп! — грамут и охнуть не успел, а я уже наверху!

Буфетчик несколько раз мигнул и сказал:

— Я польщен, что вы избрали для торжества мое скромное заведение. Хотелось бы услышать эту историю во всех подробностях, но клиенты начинают проявлять нетерпение.

Нерт заметил, что из кабинки, где расположился полуторатонный фломокс, вырывается струйка пара.

— Заказывай, Херби, и пусть себе идет.

Псевдоподия, которой Херби яростно размахивал, поникла и втянулась обратно.

— Ладно, — сказал он, — антарианский глово, третий уровень.

— Удачный выбор, сэр, — произнес буфетчик и метнулся к фломоксу, оставив за собой легкий запах гелия.

Херби жизнерадостно булькнул:

— Теперь этот фломокс продержит его по меньшей мере полчаса.

— Это почему?

— Думаешь, такая громадина, у которой шкуру не пропороть даже М-дезинтегратором, может есть все, что угодно? Нет, у этих ребят желудок нежный. На Терре их используют в качестве дегустаторов. Но я им не доверяю. Слишком уж они здоровущие.

Они проводили взглядом буфетчика, который повел фломокса в заднюю комнату, возможно, чтобы проверить его документы, тогда как другой официант подплыл к ним, покачивая их заказом, балансирующим в клубке волокнистых щупалец. Он поставил на столик бокалы и бутылку охлажденной голубой жидкости. Нерт разлил выпивку и, подняв высокий узкий стакан с глово, запустил туда язык, тогда как Херби обмакнул крохотный отросток протоплазмы в свой бокал — низенький и широкий. Покончив с первой порцией, Херби сказал:

— А знаешь, по терранскому обычаю друзья пьют вместе. Там это называется «тотс».

— Это как? — Нерту показалось, что его собственный голос звучит как-то странно. Он заглянул в бокал, словно надеялся найти там этому объяснение.

— «Тотс» — это когда один и другой пьют одновременно и каждый говорит несколько слов.

— Каких слов?

— Ну там «горячей плазмы» или «мягкой посадки». Что-то в этом роде.

Нерт вновь наполнил бокалы.

Потом Херби спросил:

— И что же мы будем говорить?

— «Мягкой посадки» звучит вроде неплохо.

— Нет, нужно придумать что-то оригинальное. — Херби на несколько минут задумался. По всей видимости, глубоко: — пищевые вакуоли начали стремительно дрейфовать по поверхности его тела. — Что-нибудь вроде: всосем до дна!

Нерт подумал и изрек:

— Неплохо!

Он вновь поднес бокал к языку и повторил за Херби:

— Всосем до дна!