Честь и бесчестье нации

По этой тропке сочинитель трусит дальше: "На процессе 1936 года все обвиняемые — Зиновьев, Каменев и другие — требовали (!) для себя расстрела…" Так уж и требовали? И ничего другого, кроме расстрела? А ведь сам не требует даже того, чтобы за дурной язык и лживость его хотя бы с телевидения вышибли. Здесь цель состояла в том, чтобы убедить нас: вот до чего довели людей пытками или психотропными препаратами! А на самом деле все подсудимые (историку и писателю следовало бы знать, что обвиняемый, преданный суду, именуется подсудимым) на том процессе признали себя виновными и многие из них говорили, что то наказание, которое их ждет, ими вполне заслужено, однако те, кто был приговорен к расстрелу, обратились с просьбой о помиловании.

Сознательное употребление не тех слов, что требуются по смыслу, с целью исказить подлинную суть событий и лиц — излюбленная "черта стиля" Радзинского. Разумеется, мы видим это и дальше. Так он конечно же намеренно пишет, что Сталин, вернувшись весной 1917 года из туруханской ссылки в Петербург, не вошел в редакцию "Правды", не назначен был решением партии, а "захватил" газету! Ну, подобно тому, как Познер, Вульф, сам Радзинский и собратья их захватили наше телевидение… Или вот читаем, что в 1918 году в Бресте "большевики заключили союз (!) с немцами". Так с клеветнической целью он называет этот горький, вынужденный, "похабный" договор.

Говоря о языке, остается лишь добавить, что директор радзинских телепередач В. Пономарев обязан был запретить потомственному эстету нести с экрана похабщину в духе всех хамов прошлого, настоящего и будущего, от цитирования которой мы здесь воздержимся.

Но если бы все дело было только в языке!..

"Один железнодорожник мне рассказывал…"

Автор изо всех сил старается уверить нас, что он добросовестнейший исследователь, бесстрастный документалист, что всегда опирается на собственные архивные изыскания, находки, открытия. То и дело читаем и слышим от него: "Я изучил следственное дело…", "Я нашел в архиве удивительный документ…", "Я искал источник в архиве и нашел…", "Я нашел в архиве разгадку" и т. п. В итоге он хочет создать у нас впечатление, что знает время и людей, о которых ведет речь, так же глубоко и всесторонне, как таинственное женское сердце и все проблемы любви, брака, адюльтера и развода. Что ж, прекрасно!

Однако с первых минут телепередач и с первых страниц книги "Сталин" (640 страниц! Всех переплюнул!) обнаруживаются некоторые странные особенности автора в подходе к архивам и сведениям, полученным там. Например, с таинственным и радостным видом первооткрывателя он сообщает, что в президентском архиве обнаружил переписку Сталина с его женой Н. С. Аллилуевой. Помилуй Бог! Да ведь эта переписка еще пять лет тому назад была опубликована в журнале "Родина", а позже неоднократно цитировалась. Как о документе, который ему первому удалось прочитать в том же архиве, счастливчик пишет в книге и о "Журнале регистрации посетителей И. В. Сталина", который велся в его кремлевской приемной с 1927 года. Но вот передо мной "Известия ЦК КПСС" № 7 за 1989 год. Здесь еще семь лет назад можно было прочитать именно те записи, которые ныне так волнуют странного архивиста. В книге Ю. Горькова "Кремль. Ставка. Генштаб", вышедшей в 1995 году, помещено 70 страниц из журнала регистрации. Чего же после этого стоит радостный тон первооткрывателя?

Но это лишь цветочки. Дальше, делая вид, будто опирается на архивные данные, неутомимый Эдвард отчубучивает такие фортели, что по своей бесцеремонности они едва ли имеют что-либо равное в мировой литературе. Так, со ссылкой на данные американского ФБР бросает нам "легенду" о тайной встрече Сталина и Гитлера, будто бы имевшей место 17 октября 1939 года во Львове. Достоверно известно, что Гитлер предлагал такую встречу, но это было позже — в ноябре, когда Молотов ездил в Берлин. Сталин встретиться не пожелал, хотя надо заметить, что в обстановке того времени в этом не было бы ничего невероятного, и уж тем более — ничего предосудительного. Ведь встречался в Тильзите царь Александр с "корсиканским чудовищем", да и в ту пору являлись к Гитлеру, вели с ним переговоры, угодничали перед ним, заключали капитулянтские соглашения высшие руководители Англии и Франции — Чемберлен, Даладье, лорд Галифакс и другие. Но Сталин отверг просьбу о встрече с берлинским чудовищем. Таков факт истории.

Нет! — упорствует железный Эдвард, вполне возможно, что встреча была. И бросает свою козырную карту — "Журнал посетителей". 18 октября 1939 года, говорит, в нем нет записей, т. е. "в этот день приема не было". Записи появились только поздно вечером 19-го, когда пришли те самые "удивительные посетители" — Молотов и Каганович. Значит, почти два дня Сталина не было в своем кабинете. Где же он мог быть? Да, конечно, только во Львове, только в объятиях Гитлера!

Поразительное дело… Человеку седьмой десяток, а не в силах сообразить, что ведь любой дурак может ему сказать: "Мыслитель, во-первых, американцы называли 17 октября, а вы толкуете о 18-м и 19-м. Во-вторых, если не было приема, не было записей, то это вовсе не доказывает, что Сталин не находился в кабинете: просто он мог не назначить на этот день ни одного посетителя, допустим, работал с документами, готовился к какому-то выступлению или, наконец, не мог оторваться от пьесы Радзинского "А существует ли любовь?". В-третьих, если Сталина не было в кабинете и даже в Кремле, то из этого вовсе не следует, что он отсутствовал в Москве: мог принимать участие в каком-то совещании, допустим, в Наркомате обороны или иностранных дел; наконец, мог пойти в театр опять же на пьесу Радзинского. В-четвертых, если даже Сталин не находился в Москве, то лишь олух царя небесного может утверждать, что в таком случае ему больше негде было оказаться, как только на посиделках с Гитлером". Разве это не то же самое, как если бы я, позвонив Радзинскому по телефону и не застав его дома, объявил бы: "Светоч русской литературы поехал в Мытищи на тайную встречу с сотрудником ЦРУ".

Наконец, если бы встреча действительно имела место, то уж за столько-то лет с нее содрали бы покров тайны. Ибо, с одной стороны, не с глазу же на глаз она проходила бы, а при участии помощников, советников, переводчиков, была бы охрана, и от кого-то сведения непременно просочились бы; с другой стороны, слишком много и сил и лиц, порой весьма могущественных (хотя бы Хрущев да Ельцин), которые приложили бы все силы, чтобы сделать встречу достоянием гласности и использовать в своих политических целях. Все это и убеждает, что никакой встречи не было. И не случайно лясы точат о ней только уж совсем безнадежные светочи вроде Волкогонова.

Как! — взвивается неугомонный Эдвард, "в 1972 году во Львове старый железнодорожник рассказывал мне — мне лично! — о поезде, который пришел в город в октябре 1939 года. Он даже помнил число — 16 октября!.." Какой редкостный старичок: тридцать три года миновало — война, оккупация, освобождение, десятилетия мирной жизни, — а он точно помнит дату, и как только увидел Радзинского, так и кинулся к нему: "Послушай, Эдик! Я тебя заждался!.." Да как звали этого замечательного старичка? Неизвестно. А где доказательства, что в таинственном поезде, если он действительно был, на верхней полке лежал Иосиф Виссарионович, курил свою трубку и поджидал Гитлера? Доказательств никаких. Более того, сам же Радзинский жестоким образом и опровергает своего престарелого осведомителя, заявляя, что 16 октября "Сталин был в своем кабинете. И 17-го — у него длинный список посетителей…" (с. 475) А вместе с осведомителем опровергает и ФБР, и Волкогонова, и самого себя, любимого. Но все это ничуть не мешает ему в итоге заявить: "Видимо, на встрече Сталин понял еще раз, как нужен Гитлеру" (с. 476). Предположительное словцо "видимо" относится здесь не к встрече, а к тому, что Сталин "понял". То есть была эта "сепаратная встреча века", была! И у него аж руки чешутся: "Как ее можно написать!" И не сомневайтесь — напишет.

Однако эта картина умственной дистрофии, доходящей до блистательного опровержения своих собственных драгоценных идей, еще не самое выразительное в спектаклях и сочинениях многостаночника Эдварда, в частности в его проделках с архивными источниками.

Кому страшны архивы?

Сочинитель уверяет, что Сталин ужас как боялся архивов, ибо там, говорит, можно было обнаружить великое множество убийственных документов о нем. Поэтому руками своего секретаря И. П. Товстухи он "беспощадно прополол" все архивы. Что ж, допустим, хотя и несколько сомнительно, чтобы один Товстуха мог выпить море. Но вот что заливают нам дальше в доказательство названного ужаса.

В 1939 году в связи с шестидесятилетием Сталина МХАТ предложил Михаилу Булгакову написать пьесу о юности вождя. Знаток жизни Радзинский не верит, конечно, что МХАТ действовал самостоятельно, он убежден, что это был приказ (не иначе!) самого Сталина. Что ж, пусть… Как бы то ни было, а Булгаков с увлечением написал, по словам его вдовы, "интересную романтическую пьесу о Кобе". И в театре, и в Комитете по делам искусств ее не просто приняли, — "все были в восторге". Великолепно!

Но тут-то и начинается нечто фантастическое. Булгаков, сообщается нам, писал пьесу "совершенно без документов" и написал, как видим, отменно. А почему и нет? Документы вовсе не обязательны, тем более для такого талантливого человека, как Булгаков, решившего написать романтическое произведение. Существует множество иного рода материалов, источников, которые могут здесь помочь, в частности история, литература. Пушкин тоже не пользовался никакими архивными документами, когда писал "Бориса Годунова" или "Маленькие трагедии". И тем не менее, говорят нам, после такого-то триумфального приема пьесы Булгаков вдруг решает поехать в Грузию — "мечтал поработать в архивах". Зачем? Поверить алгеброй гармонию? Что, человеку больше нечего было делать? Можно ли представить себе, допустим, хирурга, который, успешно сделав операцию, захотел бы потом проверить себя по учебникам? Или архитектора, который, построив прекрасный дом, решил бы поехать на завод, чтобы изучить производство кирпича.

Но — не будем спорить. Допустим, поехал-таки Булгаков в Грузию изучать архивы на грузинском языке, который он не знал, но чуял сердцем. Вдруг в дороге получает телеграмму: "Надобность в поездке отпала…" В чем дело? Оказывается, Сталин прочитал пьесу и будто бы сказал: "Зачем писать пьесу о молодом Сталине?" Да, он имел привычку порой задавать такие странные вопросы, как и давать в подобных случаях не менее странные советы. Когда, например, в 1938 году ему прислали из издательства Детской литературы книгу "Рассказы о детстве Сталина", подготовленную в связи с тем же юбилеем, он прочитал ее и 16 февраля этого года написал в издательство письмо: "Я решительно против издания "Рассказов о детстве Сталина". Книжка изобилует массой фактических неверностей, искажений, преувеличений, незаслуженных восхвалений. Автора ввели в заблуждение охотники до сказок, брехуны (может быть, "добросовестные" брехуны), подхалимы. Жаль автора, но факт остается фактом… Советую сжечь книжку" (Собр. соч. М., 1997. Т. 14. С. 249). Когда на следующий год опять же к его 60-летию в Политиздате по примеру "Краткой биографии В. И. Ленина" подготовили "Краткую биографию И. В. Сталина", он собственной рукой вычеркнул из ее текста множество таких же назойливых и подхалимских преувеличений и восхвалений. Когда во время войны кто-то из окружения предложил учредить орден Сталина, он сказал: "Зачем такой орден? Есть орден Ленина, а товарищ Сталин еще живой". Когда уже после войны Калинин издал Указ о награждении Сталина Золотой Звездой Героя, он сказал: "Зачем товарищу Сталину Звезда Героя?" И никогда ее не носил. Когда ему предложили принимать Парад Победы, он сказал: "Зачем уже старому человеку принимать парад? Есть достойные люди помоложе. А я постою на Мавзолее". Когда ему изготовили особую, отличную от маршальской форму генералиссимуса, он сказал: "Зачем особая форма для генералиссимуса? Мне удобно и в маршальском мундире".

Разумеется, Радзинский никакому бескорыстию не верит. Уж он-то, сердцевед, знает, что во всех этих случаях есть таинственная черная подоплека. И клянется, что только потому пьеса Булгакова не была поставлена, что Сталин жутко испугался поездки писателя в Грузию, в грузинские архивы. И опять не соображает, что любой пентюх может ему сказать: "Алло, философ! Во-первых, допустим, для простоты рассуждения, что Сталин и впрямь жутко боялся архивов, но как это может быть связано с уже написанной пьесой, которая привела всех в восторг? Каким образом этот страх мог продиктовать запрещение пьесы? Во-вторых, чего же, спрашивается, Сталин так трепетал перед архивами, если все они по его указанию давно уже были "беспощадно прополоты"? В-третьих, если архивы прополоты, то как же вам лично даже в 90-х годах удалось обнаружить в них так много документов, которые, по вашему проницательному разумению, жестоко разоблачают Сталина? И где! В самых главных, центральных московских архивах, которые были у Сталина под рукой. Мало того, в его собственном архиве!" Словом, автор и тут не сводит концы с концами, противоречит себе, опровергает себя, т. е. опять являет нам картину своего полного интеллектуального затмения. Из этого уже достаточно ясно видно, в дальнейшем станет еще ясней, что на самом деле архивы страшны не Сталину, а его жуликоватому биографу.

Однако оставим пока в покое архивы и роль их документов в творчестве Радзинского. В сочинениях этого автора немало других, еще более увлекательных проблем.

Существует великое множество исторических фактов, событий, обстоятельств, имен, дат, которые мало-мальски образованным людям, а уж тем более историкам, писателям, достаточно хорошо известны или, если они почему-то выпали из памяти, их легко проверить по весьма доступным источникам безо всякого обращения к архивам. Как у нашего исследователя обстоит дело с такого рода данными?

О Троцком премудром, родном и любимом…

Начать хотя бы с Троцкого, любимейшего героя автора. Титаническая фигура! Ему сочинитель отдает весь жар своего пылкого сердца, уделяет огромное внимание. На иных страницах книги (например, на 108-й) его имя проносится метеором раз пятнадцать. И ведь всё какие хвосты у метеоров!" Интеллектуал", "великий оратор", "блистательный организатор", "он явился в ореоле славы", "в нем был магнетизм", "великий актер в драме революции", "его бессмертная речь", "вольный художник революции", "Троцкий прав", "Троцкий опять прав" и т. п. Что ж, упивайся, блаженствуй, никто не против. Однако тут же мы читаем, что после возвращения Троцкого незадолго до Октябрьской революции из Америки сам Ленин, будучи не в силах преодолеть магнетизм великого актера, прямо-таки "унижался" (так и сказано!) перед ним, умоляя вступить в партию большевиков. А тот, мол, отбрыкивался и "держал себя вождем партии, еще не вступив в нее". Представляете? Не создатель партии Ленин, — ее вождь, а вчерашний меньшевик Троцкий. Тут уж перед нами не дремучесть, не малограмотность, а сознательная ложь.

И эта ложь все нарастает: "24 октября 1917 года по инициативе Троцкого (!) большевики начинают восстание". И человека ничуть не смущает, что ведь сам же несколько раньше напомнил о напечатанных в "Правде" еще в середине марта "Письмах из далека" Ленина, где вождь партии "провозглашал курс на новую революцию — социалистическую". Сам же за несколько страниц до этого писал об "Апрельских тезисах" Ленина, где "он провозгласил переход к социалистической революции". Сам же пересказал известный эпизод на Первом Всероссийском съезде Советов, открывшемся 16 июня, когда на жалобное восклицание меньшевика Церетели о том, что нет, мол, сейчас в России партии, которая хотела бы и могла взять власть, Ленин решительно бросил из зала: "Есть такая партия!" Сам же писал, что в июле "Ленин объявил подготовку к вооруженному восстанию". Сам же цитировал сентябрьское письмо Ленина членам ЦК: "Большевики должны взять власть. Взяв власть в Москве и в Питере, мы победим безусловно и несомненно". И вот собственноручно приведенные данные Радзинский перечеркивает только для того, чтобы превознести дорогого Льва Давидовича, "бессмертные речи" которого с таким восторгом слушал когда-то его папа.

А ведь это далеко не все данные. О некоторых исследователь просто умалчивает, ибо они уж совсем разбивают в прах его миф о Троцком как инициаторе Октябрьской революции. Никак не мог он решиться привести хотя бы несколько строк из последнего перед восстанием письма Ленина членам ЦК:

"Товарищи! Я пишу эти строки вечером 24-го, положение донельзя критическое. Яснее ясного, что теперь, уже поистине, промедление в восстании смерти подобно… Теперь все висит на волоске… На очереди стоят вопросы, которые не совещаниями решаются, не съездами, а исключительно народами, массой, борьбой вооруженных масс… Ждать нельзя. Надо, во что бы то ни стало, сегодня вечером, сегодня ночью арестовать правительство… Нельзя ждать!! Можно потерять все!!

Ни в коем случае не оставлять власти в руках Керенского и компании до 25-го, никоим образом; решать дело сегодня непременно вечером или ночью. История не простит промедления… Народ вправе и обязан решать подобные вопросы не голосованиями, а силой… Правительство колеблется. Надо добить его во что бы то ни стало!

Промедление в выступлении смерти подобно".

И где же после этого глагола, звенящего бронзой, остается хоть щелочка, хоть дырочка для "инициативы" Льва Давидовича?

Как известно, ни в своем последнем письме к съезду, никогда раньше Ленин не ставил вопрос о своем преемнике, "наследнике". Это противоречило бы всему духу коммунистической партии, ее идеологии, ее нравам. Но Радзинский уверяет, что "наследник" должен был явиться, и не кто иной, а Лев Давидович. Он пишет, что, узнав о покушении Каплан, тот "бросает фронт и мчится в Москву". Потому что в ожидании смерти Ленина "Троцкий чувствует себя наследником". Ленин выздоровел после ранения, в первую годовщину Октябрьской революции произносит на Красной площади речь. "А под трибуной стоял Троцкий. Как наследник…" Правда, остается загадкой, почему же Ленин не пригласил своего "наследничка" на трибуну, почему не поставил его одесную…

Радзинского не может вынести даже Радзишевский

Лев Троцкий ни по какой линии наследником Ленина после его смерти не стал. Роль вождя и главного идеолога партии перешла к Сталину, а главой советского правительства с 1924 года до 1930-го был А. И. Рыков. Но Радзинскому ужасно хочется видеть на месте Ленина уж если не самого Льва Троцкого, то хотя бы Льва поменьше, и он уверяет, что после Владимира Ильича председателем Совнаркома стал Каменев, который Лев Розенфельд. На самом же деле этот Лев то поочередно, то одновременно занимал множество постов — был членом Политбюро, короткое время — председателем ВЦИК, затем — председателем Моссовета, директором издательства "Академия", Института мировой литературы, — но главой правительства, увы, Лев никогда не был.

А вот тоже весьма известная в свое время фигура — Г. Л. Пятаков. Крупный партийный и государственный деятель, член ЦК, заместитель Орджоникидзе по Наркомтяжпрому. О нем, перечисляя в последнем письме к съезду вождей партии, одобрительно упомянул Ленин. Читаем у Радзинского: "Член партии с 1905 года, в гражданскую войну командовал армиями". Какими армиями? Где? Будучи человеком сугубо гражданским и, кстати, членом партии не с 1905-го, а с 1910 года, Пятаков, однако, прекрасно понимал, что армией командовать — это совсем не то, что на телевидении лясы точить.

Автор жаждет просветить нас относительно и других, иного плана фигур, например таких, как известный инженер Рамзин. Пишет: "В 1930 году одним из главных обвиняемых на процессе "Промпартии" стал М. (Михаил? Максим? Моисей? Мойша? — В. Б.) Рамзин — знаменитый теплотехник, директор Московского технологического института". Да, Рамзин действительно был, вернее, стал знаменитостью. Да, его осудили в 1930 году. Но, во-первых, в 1936-м помиловали, а в 1943-м он получил Сталинскую премию за свой знаменитый прямотечный котел, да еще и был награжден орденом Ленина. Когда, вернувшись с фронта, я поступил зимой 1946 года в Московский энергетический институт им. Молотова, мы бегали на его лекции поглазеть на знаменитость, каковыми были в ту пору все сталинские лауреаты, а уж тем паче — в прошлом судимые. Во-вторых, Рамзин был директором не какого-то загадочного "технологического" института, а Всесоюзного теплотехнического. В-третьих, на процессе "Промпартии" он оказался, разумеется, не обвиняемым, а подсудимым. А звали его, наконец, не Моисеем и не Мойшей, а Леонидом Константиновичем. И тут уж становится непонятным, кто же более знаменит, кто громче прославился: талантливый инженер Рамзин — через свой котел или великий писатель Радзинский — через свой.

Однако, может быть, картина несколько отрадней там, где автор говорит не о политиках или инженерах, а о гуманитариях, о людях свободных профессий — о писателях, художниках, юристах? С некоторыми из них был знаком и даже дружен отец сочинителя, с другими он встречался сам, что, естественно, должно бы настраивать нас на доверие к тому, что здесь о них говорится.

Сердечным другом отца, уверяет автор, был писатель Юрий Олеша. И тут, живописуя ужасы "самого чудовищного государства всех времен", этот самый честный писатель всех народов, включая еврейский, гневно бросает в лицо государству: за последние 25 лет жизни талантливого писателя Олеши его книги не издавались! Ну, абсолютно! И жил бедняга только благодаря бесконечной щедрости Эдикова папы. Как же не разорвать в клочья такое государство! Этой картины не стерпел даже В. Радзишевский, автор самозабвенно служащей ельцинскому режиму "Литературки". Он привел на ее страницах данные Книжной палаты: за указанное время были изданы и переизданы 162 произведения Ю. Олеши, т. е. его книги выходили каждые два месяца. Может, это несколько меньше, чем у Радзинского с его бесчисленными "Загадками истории", "Тайнами века" и тому подобными плодами вдохновенного ума, но все же… В свете приведенных цифр несколько меркнет и даже становится вовсе сомнительной воспетая сыном щедрость его папы.

Еще один Лев, сапоги Сталина и подштанники Кагановича

Пробираемся дальше сквозь эти джунгли, кишащие змеями и крокодилами, что выползли из котла Радзинского: "70-е годы. Я беседую с Львом Романовичем Шейниным. Толстый следователь, отправивший в годы террора на смерть множество людей. Удалившись от дел, он пишет пьесы — стал моим коллегой. Он кокетничает своим знанием тайн. Его даже радует мой вопрос: "Сталин приказал убить Кирова?" Он улыбается. И отвечает ласково: "Сталин был вождь, а не бандит, голубчик…" Живая сценка, правда? Однако нельзя не заметить, что, во-первых, следователи никого на смерть не отправляют, это прерогатива других участников судебного процесса. Во-вторых, весьма сомнительно, чтобы в семидесятые годы, когда хрущевское беснование, именовавшееся "борьбой против культа личности", осталось далеко позади, молодой скромный голубчик мог обратиться к известному драматургу и с бухты-барахты брякнуть такой вопрос. Тем более, в-третьих, что вопрос задан в провокационной форме, навязывающей ответ, и Шейнин как опытный следователь сразу обратил бы на это внимание. В таких случаях спрашивают так: "Кто убил Иванова?" В-четвертых, ответ Шейнина был совершенно правильный, и потому ирония голубчика тут совершенно неуместна. В-пятых, есть веские основания думать, что вообще весь разговор этот — досужая выдумка, ибо Л. Р. Шейнин при всей щедрости Радзинского до "семидесятых годов", к сожалению, не дожил, он умер в 1967-м.

С такой же фамильной щедростью, заявив, что знаменитый некогда художник-конструктор В. Е. Татлин умер в 1956 году, автор продлил жизнь еще одному знакомому папы на целых три года.

Вот другая беседа, тоже не без замаха на щедрость: "Начало 80-х. Я сижу на пляже в Пицунде, рядом — Виктор Борисович Шкловский, великий теоретик левого искусства, друг Маяковского. Он абсолютно лыс. На пицундском солнце блестит продолговатая голова…" Тут вполне несомненно только одно: Шкловский действительно был еще с молодых лет абсолютно лыс. Но в начале 80-х ему было уже девяносто, и невозможно поверить, чтобы в таком возрасте он мог ринуться в Пицунду, валяться там на пляже и подставлять свою лысую голову беспощадному кавказскому солнцу. Последний раз я встретил его за несколько лет до этого в каком-то финансовом учреждении недалеко от Киевского вокзала, где писателям выплачивали гонорар за иностранные издания их книг. Право, даже тогда он совсем не походил на человека, мечтающего и способного жариться на южном солнце.

Между прочим, Радзинский уверяет, что на пляже, вертя сияющей лысой головой, Шкловский сказал ему: "Горький совершенно не понимал живопись". Неприязнь Шкловского к Горькому известна еще с его "Гамбургского счета" (1927), где он писал, что великий писатель даже "не доезжает до Гамбурга". Но в данном случае, что ж, может быть, и не понимал живопись, как Шкловский совершенно не понимал музыку, о чем в свое время так и сказал в статье о Седьмой симфонии Шостаковича. Каждому свое. Но ведь вот парадокс: один, ничего не понимая в музыке, пишет статьи о ее сложнейших произведениях, а другой, ничего не понимая в живописи, так много сделал для художников, как никто, — чего стоит хотя бы его участие в судьбе замечательного Павла Корина, которому он даже раздобыл отличное помещение для жилья и мастерской… Какие незабываемые вечера мы когда-то просиживали там с Володей Солоухиным!..

А однажды, рассказывает говорливый Эдик о своих замечательных знакомствах, в гардеробе Театра Ермоловой увидел он аж самого Молотова и увязался за стариком до дома. И вот его первый вопрос знаменитому старцу: "Почему Сталин ходил в сапогах? Есть много странных объяснений…" Такова проблема, терзающая ум и душу великого исследователя советской истории! Она проходит через всю его рахитично пузатую книгу… Конечно, для человека, всю жизнь проходившего в шлепанцах и не носившего сапоги даже два года в армии, они, сапоги-то, большая экзотика. Но тогда, в 20-30-е годы, пол-России ходило в сапогах, как сейчас ходят в них наши женщины. Я, например, помню своего отца, умершего в 1936 году, только в сапогах. А он был уже не юнкером, не офицером, как в молодости, а врачом.

Но что же Молотов? Разумеется, он не ответил на вопрос напуганного драматурга. А тот еще удивляется, что потом будто бы звонил Молотову, но "так и не смог договориться о новой встрече". О новой! Словно одна встреча уже состоялась. Да ведь у Вячеслава Михайловича имелись веские основания ожидать, что после первого вопроса о сапогах Сталина второй окажется о подштанниках Кагановича: "Какого цвета исподники предпочитал Лазарь Моисеевич? Есть много странных объяснений…" Впрочем, весьма сомнительно, разумеется, даже то, что Молотов дал свой телефон человеку, с которым случайно столкнулся в раздевалке. Тем более что он, то ли олух, то ли псих, задает вопросы "не выше сапога".

Автор "Братьев Карамазовых" — Березовский?

С такой же бесцеремонностью невежды и литературного прощелыги Радзинский обходится не только с известными и даже знаменитыми людьми, с великими событиями, но и со знаменитыми произведениями мировой литературы, с их известнейшими героями, великими идеями. Пишет, например: "Сталин читал Достоевского и, конечно, помнил знаменитый вопрос, который задал писатель устами своего героя Алеши Карамазова: "Если для возведения здания счастливого человечества необходимо замучить лишь ребенка, согласишься ли ты на слезе его построить это здание?" Будучи в молодости профессиональным революционером, а потом тридцать лет руководителем великой державы и, естественно, человеком чудовищно занятым, Сталин тем не менее очень много читал. Читал, конечно, и Достоевского, и великий роман его "Братья Карамазовы". Но читал ли Радзинский, уже почти лет сорок числящийся профессиональным писателем? Очень похоже, что он изучал литературу таким же способом, как его учитель Александр Яковлев. Тот, долгие годы возглавляя Отдел агитации и пропаганды ЦК, с великой страстью разнес множество книг и их авторов. В частности, он проделал это с десятками советских и иностранных авторов в знаменитой своей наглостью и убожеством статье "Против антиисторизма", появившейся в 1972 году конечно же в "Литгазете". А потом, когда из бездарного и оголтелого критика капитализма превратился в столь же бездарного и оголтелого ниспровергателя социализма, признался бесстыдник, что таких разнесенных там в прах авторов, как Вернер Зомбарт, Герберт Маркузе, Арнолд Тойнби, он, наставник и учитель советского народа, знал только по расхожим цитатам.

Судя по всему, именно так изучал Достоевского и наш эрудит, ибо, во-первых, в романе совсем не те слова, что приведены им в кавычках как цитата. В романе так: "Скажи мне сам прямо, я зову тебя — отвечай: представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулачонками в грудь, и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!" Стоит хотя бы бегло сопоставить эту взволнованную, сбивчивую речь с той портативной фразочкой, что сочинил Радзинский, чтобы воочию увидеть все убожество и пошлость яковлевского выученика. А ведь к тому же еще и речь-то эту произносит не Алеша Карамазов, а его брат Иван. Перепутать Алешу и Ивана это примерно то же самое, что сказать: роман "Братья Карамазовы" написал не Достоевский, а Березовский.

Обратившись к другому великому русскому писателю, к другим широко известным словам, подручный Березовского по ОРТ пишет: "Чернышевский сказал (о русском народе): "Нация рабов. Все рабы снизу доверху". Увы, опять приходится возражать по нескольким пунктам. Во-первых, сказано было несколько иначе: "Нация рабов. Сверху донизу все рабы". Во-вторых, это слова не Чернышевского, а одного из героев его романа "Пролог". В-третьих, роман был не окончен и опубликован только после смерти автора. В-четвертых, слово "нация", что нетрудно видеть по контексту, относится здесь вовсе не к русскому народу, а употреблено столь же иносказательно, как это было, например, в устах побитого колхозными бабами деда Щукаря: "До чего ж вы, бабы, вредная нация!" И любой, даже самый деликатный читатель, имея в виду вовсе не национальную принадлежность ряда наших пишущих евреев-сталинофобов, может сказать: "До чего ж вы, писарчуки, вредная нация!"

Из жизни инопланетян

Однако нашему историку так нравится тема русского рабства, что он продолжает надувать ее, как иные жестокие мальчишки надувают через соломинку лягушек: "Российская империя — страна с вековыми традициями рабства…", "Россия — страна вековой покорности…", "Любая бунтарская личность растворялась в этой массе, забитой и покорной…" Полное впечатление, что это написал, еще не очухавшись как следует, человек, только что свалившийся с Луны или даже с Марса. Действительно, неужто престарелый сочинитель Радзинский, воспитанник историко-архивного института, никогда не слышал о бесчисленных на Руси бунтах и мятежах — стрелецких, казачьих, соляных, медных, картофельных, холерных… Неужто отродясь не ведал о восстаниях под руководством Ивана Болотникова, Степана Разина, Емельяна Пугачева, о декабристах, о броненосцах "Потемкин" и "Очаков", о трех русских революциях… Как мог он не узнать хотя бы в школе об освободительных походах и войнах русского народа против половцев и печенегов, против татар, поляков и французов, против Антанты и немецких фашистов. Не было на свете ни одного другого народа, который столь много и отчаянно боролся бы против рабства, как отечественного, так и иноземного.

Но вольнолюбивый автор никак не может утихомириться и еще гневно обличает Родину за то, что крепостное право существовало у нас до 1861 года. Верно, существовало, несмотря на все бунты и восстания, поджоги дворянских поместий и убийства помещиков. Но в разлюбезной нашему либералу Америке то рабство существовало еще дольше. Причем если в России это было, так сказать, свое, доморощенное, постепенно выросшее рабство, то в Америке — привозное из-за океана, купленное, расистское. Русский крестьянин страдал все-таки на родной земле, дома и мог пойти со своей болью за утешением и в березовую рощу, любимую с детства, и в церковь, а американский негр страдал на чужбине, его хозяином был человек другой расы, непонятного ему языка, и не видел он вокруг ни родных пальм, ни привычных пташек. Иначе говоря, рабство в США было гораздо более мерзкое и бесчеловечное. Вот и напомнил бы ты, правдолюб, об этом американцам. А?!.

Мыслитель, не сушивший портянок

Как человек, никогда не носивший шинели и не сушивший портянок, Радзинский особенно любит побалакать о войнах, полководцах, сражениях. И тут, пожалуй, мы больше всего узнаем от него захватывающе увлекательного.

Начать хотя бы с воинских званий хорошо известных командиров как белой, так и Красной Армии. Кто ж не знает, например, американского наймита адмирала Колчака, которого окружала свора американских советников и помощников, армия которого была целиком оснащена ими, американцами. Написал бы просто: "адмирал Колчак". Так нет, сочинитель хочет изобразить себя человеком, знающим вопрос до тонкостей, и потому, ведя речь об октябре 1918 года, пишет: "вице-адмирал". Но ведь известно, что будущий американский прихвостень получил полного адмирала еще от Временного правительства.

А вот противник Колчака по гражданской войне — начальник Генерального штаба Красной Армии А. И. Егоров. Просветитель пишет, что уже в 1932 году он был маршалом Советского Союза, но кто же не знает, что это звание введено у нас лишь в 1935 году.

Но дело, конечно, не в званиях, гораздо важнее, например, такое заявление: "В руках Колчака в 1918 году оказались неисчислимые людские резервы Сибири". Откуда они там взялись? Ведь даже двадцать лет спустя на ее громадных просторах почти в 10 миллионов квадратных километров (больше Китая!) проживало лишь 17 миллионов человек, т. е. меньше двух человек на километр. И американскому ставленнику Колчаку, объявившему себя Верховным правителем России, не удалось наскрести в свою армию более 400 тысяч человек. Это всего. А выставить на фронт смог лишь 130–140 тысяч штыков и сабель.

Дальше: "Во второй половине 1919 года Деникин повел свои войска на Москву, чтобы соединиться с армией Колчака". Правильно, повел. Чтобы соединиться под стенами Москвы и взять ее, так? А где в это время был доблестный нахлебник американского президента Вильсона? Может, уже к Петушкам подходил со своим воинством? Да нет, еще в мае Колчак потерпел сокрушительное поражение на подступах к Самаре и повернул оглобли обратно в Омск, откуда и выполз, а оттуда опрометью махнул в Иркутск, где вскоре и пресеклось его скорбное существование. Выходит, никак не мог Антон Иванович рассчитывать соединиться с Александром Васильевичем у стен первопрестольной.

Так уверенно, словно это рассказывал ему опять же родной папа, все видевший своими глазами, Радзинский заявляет: "Сталин оконфузился во время польской кампании". Это почему же? Война, которую, пользуясь трудностями молодой власти и обстановкой еще не окончившейся борьбы с контрреволюцией, навязали нам поляки весной 1920 года, имела целью создание "великой Польши — от моря до моря". Интервенты получили мощнейшую поддержку со стороны Антанты. Достаточно сказать, что только Франция предоставила Польше долгосрочный кредит в 1 млрд франков и передала ставшие ненужными ей после капитуляции Германии 350 самолетов, 1494 орудия, 10 млн снарядов, 2800 пулеметов, 328 тыс. винтовок, 518 млн патронов, 800 грузовых автомобилей. Не поскупились и Англия и США. А из Крыма нам грозил Врангель, да еще заодно с ним петлюровская Директория на Украине. Словом, положение молодой советской России оказалось крайне тяжелым.

Военные действия развивались драматически. Довольно быстро поляки захватили Минск, а 6 мая и Киев, который, кстати сказать, был захвачен ими еще в 1018 году при Болеславе Храбром, — девять веков экспансии против России! Однако уже 12 июня Красная Армия вышвырнула оккупантов из Киева и, ведя стремительное наступление, в начале августа дошла до Варшавы. Тут по плану, разработанному по указаниям знаменитого французского маршала Фоша, Верховного главнокомандующего союзными войсками, а затем председателя Высшего военного совета Антанты, началось польское контрнаступление. Красная Армия отступила. В. Солоухин радостно уверял: "Большевики бежали до Москвы". Удивляться этим словам не следует, ибо великий патриот в своей ненависти к советской власти, вскормившей его, часто превосходил и Солженицына и Радзинского, таких же ее выкормышей. Разумеется, Солоухин лгал и тут. Но как бы то ни было, а тогда под Варшавой попали в плен 60 тысяч наших бойцов и командиров. Какова их судьба? Поляки до недавнего времени неоднократно обещали рассказать о ней, но до сих пор так и не сделали этого, что ничуть не мешает им вот уже пятьдесят с лишним лет при каждом удобном случае валить на нас трагедию Катыни. Почему же за столько лет при весьма частой и резкой смене режимов и властителей — Пилсудский, Рыдз-Смиглы, Берут, Гомулка, Герек, Ярузельский, Валенса, Квасьневский — мы так и не узнали о судьбе 60 тысяч своих соотечественников? По двум причинам. Во-первых, их конечно же просто уничтожили. Во-вторых, среди всех перечисленных польских руководителей не было ни одного антинационального олуха, который в этом признался бы, как сделали это при весьма спорных и сомнительных данных наши олухи — Горбачев, Ельцин, Крючков и Фалин.

В 1923 году Фердинанд Фош, уже будучи маршалом Франции и фельдмаршалом Великобритании, стал еще и маршалом Польши. Это была награда за план контрнаступления под Варшавой. Однако в ходе осуществления этого плана поляки уже не увидели ни Минска, ни Киева, ни "великой Польши".

И уж если кто с нашей стороны и "оконфузился" в этой войне, то прежде всего командующий Западным фронтом Тухачевский (которого военный знаток Радзинский величает "гением"), ибо именно этот фронт играл главную роль в войне. А Сталин тогда ничем не командовал, он был всего лишь членом Военного Совета Юго-Западного фронта, выполнявшего подсобную задачу.

Неутомимый Эдвард шагает по военной истории дальше: "Блюхер провалил Хасанскую операцию". Что значит провалил? В конце июля 1938 года японцы захватили на нашей территории высоты Безымянная и Заозерная. И что, так и остались у них эти куски нашей земли? Ведь только в таком случае можно было бы сказать "провалил". Но ничего подобного не произошло. Хотя действия Блюхера были далеко не безупречны, уже 6–9 августа наши войска вернули высоты и, уничтожив изрядную часть захватчиков, остальных вышибли с нашей территории. Словом, операция была несколько успешней, чем та, которая проведена в Чечне под командованием военного гения Ельцина и его наполеонистых генералов.

Маршал Маннергейм, генерал Руцкой и Александр Македонский

Радзинский уверяет, что у нас один военный провал следовал за другим: "Ворошилов провалил финскую войну". Это как же понимать — мы ничего не добились, а финны свою задачу выполнили? Не совсем так, мыслитель. В обстановке начавшейся второй мировой войны и первых ошеломительных успехов гитлеровской Германии в Финляндии чрезвычайно оживились реакционные, антисоветские, профашистские тенденции и силы. Впоследствии президент страны У. Кекконен честно признает: "Тень Гитлера в конце 30-х годов распростерлась над нами, и финское общество в целом не может отрекаться от того, что оно относилось к этому довольно благосклонно". Финляндское правительство отвергало все предложения с нашей стороны, направленные на взаимное укрепление добрососедства и безопасности, вело себя безответственно и дерзко, ибо получало от западных стран, в первую очередь от Франции и Англии, а также Германии и даже США, не только обещания поддержки, но и реальную помощь оружием. Впоследствии выяснилось, что помянутые державы передали финнам 350 самолетов, 500 орудий, свыше 6 тыс. пулеметов, около 100 тыс. винтовок, 650 тыс. ручных гранат, 2,5 млн снарядов и 160 млн патронов.

30 ноября этого года, воспользовавшись как предлогом 58-й (!) годовщиной со дня начала той войны и визитом в Россию президента Финляндии Марти Ахтисаари, какой-то безымянный и заэкранный подручный Сванидзе объявил в его телепрограмме "Зеркало", что "эта война была позорной для Советской Армии", и в доказательство назвал такие вот цифры потерь: у нас 135 тыс, убитых, а у финнов всего лишь 25 тыс. Выходит, что их армия, в которой насчитывалось 15 пехотных дивизий, 4 пехотные бригады, одна кавалерийская бригада и многочисленные части усиления, не говоря уже о 29 боевых кораблях и сотнях боевых самолетов, потеряла всего только 2–3 дивизии, т. е. осталась, в сущности, целехонькой. Так почему же, спрашивается, всего-то спустя три месяца после начала войны, 7 марта 1940 года, в Москву примчалась финская правительственная делегация и запросила мира.

Эту цифру — 25 тыс. убитых финнов — заэкранный историк взял, скорей всего, у всем известного генерала Руцкого. Ему, провокатору, надо бы подсчитать, сколько душ на его совести. Ведь это он сытым генеральским басом 3 октября 1993 года призвал доверчивых и безоружных людей взять штурмом телецентр, прекрасно зная, что такой объект не может не охраняться самыми надежными средствами и силами. Ему бы подсчитать да покаяться. Но у него вся совесть ушла на ращение усов. И вот он вдарился в военную историю и объявил: соотношение наших потерь и финских было 16 к 1.

Радзинскому, Сванидзе и заэкранному оракулу надо бы слушать не провокатора, а маршала Маннергейма, главнокомандующего финской армией. Тот был несколько лучше осведомлен о потерях своей армии, чем ельцинский генерал, то бишь курский губернатор. Маннергейм свидетельствовал о прорыве нашими войсками главной линии финской обороны: "Оборонявшиеся, потери которых были огромны, не смогли сдержать вклинившиеся в их позиции танки и пехоту". Потери ог-ром-ны!..

После этого прорыва наша армия вскоре выполнила все задачи, которые перед ней стояли. А финская армия задачу обороны не выполнила. Так кто же провалил войну — Ворошилов или Маннергейм? Радзинский смотрит на вас глазами мороженого судака и без запинки отвечает: "Ворошилов". Ну что с этой породы взять? Вот есть еще какой-то А. Портнов, который в 1991 году напечатал в журнале "Столица" № 5 статью, без малейших колебаний озаглавленную "Разгром советских войск под Москвой". Да, да, раз-гром со-вет-ских… Не знаю, жив ли этот Портнов сейчас. Скорей всего, уже преставился, а то ведь непременно сочинил бы статью "Крах советской армии под Берлином".

Не помню, какую очередную гадость сказал о финской войне Владимир Солоухин, но другой грандиозный патриот Илья Глазунов до сих пор заходится в злобе на советскую власть за то, что она в обстановке уже бушевавшей мировой войны своевременно позаботилась о безопасности родного ему города, а вместе с тем и его собственной. Почитайте-ка инъекционные воспоминания Глазунова в "Нашем современнике"…

Однако Радзинский все твердит, как заведенный: "Ворошилов провалил финскую войну". Да в чем же дело, черт возьми? Оказывается, у исследователя есть свои резоны. Во-первых, говорит, Финляндия — это маленькая страна, никакой опасности она не представляла. "Никто же не думает, что маленькая страна могла напасть на огромную Империю". Поразительно! Всю жизнь занимается историей и не знает, что как в библейские времена маленький Давид сразил огромного Голиафа, так, допустим, в пору античности и маленькая Греция победила огромную Персидскую империю, а позже крошечная Македония разгромила множество больших государств и подчинила себе земли до священного Ганга. Ничуть не менее выразительна была картина и в гораздо более поздние времена. Так, в 1848–1850 годы маленькая Дания отменно отдубасила большую Пруссию. А Россия чаще других оказывалась жертвой агрессии именно маленьких стран и малых народов: Крымского ханства, Польши, Японии — в 1904 и в 1939 годах. А нападение Японии в 1937 году на великий Китай? А ее же агрессия в декабре 1941 года против могущественной Америки? А пупсик Израиль против Египта и всего арабского мира? Словом, история свидетельствует, что малые страны и народы как раз чаще склонны к агрессии. Да это и понятно: они тоже хотят стать великими.

Исходя из этого опыта, русский политик просто обязан был предполагать и в Пилсудском, и в Маннергейме, и в японском императоре потенциального Александра Македонского. Тем более что первые два имели мощную поддержку великих держав — Англии, Франции, Германии. И Сталин, как стало известно из недавно опубликованного в 14-м томе собрания его сочинений выступления на совещании по итогам финской войны, не исключал из рассмотрения даже возможности захвата финнами Ленинграда и образования там, во второй столице, антикоммунистического правительства, что могло бы привести к гражданской войне. Действительно, ведь тогда все эти керенские, Милюковы, Деникины были не только живы, но вовсе и не стары.

Но вот второй довод Радзинского: "Сталин пытался завоевать Финляндию". Но это, мол, не удалось, потому и надо говорить о провале. Да если бы такое намерение действительно имелось, его можно было осуществить не только в марте 1940 года, когда финны запросили мира и примчались в Москву для переговоров, но и тем более в сентябре 1944 года, когда мы выбили их из цепи союзников Германии и уверенно, стремительно шли к всемирно-исторической победе над фашизмом.

Свирепый Чингисхан и нежный Эдик

Вывернув наизнанку историю нескольких войн, лихо разделавшись с биографией нескольких военачальников, Радзинский на этом не иссяк и не утихомирился. Он гусиным шагом шествует дальше: "Накануне войны к руководству армией пришли новые люди — пусть пока неопытные, но куда более современно мыслящие и образованные, для которых гражданская война была всего лишь героическим мифом". Да, пришли новые и, конечно, образованные. Правда, не совсем понятно, откуда они, эти образованные-то, взялись в "самом чудовищном государстве всех времен". И с чего это исследователь пришел к выводу, что гражданская война была для новых людей в руководстве мифом? Да ведь почти все они — Жуков, Рокоссовский, Василевский, Конев, Еременко и другие — сами воевали на фронтах гражданской, а до этого — и первой мировой, только командовали не армиями и фронтами, конечно, а ротами, батальонами, самое большее — полками. У иных был еще и опыт Испании, Хасана, Халхин-Гола, похода в Польшу, наконец, финской войны. Немецкие генералы, почти сплошь участники первой мировой, конечно, изрядно превосходили наших новейшим военным опытом 1939–1941 годов, но и о наших военачальниках сказать "неопытные" мог лишь человек, который по военной части не видывал ничего более значительного, чем смена караула у Мавзолея Ленина.

Первые годы после революции молодая советская Россия едва успевала отбиваться от бесчисленных хищников, рвавших ее на куски: от Франции — на юго-западе, от Англии с Америкой — на севере, от Японии с той же вездесущей Америкой — на востоке, от Германии — на западе и юге, потом от Польши — на западе, потом опять от Японии — на востоке… С большим трудом утихомирила или разогнала шакалов. Настало время в основном мирное, и о нем-то Радзинский, используя фразеологию Геббельса, пишет: "Гигантская Империя нового Чингисхана воздвигалась на востоке Европы, готовая к прыжку". И он, страдая и боясь за нежно любимую Европу, негодует: "Еще в 30-х годах (еще до Гитлера!) лихорадочно перевооружалась Красная Армия". Подумать только, какая наглость: еще до Гитлера! Уж не могли подождать, пока он перевооружится, отмобилизуется и подтянет войска к нашим границам.

Однако тут нельзя не заметить, что ведь Империя Чингисхана в деле перевооружения и военных союзов частенько лишь поспешала за помянутыми шакалами. С кем, например, имела она до войны договор о взаимной помощи? С Монголией и Чехословакией. Да это же только обуза! Действительно, что за помощь можно было получить от этих союзников в случае нужды? А защищать одного из них в 1939 году нам пришлось. Но вот Англия, Франция, Польша, вот Германия, Италия, Япония — между ними пакты, договоры, союзы. К слову сказать, ведь так обстояло дело и гораздо позже. Уже после войны наш Варшавский Договор был лишь вынужденным ответом на создание НАТО. И атомную бомбу мы испытали лишь спустя несколько лет после того, как США уже использовали ее против японцев и составили обстоятельный план атомной бомбардировки наших крупнейших городов и важнейших военно-промышленных объектов. Вот так свирепый Чингисхан, вот так беспощадный Тамерлан, вот так всесокрушающий Атилла…

Но вернемся в 30-е годы. Прокурор продолжает обличительную речь против подсудимой родины: "И Ворошилов, и Тухачевский, и Сталин готовились к Большой войне". Какой позор, а! Готовились к войне, вместо того чтобы лакомиться эскимо да ходить в кинотеатры смотреть фильмы по сценариям Эдикова папы. И вот доказательства преступной деятельности по обороне родины: "Будущая война дирижировала (!) даже строительством московского метро, начавшимся в 30-х годах". Опять же, представьте себе, еще до Гитлера. Правда, следует заметить, что и здесь новый Чингисхан не был в числе самых первых агрессоров, несколько приотстал. Например, британские империалисты построили метро в Лондоне еще в 1863 году, надо полагать, в ходе подготовки ко второй англо-афганской войне 1878–1880 годов. Американцы отгрохали метро в Нью-Йорке в 1868 году, конечно же рассчитывая, что оно им пригодится во время войны с Испанией в 1898 году. Потом метро появилось в Будапеште, Вене, наконец, в 1900 году — в Париже. Ясно, что это была подготовка к первой мировой. Даже от французов Чингисхан отстал аж на 35 лет…

Радзинский рисует леденящую кровь картину строительства московского метро: "Во время создания проекта с одного из подмосковных аэродромов поднимались бомбардировщики и сбрасывали на местность фугасные бомбы. При помощи этих бомбежек определялась глубина будущего метро, чтобы вражеские бомбы не могли его поразить". Как известно, первая линия метро (1935 г.) пересекла всю столицу с северо-востока через центр на юго-запад, т. е. от Сокольников до Парка культуры имени Горького. Это очень густонаселенные районы. И вот их-то Чингисхан и подверг зверской бомбардировке фугасами. Представляете, сколько тут было разрушений, жертв, какие пролились потоки крови мирных, ни в чем не повинных москвичей!.. Конечно же не меньшим кошмаром для жителей столицы явилась и вторая очередь (1938 г.), проходившая тоже через центр города по густонаселенным районам. Таков свирепый Чингисхан… А ведь англичане, американцы, французы обошлись безо всяких бомбардировок своих столиц. Вот что значит цивилизованность, уважение к правам человека, liberte egalite, fraternite… Так усилием всего лишь одной мозговой извилины стираются белые пятна в родной истории. Между прочим, Большая война-то действительно пришла. И весьма вероятно, что маленький Эдик с мамой и папой если не передислоцировались тогда в Свердловск или Ташкент, то вместе с тысячами москвичей тоже укрывались в метро от налетов фашистской авиации и дрожащими губами возносили хвалу и благодарность Чингисхану за то, что метро такое глубокое и удобное.

Глубокий язык мелкой сошки

Да, Большая война, как и ожидал Сталин, началась. Не "ожидал", тотчас поправляет Радзинский, а "планировал"! Ведь Чингисхан намеревался проглотить не только маленькую Финляндию, но и немаленькую Германию. Факт! И с этой целью хотел напасть на нее первым. Главы, содержащие этот замызганный доносик мировому сообществу на любимую родину, так и названы: "Он сам планировал нападение", "Самим начать!" Тут баталист-самоучка зовет на помощь "Владимира Резуна, офицера Главного разведывательного управления, решившего остаться на Западе". Сказано это таким тоном, словно для наших разведчиков, для офицеров ГРУ "остаться на Западе" заурядное дело. Автор стеснительно умалчивает, что позвал на помощь предателя, то ли уже приговоренного у нас к повешению, то ли уже принятого в Союз писателей, возглавляемый Юрием Черниченко, Александром Яковлевым и Валерией Новодворской. Малограмотные клеветнические сочинения этого беглого висельника красуются ныне, что вполне понятно в стране, где у власти правительство национальной измены, на всех книжных прилавках, включая киоски МВД, ФСБ и Министерства обороны, как писала об этом "Советская Россия" (4.XII.97).

Этим Резуном брезговал даже Д. Волкогонов, разнесший и высмеявший на страницах "Известий" его убогую и лживую писанину. Но Радзинскому, когда он хочет с помощью плевка ликвидировать еще одно "белое пятно" в истории родины, неведома даже та брезгливость, которую все-таки иногда знал покойный Волкогонов.

Для неутомимого Эдика этот недорезанный Резун — счастливейшая находка! Ведь именно он выкопал на свалке истории и пустил снова в оборот "легенду" Гитлера и Геббельса о том, что Советский Союз готовился первым напасть на бедную Германию, и она, "последний бастион европейской цивилизации", была вынуждена в целях самозащиты и спасения всей Европы упредить "большевистское нашествие". Адепт европейской демократии кинулся в объятия висельнику и при этом уволок у него из бокового кармана эксгумированную идейку, блаженно повизгивая: "Спасибо, Вова… Уж так удружил, Вовуля… Вовек не забуду, Вовчик…"

Радзинский хотел бы употребить еще и Д. Волкогонова, но это не так просто, ибо тот писал: "Передо мной несколько документов, адресованных Сталину и Молотову. Нарком обороны маршал С. Тимошенко, начальник Генштаба Г. Жуков докладывали уточненный "План развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на западе и на востоке", подготовленный 11 марта 1941 года. В плане говорится, что сложившаяся политическая обстановка в Европе заставляет обратить исключительное внимание на оборону наших западных границ. Военачальники считают, что Германия может нанести главный удар на юго-востоке, имея целью прежде всего захватить Украину, а вспомогательные — на Двинск и Ригу. 14 мая Тимошенко и Жуков отправляют особой важности директивы командующим войсками Западного, Прибалтийского, Киевского военных округов. Нигде ни слова об ударе по германским войскам, все документы требуют принимать меры обороны" (подчеркнуто Д. Волкогоновым).

Казалось бы, как можно текст, где автор ясно и четко говорит только о мерах обороны да еще и подчеркивает это, использовать для обоснования доноса о подготовке к нападению? А очень просто! Радзинский постоянно орудует методом выворотной логики или, как сам он говорит, "глубокого языка", согласно коим все заявления, поступки и Сталина, и других советских руководителей всегда надо понимать наоборот. Вот, например, как он строит свою версию убийства Кирова. Сталин подарил ему свою книгу с очень дружеской сердечной надписью. Значит, Сталин ненавидел Кирова… В ноябре 1934 года одна родственница Сталина записала в дневнике: "Иосиф с Кировым очень хорош и близок". Значит, "обдумывал в те дни его убийство"… 29 ноября Сталин и Киров сидят рядом на спектакле во МХАТе. Сталин в этот день провожает Кирова на вокзал, на прощанье целует. Значит, вопрос об убийстве решен окончательно. "Сталин не раз вызывал Ягоду и требовал как можно бдительней охранять Кирова. Но все было наоборот: задача Ягоды — понять "глубокий язык", понять, что хочет вождь. И исполнить", т. е. убить Кирова… Получив известие об убийстве, Сталин тотчас выехал в Ленинград и там на вокзале молча ударил по лицу руководителя городских чекистов Медведя: "Не уберегли Кирова!" Значит, не мог скрыть своей радости, требовавшей физической разрядки… Потом та же родственница Сталина записала в дневнике: "Иосиф очень страдает. Он сказал: "Совсем я осиротел". Значит, в душе он ликовал… Где мог сочинитель почерпнуть эту выворотную логику? Да конечно же в образе жизни родной ему среды, в плодах полученного воспитания, в недрах своей души.

Точно так орудует Радзинский и в случае с директивой об обороне. "Слово оборона — идеологическое слово, — бормочет он, глядя на вас все теми же глазами мороженого судака. — На "глубоком языке" оно означает нападение". Ну и естественно, командующие округами, как и все руководители страны всех рангов, были обучены этому "языку", прекрасно его понимали и потому тотчас по получении директивы Тимошенко и Жукова начали готовиться не к обороне, а к наступлению. И не нашелся ни один, кто подумал бы, что оборона на "глубоком языке" означает "отступление". Вот как все было просто и хитро!.. Вы, читатель, когда-нибудь в жизни встречали раньше такое умственное распутство? А ведь это еще и за гранью полоумия, ибо иные слова весьма неоднозначны, и далеко не всегда ясно, что именно противоположно им по смыслу. Например, можно лишь гадать, что на "глубоком языке" означало слово "болван", — то ли умный человек, то ли эрудит, то ли гений, то ли Эдвард.

Черновик, написанный на диване, и директива № 1496/2

Однако на этом помянутый, выражаясь "глубоким языком", гений свои измышления не прекратил. Он еще сует нам в нос документик от 15 мая 1941 года, в котором и впрямь предлагалось "упредить противника в развертывании войск и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания". Документик более чем странный. Во-первых, написан от руки. Кто писал? Волкогонов уверенно заявляет, что Жуков. Радзинский столь же уверенно говорит совсем иное: "Написан от руки генерал-майором Василевским, заместителем начальника Генштаба, поправки внесены первым заместителем генерал-лейтенантом Ватутиным". Сплошная чушь! Василевский тогда не был еще заместителем начальника Генштаба, а Ватутин — генерал-лейтенантом. Во-вторых, под документиком нет ничьей подписи. В-третьих, он написан от первого лица ("считаю необходимым" и т. д.), но ясно же, что такую важную бумагу должны были подписать и нарком обороны, и начальник Генштаба. В-четвертых, на нем нет никаких пометок того должностного лица, которому он был адресован. Наконец, в ту пору было принято разного рода докладные записки, отчеты и т. п. адресовать так: "Товарищу И. В. Сталину", "Товарищу В. М. Молотову" и т. д. А здесь — "Председателю Совета Народных Комиссаров", что весьма неожиданно.

Но Радзинского трудно смутить. Он как ни в чем не бывало твердит: "Подписи действительно отсутствуют, но это совсем не значит, что документ не был доложен Сталину. Просто перед нами рукописный черновик (подлинник, скорее всего, был уничтожен, ибо не должен был сохраниться документ, свидетельствующий о планах нападения СССР на Германию)". Вот ведь какое увлекательное дело: оригинал уничтожили, а черновик сохранили, чтобы через пятьдесят пять лет дать возможность писателю-гуманисту сунуть эту бумажку в лицо своей родине…

Но что же все-таки это за бумага, если не обыкновенная фальшивка? Однажды Б. М. Шапошников, ставший вторично начальником Генштаба после ухода с этого поста Г. К. Жукова, пожаловался Сталину на загруженность работой и на усталость. Сталин ответил: "Борис Михайлович, вы должны работать два часа в день. А остальное время лежать на диване и думать о будущем". Да, Генштаб и его начальник должны прежде всего заниматься именно этим — "лежа на диване" думать о будущей войне или о будущих операциях, если война идет. При этом они обязаны анализировать все мыслимые возможности, варианты, ситуации. В том числе и возможность первого удара по противнику, если война неотвратимо приближается. Но это вовсе не значит, конечно, что политическое руководство должно послушно следовать любым рекомендациям и разработкам военных.

Существуют и другие "структуры" с аналогичными обязанностями в своей области, например служба государственной безопасности. Так, наш КГБ должен был своевременно предусмотреть и такую вероятность — она-то и оказалась роковой! — как измена стране и советскому строю руководящей верхушки. В. А. Крючков и его коллеги, вскормленные молоком безграничного и бездумного доверия к партии, даже и помыслить не могли такую вероятность. И в этом их большая доля вины за развал державы. Действительно, ведь были же все-таки собраны агентурные данные о контактах А. Яковлева с иностранной спецслужбой. И председатель КГБ, как сам рассказал, явился с докладом об этом к президенту, а тот заявил: "Прекратить!" Это свидетельствовало лишь о том, что Горбачев покрывает Яковлева, но Крючков и подумать не смел, чтобы вопреки запрету тайно продолжать расследование. Он покорно подчинился. Человек просто не понимал, что служит не президенту, не генсеку, а народу, стране, строю, перед которыми в конечном счете и несет ответственность. Он и сейчас рассказывает об этом с полным сознанием своей правоты и исполненного долга: "Мы действовали в рамках Конституции и других законодательных актов". Он так ничего и не понял.

Но не будем на сей раз огорчать Радзинского. Согласимся, что злополучную бумагу одной рукой писал Жуков, другой — Тимошенко, а Ватутин исправлял у них орфографические ошибки. Согласимся и с тем, что Сталин бумагу прочитал. И что же? После этого был дан приказ нанести удар по немецким войскам? И кто те герои, которые ударили? Как их имена? Какие награды они получили?

Вместо того чтобы гадать на кофейной гуще по поводу более чем сомнительной и не имевшей никаких последствий бумажки о нашем гипотетическом упреждающем ударе по Германии, написанной, возможно, Владимиром Вольфовичем Жириновским, и ныне мечтающим вымыть сапоги в водах Индийского океана, есть же возможность заняться гораздо более достоверными документиками. Это не архивные пропылившиеся черновики без подписей, а опубликованные подлинные документы вполне определенных инстанций. Речь идет хотя бы о директивах Комитета начальников штабов вооруженных сил США "Основа формулирования военной политики" и "Стратегическая концепция и план использования вооруженных сил США". Первая имела номер 1496/2 и дату 18 сентября 1945 года, вторая — номер 1518 и дату 9 октября 1945 года.