Цветы на асфальте

— Приемный покой? Здравствуйте. Из Первомайского райотдела беспокоят. Можно узнать о состоянии девочки, доставленной сегодня утром с улицы Зеленой? Фамилия? Ольга... — он взглядом обратился к Панкратьеву и почти по шепоту его губ определил, — Кулакова. Ольга Кулакова. Так... так. Ничего страшного, но полежать придется, понятно. Спасибо, девушка! Врачу передайте «спасибо»...

Вновь опустил голову Панкратьев, углубился в свои думы. Понимал его состояние Алексей, а потому гасил в себе появившееся за эту медлительность раздражение.

— Борис Иванович, вы сможете ответить, на несколько вопросов?

— Спрашивайте, — разомкнул обескровленные губы сторож.

— Расскажите о случившемся.

И еще минуты две длилось молчание. Собирался Панкратьев с мыслями, никак не решался начать. Будто тень коснулась его лица, загустела на нем сетка морщин.

— Ждал я к вечеру внучку. Обещалась принести ужин. Не осуждайте, сам в беде этой виноват, не имел права, открывать в такое время, да вот, внученька...

Алексей ловил каждое слово. Сейчас важна любая деталь.

— Слышу ее голосок, крючок тороплюсь снять, а он тугой, крючок-то, кованец... Приоткрыл дверь, не широко так, а ее с той стороны как дернет кто-то, и этот, с ножом. А Ольгушки нет.

— Борис Иванович, что запомнилось вам в этом человеке?

— Я и видел-то его какой-то момент. Очки темные, большие, круглые такие очки. Фуражка, плащ черный, воротник поднят. Толкнул меня к стене, нож у шеи. А потом руки за спиной веревкой стянул. В вахтерской и внучку увидел, тоже связали, зверье, за что ребенка-то? Видно, совсем души у них нет!

Он замолк, плотно сомкнув губы, видно, вспомнил ту картину.

— Знаю, что все вам важно. И рост, и лицо, и прочее. Росточком вроде с меня, а в плечах поразворотливей будет. Остальное не приметил. Не лицо — чернота какая-то. — И, будто извиняясь, добавил: — Не то, чтобы нож заворожил. За внучку боялся.

— А второго не разглядели?

— Не видел, у стенки уже стоял. Хотя шаги его слышал, тяжелые шаги, аж половицы скрипели. А знаете... Постойте, постойте. Слово такое припомнилось. Из боковушки услышал, когда веревками затянули и на пол кинули.

— Какое слово?

— «Я на стрем!» Что оно на их зверином языке значит, не ведаю, только голос тот как сейчас слышу. А больше не было разговора...

— А сколько они находились в помещении, сказать не сможете?

— Я ведь, извиняюсь, звать вас не знаю как, у своей жизни секунды отсчитывал, могли они и часами показаться. К тому же внучка. Хотя потом понял, связали, значит, убивать не будут. Так что боюсь точно время подсказать.

— Ну хотя бы примерно? Нам это очень и очень важно.

— Минут двадцать наберется, или чуток больше, тут уж не обессудьте. А вот внучонка когда заявилась, припоминаю: без четверти десять было. Ждал я ее очень.

— Что ж, спасибо, Борис Иванович. Мы вас, конечно, еще потревожим. Как без этого, дело требует. Если что припомнится, вот здесь на бумажке телефончик записан. Звоните. А зовут меня Алексеем Леонидовичем, — запоздало представился он.

Вышел Панкратьев. Алексей не сразу к себе листок бумаги придвинул. Не спешил записывать не продуманные до мелочей и не получившие ясной законченности мысли. Размышления всегда рождали новые, порой неожиданные направления поиска.

Уехал в больницу Сушко. Разрешит врач — поговорит с внучкой Панкратьева, может, что та и припомнит. Только на это надежды мало. Поджидать или догнать ее преступники должны были у крыльца, и, пожалуй, совершили нападение в тот момент, когда она попросила деда открыть дверь. Это в случае полной непричастности сторожа к этой истории. Сколько их было? Панкратьев называет двоих. Один обезоружил и связал его. Второй, видимо, был занят внучкой. Тут сомневаться не приходится. Верно и то, что нападающие не будут обременять себя лишним грузом. Их замысел требовал быстрых и решительных действий. На этом, вероятно, они и строили свой расчет. Быстро и без шума нейтрализовать сторожа, иначе все могло сорваться в самом начале. Но эксперт Степанчук утверждает, что при вскрытии сейфа использовано несколько приспособлений, в том числе — дрель. Такие предметы явно не для кармана. Поэтому можно смело предположить, что в здании был некто третий, для которого расчистили и обезопасили дорогу и который с набором инструментов прошел в комнату кассира, когда связанные сторож и его внучка лежали в комнате вахтера и не могли его видеть. Значит, группа состояла не меньше чем из трех человек. Никак не меньше.

По показаниям Панкратьева не создашь словесного портрета преступников, в ориентировку на розыск особых примет не включишь. Черные очки в магазине любой купить может. А рост. Из каждых десяти мужчин, наверное, девять — среднего роста.

Да, не густо с этой стороны, не густо. Но какие-то штрихи, детальки для изобличения нападавших все же есть. Нет, как бы ни был хитер преступник, а без следов обойтись невозможно. И пока не появились конкретные факты, придется использовать обычные пути: подворным обходом искать свидетелей, проверять всех подозрительных лиц (и прежде всего в Первомайском поселке), ранее судимых за аналогичные преступления, просматривать картотеки, журналы специальных учетов...

Коротков взял чистый лист бумаги, написал в правом углу слово «Секретно», а ниже медленно вывел: «План оперативно-розыскных мероприятий. Пункт первый...»

Зазвонил телефон. Фирсова сообщила, что из сейфа похищена крупная сумма денег, полученная накануне из банка для выдачи зарплаты иногородним бригадам управления «Колхозспецстрой».

Значит, кто-то действительно знал об этом и шел наверняка. На время это сужало зону поиска. Пока о «гастролерах» можно не думать. Но местных грабителей нужно проверить основательно. Без наводки на сейф не обошлось. «Классная работа»... Он вспомнил о Гнате Остаповиче, профессиональном взломщике, притихшем что-то в последние годы. Интересно, жив ли он сейчас, а если жив, то проживает ли на старом месте или куда переехал? Узнать, непременно нужно узнать. Хотя такие люди (все ж таки возраст!) не очень любят разные переезды. А если Гнат в городе, то как наведаться к нему, какой предлог придумать? Поговорить о жизни, он это любит, может, в разговоре дружков своих вспомнит, кто подобным промыслом занимается. Определенно повидаться надо, да и самого Остаповича прощупать.

Крепко затронула Алексея эта думка, и план на время отложил в сторону. Конечно, таких, как Гнат, поискать надо, крутила его жизнь, перекручивала, половину прожитого, если не больше, по колониям растерял. И голыми руками, с лету, его не возьмешь, подходец нужен, чтобы каждое словечко в разговоре к месту было...

А день совсем разошелся. Рокотали за окнами машины, голоса чьи-то слышались. И солнце лучами уже до пола дотянулось.

Сидел Алексей, пальцами по столу тарабанил, думал неспешно. И выходило так, что надо ему с глазу на глаз встретиться с Гнатом, ой как надо...

В ТАЙГЕ

Двенадцатый, а может, тринадцатый день брел по тайге Леха Крест. Лицо распухло от въедливого гнуса, вечного спутника этих неласковых мест. Затяжелели ноги от скудной лесной пищи. Вот тебе и «зеленый прокурор». Грибы, ягоды да орех кедровый. Жить можно — и только.

Сколько живности попадалось ему на глаза, да как добудешь. По кедрачам мелькали белки, в ельниках возились бурундуки, из сочного разнотравья вспархивали куропатки. Изредка с песчаных проплешин тяжело поднимались серебристые копалухи, садились повыше на сучья, без опаски клонили в его сторону головки.

А Леха шел, мерял тайгу, ловил взглядом солнце, определяя направление...

В звенящий комариным писком полдень вышел Леха на мшистые сугорья. Ярко кровянели повсюду брусничные проталины, хрустели под ногами перегоревшие мхи, сладко-приторным духом отдавала земля. С глухим стуком падали с поднебесной высоты кедровых игольчатых шапок увесистые в янтарных слезинках шишки. Гомозились на высоте белки-огневки, лущили зерна, лакомясь незрелой молочной мякотью. Хором пело пернатое племя. Жил лес. Не доходила та красота до Лехи, не трогала его сердце.

Давно бы прилег где-нибудь и не поднялся. Рождалась такая мыслишка. Но ненадолго. Сразу же толчками начинала вздыматься грудь, в глазах мутнело, а голову обдавало жаром. Он давно знал за собой такую странность — это не было болезнью. Толчком к таким состояниям была злоба, угольки которой постоянно тлели где-то внутри Лехи и могли в любой момент вызвать у него яростную вспышку. В такие минуты он ненавидел всех, будто оживал в нем злобный, кровожадный зверь, готовый прыгнуть на любого человека. И вот теперь этого зверя выпустили из неволи.

А тайга жила, полная шорохов, птичьих песен, как жила до этого десятки и сотни лет назад и будет жить впредь. И какое ей дело до того, что прямо на полуденное солнце буреломами продирается похожее на зверя существо, изредка падает, поднимается и снова бредет, бредет...

Под одним из кедров поднял Крест шишку-падалицу, пятная желтыми, смолевыми каплями ладони, шелудил сизую чешую, обнажая вокруг сердцевины уже побуревшие орешки. Привалился устало к корявому стволу, давил зубами неокрепшие скорлупки, сплевывал отсосанные кедровые кости.

Тут и вывернулась на него внезапно, испугав до холодной изморози на спине, девчушка-недоспелок с едва набухшими бугорками грудей. В светленьком платьишке, в серой кофтенке-руковязке. Пшеничные волосы упрятаны под белый платок. В удивленных глазах застыло небо. И вдруг озарилось девчонке: широкие в грязных прожилках ладони, рвань-одежда, заволосевшее лицо, на котором резко выделялись красные, воспаленные веки.

— Дядичка, а вы — кто?

А у самой уже испугом тянуло лицо, темнели глаза от неумолимого Лехиного взгляда. Краснобоким горохом зашуршала о мхи брусника, хрустнула плетеная корзинка-набирушка, выпал из нее маловесный тряпичный узелок. И уже показал свои острые коготки, готов был выпрыгнуть из Лехи зверь, но тут с двух сторон сыпанули звонкие голоса:

— Ксютка! Ксютка! Куда ты запропастилась? Небось курень нашла хитручая?

Бежал Леха от тех голосов, сжимал в ладони неизвестно как очутившийся у него небольшой узелок. От криков тех тревожных чуть не влетел в зыбучую ряску, не усмотрел сразу. Стелилось за плотным стрельчатым камышом зеленое покрывало — топь. Пузырилась от газов салатная жижа. Озираясь, обегал болото, забыв про солнце-путеводитель, по которому и тропил тайгу.

И снова тащился он лесом, не шел, а крался по-звериному, заранее обходя все живое. По вечерам стыли пальцы. Казалось, что бьется в них что-то податливое, живое. Машинально встряхивал руки, обтирал ладони о свою обветшалую одежонку, о мягкую траву-дерябу. Чудилась на них кровь. И в ушах стояло звонкоголосое: «Ксютка! Ксютка!»

С трудом отгонял видение, а воспаленный памятью мозг возвращал его к недавнему, на мшистые, закровяневшие от брусники поляны. Еще бы секунда, другая и — не сдержать ему зверя, навсегда бы закрылись доверчивые глаза. Крест падал на колкую хвою, лежал подолгу, не слыша лесных звуков. Наконец, все проходило, он поднимался, и ноги машинально несли его дальше.

СЕЛЬМАГ У КОНОПЛЯНИКА

Часа два уже таился Крест в духмяном коноплянике у источенной временем сосновой городьбы. Наблюдал, приценивался. Когда-то на этом месте было подворье, иначе не поднялись бы здесь стенкой жалючий крапивник и конопля.

Лежка у Креста мягкая, пахучая. Изредка он растирал в ладонях запашистые метелки, сдувал шелуху. В маленьких черных скорлупках прятались серые горьковатые зернышки. Вынул из кармана коробок спичек, бережно поднес к глазам. Огонь в тайге — это жизнь. Сколько раз хотелось разжечь костерок, обогреться, поджарить грибов, но берег на крайний случай эту коробочку с несколькими спичками-серянками. Вся и добыча, да еще кусок домашнего подового калача, что оказался в узелке у девчонки-ягодницы. Сегодня спички должны сгодиться. Без них, вслепую, задуманное не исполнить...

Стихало село. Рано в тайге встают, рано и ложатся. Это Леха знал и потому терпеливо ждал тишины. И еще прошел час, а может, и больше, когда Крест решил подняться. Сейчас он боялся одного — собачьего бреха. Но, кажется, и собаки затихли до зоревых петухов.

Шел Леха уверенно, почти не таясь — сельмаг он высмотрел еще с утра, а потом весь день кружил за длинной изгородью поскотины, не выходя из леса, откладывал в памяти наметанным глазом подходы к магазину. Видел, несли из него печеный хлеб и разные хозяйственные товары. Значит, можно будет разжиться одежонкой, сбросить с себя пронумерованное рванье. В этом одеянии в тайге всякий опознает — лихой человек, беглец. Хорошо, коли девчонка не наблажила...

Около приземистой избы-пятистенки, оборудованной под магазин, Крест замер, прислушиваясь к ночи, тянул шею, будто пытался что-то увидеть в густой темноте. Ни шороха, ни огонечка. Звонкая стоит тишина, сонливая.

На миг показалось, сидит кто-то у небольшого в две плахи крылечка, не шевелясь, поджидает его. Чуть не метнулся за ближний палисад. И под рукой ничего нет. «Эх, была не была. В случае покурить спрошу, а там посмотрим», — решился Крест. Шагнул вперед, протянул руку и чуть не хохотнул истерично. Привалил кто-то к перилам метровый чурбак, темнеет он подобно присевшему человеку. Нет, что ни говори, а везло пока Кресту...

В рассветных сумерках попал он из девственного леса на прикатанный проселок, который и привел его к этому селению со странным названием «Кедровый мыс». Из разговора ехавших на скрипучем ходке женщин уловил для себя желанное — в нескольких километрах отсюда проходит узкоколейка, по которой доставляются на станцию лес и рабочие. А к железной дороге рвался он все эти дни, с ней связывал дальнейшие планы.

Уже на второй день побега Крест понял: погони не будет, видно, затеряла его следы, ушла в другую сторону. Табачок ли помог, его ли хитрость. У него за конвой голова не болит. Ушел и все. Да и кто бы мог подумать, что «ударится» Леха себе на погибель в глубь тайги, вдаль от железной дороги.

Хитрый план свой вынашивал Крест зиму и весну, ждал, когда назреет в тайге ягода, осеменятся кедрачи. Терпеливо ждал своего часа, судьбе своей испытания. Посчастливилось на первой поре, не каждому так фартит. Вопреки всякой логике действовал, удаляясь от обжитых мест, и лишь потом повернул в сторону дальних полустанков, к голосистому поезду, который помчит его (и это тоже входило в его расчет) не куда-нибудь, а в родной уральский город.

Злорадно думал: «Ищите по ближним станциям, вглядывайтесь в лица заросших лесовиков-порубщиков. А он отмахал бездорожьем не один десяток километров и теперь спокойно сядет в проходящий поезд. Главное, навести марафет, повязать галстук, вылить на обкурчавленную голову бутылку «Шипра», добыть денег. И вот судьба дарит ему набитый до потолка товарами магазин.

По-кошачьи, неслышно двинулся Крест к тыльной стороне избы, к ее дощатому пристрою. Ругнулся от радости, когда ладони среди разного хлама нашарили холодное жало кованого лома. Везет, однако.

Замок вместе с широкой пластиной-накладкой отскочил от двери легко, едва успел подхватить его левой рукой, отвести в сторону. Притих снова: не родились ли в поселке какие звуки. Кажется, пронесло. Видать, местных воров не народили, а о залетных не слышали (ничего, завтра услышите!), иначе кряхтел бы какой-нибудь бессонный старикан всю ночь на крылечке.

А хороши сельские магазины. Все-то в них есть для первого обихода. Забит пристрой какими-то мешками, ящиками с пустой посудой. Высветил спичкой внутреннюю дверь. Плахи здесь потолще, а замок и вовсе семечки. Подпер ломом — только звякнула дужка. Сыто, теплом пахнуло из магазина, захватило дух. Снова засветил спичку, огляделся. Вдоль стен — обшарпанный прилавок, на нем навалом тюки материи, обувь, коробки, весы.

Низко нависал от темноты потолок, и все помещение, забитое неходким товаром, казалось тесным и неуютным.

Крест не торопился. Сначала надо отыскать лампу: не приметил он днем, чтобы тянулись к сельмагу провода. А керосинка и впрямь стояла тут же, в углу прилавка, отсвечивала закопченным семилинейным стеклом. Прихватил ее краем подвернувшейся тряпки, не оставлять же пальчики на радость районным сыщикам. Света он не боялся — на окнах ставни.

От крохотного желтого огонька, успевшего лизнуть ему пальцы, тесьма в лампе разгорелась не сразу. Загустела в углах темнота, казалось, таилось там что-то живое. Но Креста этим не смутишь, не про него сказочки. Темные углы для новичков в воровском деле.

На видном месте — старинной работы стояк-вертушка. Крутанул — поплыли перед глазами хороводьем костюмные пары: шевиот, лавсан, сукно. Выбирай беглый Леха Крест себе справу по плечу, сбрасывай казенную одежонку в хозяйственную сумку (тоже ведь уликой не оставишь).

Горка росла на прилавке: костюм, рубашки, коробка с туфлями, белье, носки. Особая в памяти забота — бритва. Обросший на люди не сунешься. Прихватил желтую кружевину сыра, бросил его поверх одежды в объемистый туристский рюкзак. Сгребал с прилавка колбасную обрезь, набивал ею рот. И снова схитрил Леха: рассовал куда мог с десяток бутылок вина и водки. Пускай думают досужие розыскнички, что «сплавал» в магазин кто-то из местных, пусть потрясут в округе пьяниц. А он в это время светофору рукой помашет.

Некоторые «тайны» знал Леха из тюремных рассказов про сельские магазины. Первая — о «черной» тетрадочке, в которой доверчивые продавцы, знающие наперечет своих земляков, делают записи об отпущенных в долг товарах. Но такой «документ» пускай следователя волнует, ему устанавливать после ревизии истинный размер кражи. Кресту это ни к чему. А вот другая «тайна» — прятать в укромное место несданную за день выручку — Леху интересовала. Без денег может осложниться его проезд по железной дороге.

Недолго искал. Что для продавца тайник, для него не в диковинку. Через несколько минут вытянул из мешка с перловой крупой тугой целлофановый сверток. Считать не стал, так прикинул — сотни за три потянет.

Определенно везло в этот день Кресту, светила ему голубая звезда. Уходил, сгорбленный ношей, «бесплатным приданым». И двери не притворил, к чему теперь.

У одного из огородов будто невзначай обронил бутылку, вторую распечатал, поднес к губам.

Но выпил чуток, остатки водки вылил в дорожную пыль. Без шума катанул пустую бутылку в поникшую от первых инеев картофельную ботву. И этот фокус для протокола. Ищите, зануды.

Расступилась тайга, приняла Креста, сделавшего новую зарубку на своей преступной дорожке.

НА ПОЛУСТАНКЕ

Тайга не дала умереть Кресту, выпустила, наконец, из своих зеленых тенет к серебристым нитям железной дороги. Еще утром услышал он дальний гудок — подтверждение подслушанному на проселке разговору — и не поверил сначала. Может, подал призывный голос лесной зверь? Но гудок повторился, вызвал в нем радостные чувства, спрямил оставшуюся дорогу.

Плавились зеркальным огнем рельсы, уходили в широкой лесной прорези вправо и влево, и Леха устало опустился на землю. Резануло в глазах, будто нагляделся голубоватого сияния сварки. Вот они, звенят-гудят родимые. Не приснились ли? Нет, пахнут разогретым мазутом.

Тайга, по которой брел он эти дни, пугала своей неизвестностью, первозданной дикостью, в которой его, Лехина, жизнь была не дороже комариной. А рельсы выведут его к станции, к поездам. А то, что еще недавно лохматилась на теле казенная одежда. Крест позабыл начисто. Теперь-то не пропадет, теперь он снова царь и бог, и не рад будет тот, кто посягнет на его свободу. Побег, кражонка — это небольшие довески на его крутой воровской тропе.

Прокалена его воля судами да следствиями, не в диковинку ему проливные дожди и лютые сибирские морозы. И давно не верит Леха в добреньких следователей, в пряники их подслащенные. Одна у них задача — докопаться до сути да засадить туда, куда действительно Макар телят не гоняет. Вот почему и не бывать никогда меж ними полюбовному разговору...

В кустах бритвой чистил Леха обросшие щеки, отмывал их одеколоном. Мелодично пропела вдали сирена. Крест оправил на себе одежду, без сожаления забросил подальше в кусты рюкзак и торопливо пошел к железнодорожной насыпи. Рядом с нею желтой лентой тянулась торная тропочка. И совсем недалеко, огражденный полосатыми шлагбаумами, виднелся переезд. Сейчас к нему из леса спешили люди. У некоторых в руках были корзинки, за плечами — рюкзаки. Крест присоединился к ним, с нетерпением ждал приближающийся поезд.

Из-за поворота тайга вытолкнула небольшой тепловоз с короткой цепочкой вагонов, и пассажиры на переезде разом скучились, загомонили. Любопытному глазу, пожалуй, приметилось бы, что одет Леха с «иголочки», разве что этикеток на ниточке не хватает. Да удивишь разве этим кого сегодня, тем более северный люд, который не привык скупо перебирать в кошельке деньги, а живет азартно, с размахом.

И вот он, Леха, трясется в грязном вагоне, у которого и цвет обшивки определить трудно, по такому же старенькому пути. Медленно, со скрипом тащился поезд, желто-зелеными пятнами плыла за окном тайга.

На разъездах поезд ненадолго притормаживал, зубной болью отдавался скрежет тормозных колодок. Новые ватаги работного люда, грибников с корзинами и туесами заполняли вагон.

На соседних лавках шумно располагались ребята и девчонки в выцветших штормовках. Беззаботный смех, улыбки — видать, студенты.

— Костик, пощипай струны, — весело заканючило курносое конопатое существо.

А тот уж и сам ладил к груди гитару, расправлял стиснутые с двух сторон плечи, улыбался, обнажая ровные, как лепестки ромашки, зубы.

— Чего тебе, подсолнух?

— Давай нашу, — шумнула компания, и первый звук, рожденный гитарой, заставил всех смолкнуть. Побежали по струнам проворные пальцы, родилась мелодия, а потом приятным до удивления голосом запел этот самый Костик:

На дальней станции сойду — Трава по пояс. И хорошо с былым наедине Бродить в полях, ничем, ничем не беспокоясь, По васильковой, синей тишине.

И такая грусть слышалась в бархатном баритоне парнишки, что в вагоне все смолкли, оставалась одна песня, так созвучная негромкому перестуку колес.

На дальней станции сойду — Запахнет медом. Живой воды напьюсь у журавля. Тут все мое, и мы, и мы отсюда родом: И васильки, и я, и тополя.

«Переладить бы слова по-нашему да спеть под завыванье вьюги, барак бы рыдал», — подумалось Лехе. И его захватила вдруг нехитрая песня. Где его станция? Где его родничок с живой водой? Он и до сих пор не знает, чья кровь пульсирует в его венах. Одна память из детства — бесконечные пьянки матери, шумливые компании в их доме. И он, Леха, — чье-то ненароком оброненное семя — рос диковатым, запущенным и не обогретым материнской лаской. А потому и крал все, что плохо лежало. Сначала от зависти к своим обеспеченным сверстникам, потом по привычке. И мать, уловив такое в сыне, била его, а потом как-то разом смирилась. Одной дорогой, но разными колеями катилась у них жизнь, родственной близости не ощущалось.

Спустя девять лет у Лехи появился брат Пашка, такой же безотцовщина, как и он. Правда, Пашку мать приголубливала, но этой привязанности хватило ненадолго. Опекуном младшего брата стал старший. Он и преподал ему первые уроки воровской жизни.

Подрастал Леха, но заботы взрослых его не волновали. К тому времени он окончательно выбрал себе дорогу — стал вором.

Менялись в этой угарной жизни только следователи и судьи, все остальное повторялось. И еще с каждой отсидкой менялся Леха. Последние отголоски доброты и других человеческих чувств покидали его, оставалась и крепла злоба на все и на всех, и прежде всего на свою изломанную жизнь. Но изменить ее направление уже не было ни сил, ни воли, ни желания...

Прервали думы песня, нешумный гомон вагона.

На дальней станции сойду — Трава по пояс. Зайду в траву, как в море, босиком. И без меня обратный скорый, скорый поезд Растает где-то в шуме городском.

Хрипловатый голос по микрофону объявил: «Поезд прибывает на станцию Тайга».

Хлынул к дверям говорливый людской поток, унося с собой Леху. Впереди его ждало, пожалуй, самое серьезное испытание: сесть в скорый поезд и без документов добраться до дома. Пока он шел в обнимку с удачей, и это переполняло его энергией.

В колонии он думал, если удастся добраться до железной дороги, уехать в сторону Дальнего Востока, по одному из памятных от дружков адресов. Но в самом начале таежных скитаний пришло и вызрело авантюрное решение — только домой. Конечно, там его знают, возможно, и дом под наблюдением, как без этого. Но ведь и ему известен каждый переулок и проходной двор. Там Пашка, надежные друзья найдутся, которые укроют так, что и с собакой не сыщешь.

Лишь бы добраться, отлежаться в тиши чуток, достать надежные документы, провернуть посолиднее дело. На память о себе местной уголовке. А потом исчезнет навсегда Леха Крест. Какая ему разница, кем дальше пойдет он по жизни: Копытиным, Смирнягиным или еще кем. Настоящую-то фамилию, можно сказать, и так позабыл, давно живет под кличкой.

В ПОЕЗДЕ