Как футбол объясняет мир: Невероятная теория глобализации

Я решил поговорить с ними и подошел к невысокому крепышу в спортивной куртке и свитере. Он выкрикивал проклятья с такой скоростью, что я не успевал разобрать их смысл. Стоял не по сезону теплый день, и он то и дело вытирал носовым платком пот со лба.

— Чем вы так недовольны? — спросил я его.

Крепыш вцепился рукой мне в предплечье, и было трудно понять, что означает этот жест — враждебность или расположение. В тот момент он, наверное, и сам этого толком не понимал.

— Мы так сильно ненавидим его, потому что очень сильно любим «Барселону».

Глава 9

Как футбол объясняет надежду ислама

I

Самый большой стадион Тегерана вмещает 120 000 человек я и называется «Азади». Это название словно позаимствовано из оруэлловского новояза в романе «1984». В переводе оно означает «свобода», но на деле — нечто совершенно иное. После исламской революции 1979 года женщинам было запрещено посещать «Азади». Этот запрет не уникальное явление для Ирана, как и для многих мусульманских стран. Но дело в том, что Иран — это отнюдь не Саудовская Аравия. В последние десятилетия шахского правления иранских женщин не заставляли носить паранджу. Среди них были высшие правительственные чиновники, писатели, юристы и болельщики прекрасной игры.

При таком количестве людей, проходящих через турникеты «Азади», невозможно обеспечить соблюдение всех исламских норм и законов. Болельщики ругаются самыми что ни на есть запретными словами и затевают драки, которые не могут быть оправданы никакими положениями Корана. Некоторые из них гладко выбриты и одеты в подозрительно мешковатые костюмы. При ближайшем рассмотрении оказывается, что это вовсе и не мужчины. Рискуя подвергнуться суровому наказанию, тегеранские женщины проникали на стадион. Для этого они туго перетягивали грудь, надевали мужскую одежду и заправляли длинные волосы за воротник.

В эту группу поклонниц футбола входили дочери высокопоставленных религиозных деятелей — единственные женщины в Иране, имевшие реальное право голоса в управлении страной. По всей видимости, их жалобы затронули наиболее чувствительные струны в душах отцов. В 1987 году духовный и политический лидер страны аятолла Рухолла Хомейни издал фетву, в которой пересматривался закон, запрещавший женщинам наблюдать за спортивными соревнованиями. Он разрешил им смотреть футбол по телевизору, но оставил в силе запрет на посещение насыщенных тестостероном стадионов.

Но эти редкие проблески соломоновой мудрости не могли удовлетворить страсть иранских женщин. Как и все настоящие болельщики, они понимали, что телевизионная трансляция — плохая замена живому зрелищу. Следовало ожидать, что они все равно будут требовать возвращения на стадионы. Однако для такого смелого требования нужны были немалое мужество и подходящий повод. И то и другое обеспечила им иранская сборная по футболу в ноябре 1997 года.

Для того чтобы выйти в финальную часть чемпионата мира 1998 года, ей оставалось выиграть последний матч у сборной Австралии в Мельбурне. На протяжении почти всей игры иранцы лениво гоняли мяч по полю, словно правительство поставило перед ними задачу проиграть матч — из опасения, что торжества в Тегеране по случаю их победы могут выйти из-под контроля. Но за пятнадцать минут до финального свистка они будто очнулись от летаргического сна и забили два потрясающих гола. Впервые за восемнадцать лет после того как «боинг-747» вернул в Тегеран ссыльного аятоллу, Иран завоевал право участвовать в финале чемпионата мира.

Зная, что впавшие в эйфорию люди способны утратить благоразумие до такой степени, что дело может дойти до возведения баррикад, правительство сразу же взяло организацию празднеств в свои руки. Футбол уже начал проникаться духом нового, более либерального Ирана. За несколько месяцев до победы иранской сборной подобные настроения привели к власти президента-реформатора Мохаммада Хатами. Впервые в истории исламской республики сборную возглавил иностранный тренер, бразилец Вальдеир Виейра. Он носил галстук, который шахи в свое время сделали символом современного Ирана, а религиозные деятели затем отвергли как европейское заимствование. Многие воспитанные Виейрой игроки сделали впоследствии карьеру в европейских и азиатских клубах, явив многообещающие примеры взаимодействия Ирана с глобальной экономикой.

У правительства имелись все основания для беспокойства. После победы футбольной сборной в Австралии улицы Тегерана заполнила ликующая публика. Радость вынудила людей пренебречь нормами официальной морали. Они пили алкогольные напитки и устраивали танцы под западную поп-музыку, что в Иране обычно практикуется только в приватной обстановке, при закрытых дверях. Но самое поразительное заключалось в том, что среди них, особенно в молодежных компаниях, можно было заметить женщин. Некоторые из них в пылу веселья даже сняли хиджаб. Когда «басиджи», члены религиозной военизированной милиции, прибыли, чтобы восстановить общественный порядок, их уговорили присоединиться к торжествам.

Несмотря на опасения, выплеск эмоций носил довольно мирный характер. Правительство попросило команду не торопиться с возвращением и по дороге из Австралии задержаться немного в Дубае, в надежде на то что за это время обстановка в Тегеране войдет в привычное русло. По радио раздавались призывы воздержаться от светских празднеств, противных Аллаху. Звучали и специальные обращения к женщинам страны, «нашим дорогим сестрам», с просьбой оставаться дома во время чествования футболистов.

Когда наконец команда вернулась в столицу спустя три дня, правительство устроило торжественную встречу на «Азади». Герои спустились на стадион на вертолетах, словно организатором мероприятия был Сильвио Берлускони. Но подлинное зрелище разворачивалось за пределами стадиона. Вопреки просьбам властей тысячи женщин собрались у ворот «Азади» в 27-градусный мороз. Как рассказывал антрополог Кристиан Бромберже, когда полиция отказалась пропустить их на стадион, они начали кричать: «Разве мы не часть этого народа? Мы тоже хотим участвовать в торжествах! Мы не муравьи!» В страхе перед огромной толпой полиция согласилась пропустить три тысячи женщин на специальную трибуну, отгороженную от остальных мест. Но по другую сторону турникетов остались еще две тысячи «дорогих сестер». Решительно настроенные получить свою долю праздника, они прорвали кордон и силой проложили себе путь на стадион. Во избежание более крупных беспорядков, которые могли принять опасный оборот, полиция уступила, признав свое поражение.

II

Когда будущие историки станут писать об эволюции Ближнего и Среднего Востока, они наверняка не обойдут вниманием это событие, которое уже получило название «футбольная революция». Подобно «бостонскому чаепитию»,[20] оно ознаменовало собой момент, когда люди впервые осознали, что способны бросить вызов своим правителям-тиранам. Отныне каждый отборочный матч чемпионата мира выводил иранцев на улицы. Со временем эти излияния чувств стали приобретать все более отчетливый политический оттенок. Во время отборочных игр чемпионата мира 2002 года после каждой победы иранской сборной — над Саудовской Аравией, Ираком, Объединенными Арабскими Эмиратами — ликующие болельщики скандировали: «Зиндибад азади!» («Да здравствует свобода!») и «Мы любим Америку!» Но даже это не в полной мере отражает важность происходящего. «Футбольная революция» имеет ключевое значение для будущего Среднего Востока. Это будущее можно разглядеть в колыхании национального флага шахской эпохи, в граффити, восхваляющих «благородных людей Ирана», и в демонстрантах, выкрикивающих имя живущего в изгнании сына покойного шаха Резы Пехлеви. Все это зримые признаки начавшегося националистического восстания против исламского фундаментализма.

Но является ли «футбольная революция» той революцией, которая нужна Соединенным Штатам? Не так давно светский национализм представлялся главным врагом на Ближнем и Среднем Востоке. Диктаторы вроде Гамаля Абдель Насера, Муаммара Каддафи и Хафеза Асада спонсировали терроризм и вели войну с Израилем. Правда, в 1980-х годах для этих арабских националистов наступили тяжелые времена. Они потеряли своего главного союзника в лице Советского Союза; первая война в Заливе показала, с какой легкостью американцы способны сокрушать даже самых могущественных из них. Более того, со времен Насера эти светские диктаторы конкурировали с исламистскими движениями, финансируемыми Саудовской Аравией. В настоящее время «Хамас», «Хезболла», «Аль-Каеда» и радикальные ваххабитские проповедники одерживают верх в борьбе за умы и сердца мусульман.

Разумеется, старые диктаторы доставляли немало хлопот, но в США всегда знали, как иметь с ними дело. Их можно было стравливать друг с другом, и тогда они становились сравнительно безобидными. Исламисты представляли собой новую, куда более сложную проблему. Каким образом можно было бы ее устранить? Один из способов заключался в более интенсивной глобализации региона. Но до сих пор это не сработало. Например, в Пакистане распространение фильмов Болливуда[21] лишь усугубило проблему. Демонстрируя западный образ жизни, они подчеркивали нищету и убожество существования в исламском мире. Другой вариант решения проблемы исламизма — неоконсервативный — предполагает, что США должны оказывать агрессивное давление на страны Ближнего и Среднего Востока, подталкивая их в сторону демократии. Но тот факт, что единственная сила, всерьез приверженная идее демократизации, — это ненавистные США, дискредитирует саму идею. «Футбольная революция» свидетельствует о том, что лучшим средством против исламизма может быть не поиск нового, а возврат к старому — светскому национализму.

В самом деле, «футбольная революция» предвещает многообещающий сценарий. Люди не будут терпеть теократию вечно, особенно если они помнят эпоху, предшествующую правлению клерикалов, когда было гораздо больше свободы. Восстав, они могут обратиться за помощью к американцам, но будут действовать от имени своего народа. Мы наверняка не всегда и не во всем будем соглашаться с новыми националистами — и они наверняка будут предъявлять претензии США, — но это единственная реальная альтернатива правлению исламистов.

III

Историю современного Ирана можно рассказать как историю иранского футбола. Она начинается после Первой мировой войны с восшествия на престол шаха Резы Великого, Царя Царей, Тени Всевышнего, Наместника Бога и Средоточия Вселенной, основателя династии Пехлеви. Реза Хан, ставший шахом в сорок семь лет, появился на свет отнюдь не во дворце. Этот полуграмотный солдат из провинции приобрел известность, возглавляя отряд обученных русскими казаков. В глазах англичан, активно эксплуатировавших нефтяные запасы Ирана и фактически управлявших страной, Реза был идеальным номинальным правителем, поскольку он не имел политических амбиций и привык исполнять приказы. В 1921 году представитель британской короны в Тегеране генерал сэр Эдмунд Айронсайд предложил ему захватить власть. Старое правительство стало, по мнению Айронсайда, слишком ненадежным и все больше склонялось к национализму. С благословения англичан Реза совершил государственный переворот. Спустя четыре года он отправил свергнутого монарха в Европу и принял его длинный титул. Для деревенского парня это был головокружительный взлет. Но, как вскоре удостоверились англичане, он оказался вовсе не тем сговорчивым простаком, за которого они его принимали. Реза-шах стремился создать новое общество, по образцу прусского, чтобы Иран мог конкурировать с Европой. Подобно своему кумиру, великому турецкому реформатору Кемалю Ататюрку, он прокладывал шоссейные и железные дороги, упразднял старые традиции, ограничил роль мулл в общественной жизни, запретил паранджу и предписал мужчинам носить европейскую одежду. Реза-шах хотел сформировать новую иранскую нацию, представители которой осознавали бы ценность гигиены, конкуренции и сотрудничества.

Он стал страстным поборником физкультуры и, в подражание немецкой системе обучения, ввел гимнастику в школьную программу. Его любимым видом спорта был футбол. Реза-шах приказал военным устраивать матчи даже в провинции, где до этого никогда не видели европейской обуви. «К середине 1920-х годов, — пишет историк Хушан Шехаби, — футбол стал символом модернизации, и его начали пропагандировать на высшем государственном уровне».

Как Реза-шах своим возвышением, так и иранский футбол своим развитием был обязан англичанам. Представители элиты страны учились играть в миссионерских школах, учрежденных иностранцами. А простые иранцы учились играть, наблюдая за игрой служащих Англо-Персидской нефтяной компании. Идея модернизации в целом и развития футбола в частности явилась шоком для исламского общества. Хотя Реза-шах держал клерикалов в узде, они оказывали ему скрытое сопротивление. В деревнях муллы призывали забрасывать футболистов камнями.

Иранцы, как и англичане, играли в трусах, а это противоречило законам шариата, предписывающим мужчине прикрывать ноги до колен.

Но старые традиции не могли устоять перед натиском реформаторов, опиравшихся на мощь государства. Власти отбирали у мечетей земли и устраивали на них футбольные поля. Со временем энтузиазм в отношении футбола на государственном уровне только возрастал. Если Реза-шах приобщал Иран к этой игре главным образом из политических соображений, то его сын был ее страстным поклонником. Кронпринц Мохаммад Реза Пехлеви играл в футбол в Rosey School в Швейцарии. Вернувшись домой в 1936 году, он стал нападающим в команде офицерской школы, в которой учился. Когда в 1941 году англичане вынудили Резу-шаха, имевшего глупость спеться с нацистами, отречься в пользу сына, на престол взошел самый большой фанатик футбола в мире.

Хотя и европейский, и азиатский театры военных действий находились вдалеке от Ирана, процесс модернизации страны сильно затормозился из-за Второй мировой войны. Экономика страны пришла в упадок, она по-прежнему находилась под иностранным влиянием — сохранявшимся английским и усиливавшимся американским. В 1953 году в результате организованного ЦРУ государственного переворота был свергнут избранный демократическим путем премьер-министр Мохаммад Моссадык. В городах все громче заявляли о себе интеллигенты-социалисты и клерикалы-традиционалисты. В начале 1950-х годов иранский футбол, как и вся страна, оказался в плачевном состоянии. Несмотря на тяжелый груз важных государственных дел, молодой шах, как истинный поклонник футбола, все силы бросил на создание великой национальной команды, вкладывая в нее большие средства.

Во второе десятилетие правления Резы Пехлеви его труды начали приносить плоды. В соответствии с программой быстрого экономического роста и модернизации в города, где строились новые промышленные предприятия, хлынули миллионы переселенцев из провинции. У них, привыкших чуть ли не круглосуточно и без выходных работать в поле, появилось свободное время и футбол. Те, кто не мог достать билет на стадион, смотрели матчи по телевизору — в конце 1960-х годов телевидение получило широкое распространение. Но популярность спорта в Иране в значительной мере зиждется на одном-единственном матче против Израиля накануне Шестидневной войны 1967 года. В отличие от других мусульманских стран у Ирана были хорошие отношения с еврейским государством, сохранившиеся несмотря на катаклизмы конца 1960-х годов. (Израиль часто добивался дипломатических успехов, заключая союзы с неарабскими государствами на периферии мусульманского мира.) Поэтому Иран не присоединился к другим мусульманским странам, отказавшимся выпускать своих спортсменов на одно поле с израильтянами.

Тот самый памятный матч был четвертьфинальной встречей Кубка Азии. Хотя шах поддерживал отношения с Израилем, далеко не все подданные разделяли его симпатии. Во время того же самого чемпионата, когда Израиль встречался с Гонконгом, иранцы забросали еврейских болельщиков пустыми бутылками. Хушан Шехаби пишет, что встреча с Израилем проходила в ужасной атмосфере. Болельщики выпускали воздушные шары, покрытые изображениями свастики. Они скандировали: «Второй мяч в сетке ворот, Моше Даян задницу рвет».

Чем руководствовался шах, согласившись на проведение этого матча? Многие иранцы считают, что он тем самым хотел приглушить антиизраильские настроения. Другие утверждают, будто израильтяне специально проиграли матч со счетом 1:2, чтобы сделать подарок своему другу шаху. Каковы бы ни были мотивы шаха, победа Ирана приобрела легендарное значение. Ей посвящали песни. Игроки стали национальными героями, чьи проходы и передачи воспроизводились мальчишками в тысячах дворовых матчей.

Если шахский режим и хотел использовать матч против Израиля в целях укрепления своих позиций, в гораздо большей степени он способствовал укреплению позиций футбола. Семидесятые годы отмечены самым настоящим бумом этой игры в Иране. Начало развиваться соперничество между клубами. Некоторые члены царской семьи открыто болели за «Тадж» («Корона»), а жена шаха поддерживала главного соперника «Таджа» — «Персеполь». Оппоненты режима из лагеря исламистов не преминули воспользоваться этим и сделали увлечение шахской семьи футболом мишенью своей критики. Они часто выступали с шумными протестами на стадионах, пытаясь срывать матчи.

У шахского режима было много недостатков, и он жестоко обращался с противниками. Но главная ошибка Резы Пехлеви заключалась в том, что в своем стремлении сделать страну урбанизированной и индустриальной он осуществлял программу модернизации слишком быстрыми темпами и с помощью слишком жестких мер, не считаясь с вековыми традициями. Когда в 1979 году революционеры-исламисты свергли его с престола, они в первую очередь постарались уничтожить спортивный символ этой модернизации и превратили футбольное поле Тегеранского университета, конфискованное в свое время Резой-шахом у мечети, в площадку для пятничной молитвы, национализировали футбольные клубы, переименовали «Тадж» в «Истикляль» («Независимость»), а «Персеполь» — в «Пирузи» («Победа»). В газетных статьях и памфлетах пуритане-аскеты давали ясно понять, что считают игру в футбол низменным занятием. Вот типичное высказывание подобного рода: «Не лучше ли, если вместо кривляния на манер англичан и американцев, «блещущих» на международных аренах, игроки будут блистать в компании братьев по джихаду в наших деревнях, где отсутствуют элементарные удобства? Были ли решены все наши политические, экономические и культурные проблемы после того, как мы обратились к спорту?»

IV

Исламскому режиму удалось в короткие сроки фактически уничтожить иранскую поп-культуру. Обструкции подверглись эстрадные певцы и певицы, были запрещены фильмы с самыми невинными любовными сценами. Но когда дело дошло до футбола, новое правительство столкнулось с открытым сопротивлением народа. Очень быстро муллы поняли, что искоренять футбол невыгодно, и решили использовать его в своих целях. Одно время агенты режима просачивались в ряды болельщиков и старались организовать скандирование лозунгов, славящих Аллаха. На щитах вокруг футбольных полей вместо рекламы компаний Toshiba и Coca-Cola появились призывы «Долой США» и «Израиль должен быть уничтожен».

Скорее всего, власти вряд ли всерьез рассчитывали на то, что эти политические послания проникнут в сердца завороженных игрой болельщиков. В самом деле, толпы на трибунах стадионов не желали славить Аллаха и высмеивали тех, кто пытался заставить их делать это. Недвусмысленный сигнал о необходимости отделения спорта от религии был в конце концов услышан наверху. Правительство перестало внедрять агитпроп в сферу футбола. Оно начало проводить более реалистичную политику, ограничивая сопутствующие игре неисламские влияния, и весьма преуспело в этом. Телевизионная трансляция некоторых матчей шла с небольшой задержкой, чтобы у цензоров было время вырезать непристойные выкрики или политические лозунги, которые можно было бы расслышать по телевизору. При трансляции других матчей производимый болельщиками шум приглушался с помощью средств электроники до едва различимого звукового фона. Во время чемпионата мира 1998 года иранские руководители очень боялись выступлений политэмигрантов, особенно близкой к марксизму группы «Народные муджахеддины», члены которой приходили на французские стадионы с плакатами и заготовленными песенками. Иранское телевидение не показало ни одной реальной картинки с публикой. Вместо этого были вмонтированы не слишком убедительные кадры, на которых болельщики сидели на трибунах в теплых зимних пальто. Малоподходящая одежда для июня во Франции!

Так чем же так страшен футбол для исламского режима? В фильме режиссера Аббаса Кьяростами «Жизнь продолжается» есть такая комическая сценка: мужчины накануне сильного землетрясения пытаются отрегулировать телевизионную антенну, чтобы посмотреть матч между сборными Австрии и Шотландии. Следует отметить, что эти две страны не принадлежат к числу грандов мирового футбола. Но это не имеет значения. Международный футбол служит для иранцев средством связи с прогрессивным капиталистическим неисламским Западом. Смотря матчи чемпионата мира, они не могут не видеть рекламы PlayStation, Doritos и Nike — атрибуты образа жизни, который им недоступен. Консерваторы прекрасно осознают это и стараются не допустить, чтобы западная реклама попадалась на глаза их соотечественникам. Редакторы старательно вымарывают рекламные надписи на футболках, на фотографиях в газетах и журналах.

Но они не могут вымарать самих игроков. Любая фотография Дэвида Бэкхема с его разнообразными прическами — от могаука до конского хвоста — несет в себе идею свободы. Иранские футболисты усвоили это в полной мере. Практически все игроки национальной сборной не носят бороды и тщательно расчесывают волосы. Это кумиры публики, и многие из них уехали играть в Германию, Англию, Сингапур и другие оплоты глобальной экономики. Они являют собой полную противоположность идеалу благочестивого иранского мужчины, воспеваемому клерикалами в священном городе Кум.

Во время президентских выборов 1997 года прогрессивные силы страны возлагали большие надежды на кандидата Мохаммада Хатами, либерального религиозного деятеля. В своих сочинениях он отстаивал совместимость ислама и либерализма. Сторонники Хатами мечтали вслух о том, что его избрание станет началом новой эры демократии, гражданского общества, свободы слова, женских прав. Тем не менее они не питали особых иллюзий. Их кандидат явно уступал в предвыборной гонке своему основному оппоненту. Али Акбар Натек-Нури, тоже религиозный деятель, баллотировался на пост президента с благословения главного муллы страны аятоллы Хаменеи и представлял консервативные круги иранского истеблишмента. В Иране клерикалы могут почти беспрепятственно добиваться своих целей с помощью военизированных формирований.

Предвыборная программа Хатами была гораздо либеральнее программы его соперника. Однако иранскую политическую сцену едва ли можно назвать местом, где свободно обмениваются идеями. Здесь нельзя прямо высказывать определенные мысли. Их нужно камуфлировать подтекстом и украшать символами.

Среди традиционных иранских спортивных игр самая древняя и почитаемая — «зурханех» («дом силы»). Точнее, это не спортивная игра, а гимнастический зал, где выполняются упражнения, демонстрирующие грубую физическую силу: поднимаются тяжести и устраиваются единоборства. Ритуал «зурханех» разработан очень тщательно. Прежде всего возносится хвала семье пророка. Консерваторы придают «зурханех» важное значение в силу его мусульманских корней. Они уделяют ему большое внимание в своих газетах, почти полностью игнорируя футбол.

Во время предвыборной кампании Натек-Нури много общался с известными борцами и всячески демонстрировал любовь к спорту. Он невольно создавал идеальный фон для Хатами. Тому не пришлось много говорить о демократии или Западе, чтобы завоевать симпатии жаждавших реформ иранцев, — достаточно было почаще появляться на футбольном стадионе. Хатами окружил себя знаменитыми игроками, призывавшими голосовать за него. Оценить в полной мере эффект подобной стратегии невозможно, но ее логика достаточно ясна. Взгляды молодых иранцев устремлены на Запад, символом которого для них является футбол. Приверженность футболу должна была в их глазах свидетельствовать о приверженности демократии. В конце концов, к немалому удивлению общественности, Хатами победил на выборах.

Стать президентом еще не означает оправдать надежды сторонников. К сожалению, Хатами не смог воплотить в жизнь мечты молодых, светски мыслящих иранцев, потому что он никогда не был тем человеком, за которого они его принимали.

Он — интеллектуал, не обладающий мужеством и достаточной властью, для того чтобы бросить вызов правящим клерикалам. Более того, он сам клерикал.

За последние три года недовольство президентом время от времени прорывалось наружу. Как всегда, власти делали попытки предотвратить подобные всплески с помощью символических жестов. После одного из важнейших отборочных матчей чемпионата мира 2002 года за государственный счет был испечен гигантский торт из 12 000 яиц. Его провезли в рефрижераторе через весь Тегеран. Но этого оказалось недостаточно, для того чтобы вернуть доверие молодежи. Она начала искать альтернативу как муллам-традиционалистам, так и муллам-реформаторам вроде Хатами. Пока еще эта альтернатива не обрела четкие формы, но направление в общих чертах уже определено. Молодые люди испытывают ностальгию по шахской эпохе, хотя знают о ней только по рассказам. Они обмениваются записями поп-звезд, сохранившимися от прежних времен, носят галстуки, найденные в родительских гардеробах, а с трибун стадионов выкрикивают имя сына шаха.

Какую пользу может извлечь Запад из «футбольной революции»? По всей видимости, она представляет собой вызов, который глобализация бросает исламу. Но футбол процветает во многих мусульманских странах, не противодействуя радикализму. «Хезболла» спонсирует футбольную команду в Ливане и приобретает права на трансляцию матчей чемпионатов Азии по своей радиосети. Государства Персидского залива, где распространен ваххабизм, приглашают в свои клубы западных звезд, находящихся на излете карьеры. Там сооружаются роскошные стадионы из мрамора и золота, подобные грандиозному Международному стадиону в Эр-Рияде, построенному королем Фатхом.

Особенность «футбольной революции» заключается в том, что она взяла на вооружение национализм и обратила его против государства. Иранцы преданы исламу столь же сильно, как и Ирану, — и это не всегда было одно и то же. Недавняя история светского национализма, возможно, не самая лучшая альтернатива, но другой сегодня просто нет.

Глава 10

Как футбол объясняет американские культурные войны

I

Моя футбольная карьера началась в 1982 году в восьмилетнем возрасте. Тогда европейский футбол в США еще не обрел нынешнюю, хорошо развитую инфраструктуру. У наших команд не было названий, и нас различали по цвету футболок. «Вперед, коричневые!» — кричал нам тренер, бородатый немец Гюнтер, добавляя к этому выражения, с трудом поддающиеся переводу на английский язык. Призывая меня остановить мяч верхней частью туловища, он орал: «Грудями его держи, Фрэнки!»

То, что я стал футболистом, противоречило законам спортивной наследственности. Отцы всегда завещали свои спортивные привязанности сыновьям. Мой отец, как большинство мужчин его поколения, был страстным поклонником бейсбола. Почему он не передал мне любовь к этой игре? Все дело в эпохе и в социальном положении моих родителей. Они были детьми 1960-х годов, а жили мы на северо-западе Вашингтона, округ Колумбия, в районе, населяемом яппи. Почти все они были юристами с дипломами «Лиги плюща»22, агрессивными либеральными политиками и чрезвычайно заботливыми родителями. В нашем окружении было модно приобщать своих детей к европейскому футболу. По понедельникам мы разгуливали по школе в одинаковых белых трусах с логотипом нашей лиги — Montgomery Soccer Inc.

Модному поветрию следовать было нелегко. Когда мой отец играл в бейсбол, до ближайшей площадки ему нужно было пройти всего три квартала. С футболом дело обстояло иначе. В ту раннюю пору бума молодежного футбола в Вашингтоне не было собственной лиги. Раз в неделю родители сажали меня в наш серебристый «хонда аккорд» и везли 40 минут вглубь Мэриленда. Эти поездки занимали так много времени еще и потому, что родители плохо знали этот район и отнюдь не горели желанием узнать его получше.

Как я выяснил позже, они жертвовали своим свободным временем, поскольку верили, что футбол поможет мне решить мои проблемы. В детстве я страдал застенчивостью в патологической форме. Как мне потом сказали, она выходила за рамки обычной детской робости. Я держался особняком и только слушал разговоры других ребят, никогда не принимая в них участия. Родители надеялись, что с помощью футбола я смогу преодолеть врожденные комплексы.

Их вера в то, что футбол способствует избавлению от застенчивости, вовсе не была безумной фантазией. Среди родителей-яппи 1960-х годов бытовало мнение, что привлекательность этой игры заключается в ее принципиальном отличии от других популярных видов спорта. У них вызывала ужас мысль о том, что их дети будут заниматься американским футболом, основанным на насилии. Они не хотели, чтобы их драгоценные чада приобщались к жестокости, не говоря уже о страхе перед физическими увечьями. В бейсболе, где каждый игрок должен в течение матча четыре или пять раз отбивать удар в центре площадки, возникает слишком много стрессовых ситуаций, способствующих снижению самооценки. Баскетбол, вплоть до появления Ларри Берда, нес на себе печать гетто.

Европейский футбол являл собой нечто совершенно иное. В США это был новый вид спорта, на который сделало ставку целое поколение родителей. Очень скоро футбол стал для родителей-яппи воплощением фундаментальных принципов воспитания детей — в духе «Улицы Сезам» и идей доктора Бенджамена Спока. В отличие от других спортивных игр он укрепляет веру в себя, обеспечивает здоровое соперничество и преподносит уроки жизни. Дик Уилсон, исполнительный директор Американской молодежной футбольной организации с начала 1970-х годов, говорил: «Мы счастливы предоставить ребенку возможность погрузиться в менее конкурентную и ориентированную на победу атмосферу… Мы следим за тем, чтобы команды были сбалансированы, и каждый сезон меняем их состав. Это делается для того, чтобы взрослые не могли навязывать им идею победы любой ценой».

Это была типичная для поколения постшестидесятников теория воспитания, в духе контркультуры и концепции Теодора Адорно, согласно которой в семьях, где царят строгие нравы и нет места эмоциям, вырастают авторитарные, нетерпимые дети. Тем не менее стиль воспитания 1960-х годов предусматривал не так уж много свободы. Подобно движению потребителей 1960-х годов, благодаря которому американские автомобили стали снабжаться защитными ремнями и надувными подушками, футбольное движение было призвано создать свод правил, защищающих физическое и душевное здоровье ребенка. Лиги вроде той, в которой играл я, вручали каждому игроку призы «за участие» независимо от количества выигранных матчей. В других лигах вообще отказались от ведения счета забитым голам. Если в большинстве стран мира приветствуется, когда дети «чеканят» мяч головой, поскольку это важный элемент игры, родители американских юных футболистов опасались, что это может повредить мозгу. Из этого опасения выросла целая индустрия защитных шлемов, похожих на боксерские шлемы для спарринга. Хотя никаких медицинских доказательств такой угрозы нет, некоторые молодежные лиги вообще запретили своим футболистам играть головой.

Здесь кроется фундаментальное отличие молодежного футбола в США от молодежного футбола в остальном мире. Во всех других странах социология футбола приблизительно одна и та же: это удел рабочего класса. Конечно, этой игрой могут интересоваться аристократы, вроде Джанни Аньелли, и она способна увлекать всех, независимо от социального положения, как в Каталонии. Но такие случаи редки. США — это совсем особый случай. Здесь, если не считать иммигрантов из Латинской Америки, футболом больше всего увлекаются представители высших слоев общества, а рабочему классу он совершенно неинтересен. Исследования, проводимые производителями спортивных товаров, неизменно свидетельствуют о том, что среди играющих в футбол детей преобладают выходцы из среднего и высшего классов. Половина увлекающихся футболом американцев происходят из семей с годовыми доходами свыше 50 000 долларов, то есть из верхнего среднего класса и выше.

В послевоенной американской политике никогда не любили представителей элит, но тех из них, кто приобщился к европейскому футболу, не любили особенно. Дело в том, что они учились в колледжах в 1960–1970-х годах, когда контркультура стала противопоставлять себя конформизму традиционной Америки. Пропагандируя радикальные политические взгляды, эта группа сохранила верность некоторым из своих старых идеалов, в том числе космополитизму и недоверию к средней Америке. Увлекшись футболом, они продемонстрировали пренебрежение к традиционным американским видам спорта, чем навлекли на себя и на свою любимую игру еще большее презрение.

Ученые мужи долго пытались сформулировать сущность культурного размежевания в США. В 1980-х годах они говорили о «культурной войне» — дискуссии об учебниках, абортах, молитве в школе и финансировании искусств. Эту войну вели консервативные поборники традиций и морали против либеральных сторонников прогресса и плюрализма. Недавно эта ситуация была определена как раскол между «красной и синей Америками». Этими цветами обозначают избирательские предпочтения на карте президентских выборов. Другое объяснение следует искать на кафедрах политологии и в редакциях национальных газет. Страна разделилась на регионы, где приняли европейский футбол и где его отвергли. И это говорит о том, что мы недооцениваем глобализацию как источник американского культурного размежевания.

II

В других странах, куда футбол пришел сравнительно недавно, например в Индии и Австралии, к нему относятся довольно безразлично. Но США, наверное, единственное место, где значительная часть населения активно ненавидит эту игру и даже устраивает кампании против нее. Представители этого антифутбольного лобби полагают, выражаясь словами корреспондента «USA Today» Тома Уэйра, что «ненависть к европейскому футболу — это более типичная американская черта, чем любовь к яблочному пирогу, езда на пикапе или субботний вечер перед телевизором, по которому идет трансляция соревнований по сёрфингу». Хотя Уэйр явно преувеличивает распространенность подобных настроений, футболоненавистники обладают немалым влиянием в обществе. Проводники этого влияния — именитые спортивные обозреватели и комментаторы, нападающие на игру в своих колонках, особенно во время чемпионатов мира.

Не только ученые мужи, но и люди, облеченные реальной властью, уверены в том, что европейский футбол угрожает американскому образу жизни. Так считает бывший защитник команды «Буффало Биллз» Джек Кемп, один из наиболее влиятельных консерваторов 1980-х годов, имя которого произносили так же почтительно, как и имя президента. В 1986 году он выступил в Конгрессе против подачи заявки на проведение очередного чемпионата мира в США. Кемп заявил: «Я думаю, это имеет важное значение для тех молодых ребят, которые надеются когда-нибудь играть в настоящий футбол, где можно бросать мяч, бить по нему ногой, бежать с ним, брать его в руки. Нужно проводить различие: американский футбол символизирует демократию и капитализм, а европейский — социализм».

Любители европейского футбола обычно обвиняют подобных критиков в ксенофобии и называют их реакционерами, исполненными чувства культурного превосходства, спортивным крылом консервативного движения Пэта Бьюкенена «Америка превыше всего». Одно время я сам придерживался этого мнения. Однако мне довелось встретиться со многими консерваторами, категорически не соглашавшимися с Кемпом и считавшими, что политику нельзя связывать с футболом. Общался я и с либералами, критиковавшими футбол. Они пишут для таких изданий, как «Village Voice», и вряд ли могут быть отнесены к лагерю троглодитов американской политики. Итак, если ненависть к футболу не имеет ничего общего с политикой, почему многие американцы ощущают угрозу со стороны прекрасной игры?

Несколько лет я собирал досье на представителей этого антифутбольного лобби. Больше всего материала у меня накопилось на чрезвычайно популярного радиоведущего Джима Роума. Он появился в национальном радиоэфире в середине 1990-х годов и привлек большую аудиторию за счет подчеркнутого пренебрежения общественными нормами. Роум создал собственную субкультуру, находящую отклик у широких слоев американских мужчин. Их объединяет общий жаргон, включающий уличные выражения афроамериканцев — сленг в духе Уолтера Уинчела, который Роум называет «смэк» («чмоканье»). Важная черта этой субкультуры — высмеивание всех, кто к ней не принадлежит. Роум может грубо оборвать звонящего, если тот не следует его образцам, неправильно употребляет «смэк» или пытается выступать с критикой. Этой брани отводится значительная доля его эфира. Говорит он на самые разные темы: хиропрактика, дешевые рыбные рестораны и, разумеется, футбол.

Чемпионат мира, сообщения о бесчинствах футбольных хулиганов — все это дает ему повод разразиться гневной тирадой. «Мой сын не играет в европейский футбол. Я скорее куплю ему коньки и костюм в блестках, чем футбольный мяч. Футбол — это не спорт, мой сын никогда не будет ни смотреть его по телевизору, ни играть в него». В минуты откровенности он признает свою нелогичность. «Если это невероятная глупость и футбол имеет к этому какое-то отношение, значит, футбол и есть главная причина этой глупости», — сказал Роум в одном выступлении, в котором он обрушился с нападками на производителя спортивных товаров Umbro за выпуск одежды под маркой «Zyklon», поскольку это название отравляющего газа, применявшегося в Освенциме. (По этой логике из английского языка надо бы выбросить слова «концентрация» и «лагерь», так как они напоминают о холокосте.) Очень часто Роум приводит весьма сомнительные аргументы. Рассуждая о том, что африканские футбольные команды пользуются услугами колдунов, он заявил: «Можете добавить это к списку причин моей ненависти к футболу».

Создается впечатление, будто Роум гордится своими невежеством и глупостью, что полностью соответствует роли его персонажа. На эти аргументы можно было бы не обращать внимания, если бы речь шла всего лишь о каком-то безумце. Но до уровня Роума зачастую опускаются куда более зрелые умы. Публицист Барра выделяется среди своих коллег тем, что его аргументы всегда чрезвычайно остроумны и тщательно выверены. Но когда дело касается футбола, его просто не узнать. Один из его перлов: «Хорошо, пусть футбол — самая «популярная» игра в мире, а рис — самая «популярная» еда в мире. Ну и что из этого? Может быть, другие страны не могут позволить себе лиги американского футбола, баскетбола и бейсбола. Может быть, если бы у них была такая возможность, они любили бы эти виды спорта больше, чем футбол».

В отличие от Роума, Барра осознает, почему футбол вызывает у него такое раздражение. Это связано с его нелюбовью к яппи, пропагандирующим эту игру. Он говорит: «Американцы — полные болваны во всем, что имеет европейский лейбл. Даже те, кто до сих сопротивлялся модному поветрию, теперь отправляют своих детей в футбольные клубы». Более того, он опасается, что энтузиасты футбола хотят, чтобы США «присоединились к программе остального мира».

Как дает понять Барра, антифутбольное лобби боится того же, что и Эурико Миранда и Алан Гаррисон, — глобализации. Следует отметить, что Барра и Роум — поклонники бейсбола. У динамичной американской культуры не так уж много собственных традиций, передаваемых из поколения в поколение. Бейсбол — одна из них. Потому-то эта игра и вызывает такую ностальгию у киногероев, сыгранных Кевином Костнером, и персонажей книг Стивена Джея Гоулда.

Однако нужно признать: в эру глобализации бейсбол оказался в проигрыше. В отличие от баскетбола и американского футбола, он даже не попытался пробиться на глобальный рынок. А глобальный рынок не проявил к нему интереса. Он быстро сдает свои позиции. По данным Ассоциации производителей спортивных товаров, с 1987 по 2000 год число тинейджеров, играющих в бейсбол, сократилось на 47 %. За тот же период молодежный европейский футбол получил заметное развитие. К 2002 году в него играли на 1,3 миллиона ребят больше, чем в Малой лиге. В демографическом плане бейсбол стал более белым. Он не вызывает интереса у афроамериканцев, а из латиноамериканцев в него играют лишь те, кто был знаком с ним в детстве на Карибских островах. Рейтинги Нильсена показывают, что в последние годы матчи Мировой серии больше не привлекают такого же числа зрителей, как вечерние матчи Национальной футбольной лиги по понедельникам.

Неудивительно, что среди американцев такое размежевание произошло на почве футбола. Глобализация лежит в подтексте американского культурного раскола. Это не означает, что американцы сознательно разделились по признаку отношения к глобализации. Но после 11 сентября разгорелись дебаты по поводу внешней политики, и американское общество раскололось на два лагеря. Приверженцы принципов глобализации, пропагандируемых европейскими политиками, считают, что национальные правительства должны считаться с такими организациями, как ООН и ВТО. Эти американцы — как правило, противники войны в Ираке — исповедуют те же культурные ценности, что и европейцы, считая себя частью космополитической культуры, для которой не существует национальных границ. Они — сторонники секуляризации и терпимости к гомосексуализму и легким наркотикам.

Другие верят в «американскую исключительность», полагая, что в силу своей истории и своеобразной формы правления Америка призвана играть уникальную роль в мире и что она не должна подчиняться международным законам и организациям. Они осуждают европейцев за распущенность нравов и обеспокоены угрозой светской терпимости для американской культуры. По их мнению, в результате проникновения релятивизма в американский образ жизни в стране подрываются моральные устои и она утрачивает способность порицать зло. Футбол сам по себе не является злом, но он символизирует отказ Америки от своих традиций и «присоединение к программе остального мира».

Есть много консерваторов, которые ненавидят релятивизм и при этом обожают европейский футбол. Но то, что он стал своего рода критерием в этой культурной войне, отнюдь не случайность.

III

Хотелось бы, чтобы американские любители европейского футбола оказались невинными жертвами в этих культурных войнах. Но я достаточно пообщался с ними и знаю, что они очень часто сами навлекают на себя гнев оппонентов. Это закоренелые снобы. Они не заботятся, каково придется их ='f2оварищам из-за необдуманно произнесенных ими слов. Каждый из них уверен, что другие любители ничего не смыслят в игре. Футбол они любят точно так же, как импортный козий сыр. Им неведома подлинная страсть, опаляющая души болельщиков из рабочей среды.

Но не все так плохо. Можно привести и другие примеры. Весной 2001 года сборная США встречалась в отборочном матче чемпионата мира с командой Гондураса на стадионе Роберта Фрэнсиса Кеннеди в Вашингтоне. Эта важная игра собрала полные трибуны. Болельщики были одеты в футболки своих сборных. Железобетонные конструкции так и ходили ходуном от их буйства. В стране с менее строгими строительными стандартами стадион вполне мог бы обрушиться в результате подобного энтузиазма зрителей. По полю бегали служащие, собирая разбросанные туфли. Болельщики снимали их с себя и бросали во вратаря команды-соперника — отдавая дань безумию Глазго и страсти Барселоны. Они безжалостно освистывали и всячески поносили судью на линии — совсем как на матче английской сборной.

Тем не менее между домашними играми в Лондоне и Вашингтоне существует важное различие. Все английские болельщики болели бы за Англию, тогда как в Вашингтоне добрая половина стадиона была одета в сине-белые футболки сборной Гондураса, и именно эта половина громче всех кричала и швырялась туфлями. Участие американцев в финальной части чемпионата мира зависело от этой игры. Но оказавшись в тот день на вашингтонском стадионе, можно было подумать, что это Тегусигальпа.

Путешествуя по Европе, я много наслушался о «гипернационализме» американцев. Но есть ли в мире другая страна, где с такой терпимостью восприняли бы враждебность по отношению к национальной сборной в ее же столице? В Англии, Франции или Италии это наверняка кончилось бы массовым побоищем.

Американские любители футбола совсем не таковы, какими можно было бы вообразить болельщиков супердержавы. «Washington Post» опубликовала призыв Национальной футбольной федерации прийти на стадион в красных футболках в знак поддержки — и чтобы отличаться от гондурасских болельщиков. Но у большинства американских болельщиков не было футболок сборной США, и они не потрудились посетить магазины спортивных товаров, чтобы приобрести их. Но зато у них были красные футболки «Арсенала», «Манчестер Юнайтед» и «Аякса» или, как в моем случае, «Барселоны», вывезенные из поездок в Европу. Проявляя патриотизм, мы одновременно демонстрировали чисто европейский космополитизм.

Я вспомнил эту сцену, потому что многие критики глобализации изображают Америку в виде сказочного злодея. По их мнению, США силой запихивают в глотку остальному миру Nike, Coca-Cola и «Спасателей Малибу», разрушая древние культуры ради имперского господства и прибыли. Но эта версия явно грешит против истины: многонациональные корпорации именно многонациональны, они не представляют американские интересы или американскую культуру. Изменяя вкусы и экономику других стран, они точно так же изменяют вкусы и экономику Соединенных Штатов. Взять хотя бы проводимые у нас кампании Nike и Budweiser, рекламирующие футбол. Ни в одной другой стране не происходит такого свободного притока капитала и рабочей силы и таких стремительных изменений из-за иммиграции, оказывающих постоянное давление на национальную идентичность. Короче говоря, Америка, может, и исключение, но у нее нет исключительного иммунитета к глобализации. Мы в том же положении, что и все остальные.

Источники

О связи между сербскими футбольными хулиганами и Бал канскими войнами написано не так уж много. Насколько мне известно, эту тему освещал только антрополог Иван Колович. Его труд можно найти в переводе — «Politics of Identity in Serbia: Essays in Political Anthropology» (New York: New York University Press, 2002). Колович пользовался не слишком надежными источниками — дешевыми романами, телевизионными интервью, спортивными газетами, — но ему удалось сделать очень глубокие и интересные выводы. В отличие от многих культурологов, он прекрасно понимает реальность, а не только закосневшую теорию.

Главой о Глазго я во многом обязан Биллу Мюррею, австралийскому ученому, написавшему две чрезвычайно интересные книги о соперничестве между клубами «Селтик» и «Рэйнджерс»: «The Old Firm: Sectarianism, Sport and Society in Scotland» (Edinburgh: John Donald, 1984) и «The Old Firm in the New Age: Celtic and Rangers Since the Souness Revolution» (Edinburgh: Mainstream Publishing, 1998). Некоторые истории в этой главе почерпнуты из книги Стюарта Косгроува «Hampden Babylon» (Edinburgh: Canongate Books, 1991). T.M. Дивайн издал сборник эссе о религиозном разобщении в шотландском обществе под названием «Scotland's Shame?» (Edinburgh: Mainstream, 2000).

К сожалению, очень мало написано о возрождении еврейского футбола. По этой тематике имеются книга Джона Бунцля «Hoppauf Hakoah: Jiidischer Sport in Osterreich von den Anfangen bis in die Gegenwart» (Vienna: Janus, 1987) и каталог экспозиции Венского еврейского музея «Hakoah: Ein Jiidischer Sportverein in Wien, 1909–1995» (Vienna: Der Apfel, 1995). Кроме того, существует очень важная книга Отто Бара, написанная к пятидесятилетнему юбилею клуба «Хакоах», — «50 Jahre Hakoah» (Tel Aviv: Verlagskomitee Hakoah Tel Aviv, 1959). Венгерский футбол удостоился несколько большего внимания. Историк, культуролог и болельщик клуба «МТК» Тамаш Краус написал великолепное эссе об этническом наследии своего любимого клуба. Его можно найти на сайте http://eszmelet.tripod.com/angoll/krauszangl.html. Миклош Хадаш и Виктор Каради также опубликовали историю еврейства «МТК», помещенную на сайте http://www.replika.c3.hu/ 1718/hadas.htm. Книга Дэвида Уиннера «Brilliant Orange: The Neurotic Genius of Dutch Football» (London: Bloomsbury, 2000) — одна из лучших о спорте. Особенно я рекомендую прочесть в ней главу, посвященную клубу «Аякс» и евреям. Более подробно эта тема освещена в книге Саймона Купера «Ajax, The Dutch, The War: Football in Europe During the Second World War» (London: Orion, 2003). И наконец, о Максе Нордау написано очень много, но я в основном пользовался книгой Майкла Станиславски «Zionism and the Fin de Siecle: Cosmopolitanism and Nationalism from Nordau to Jabotinsky» (Berkeley: University of California Press, 2001).

Главы из рукописи Алана Гаррисона выложены на сайте http://www.chelsea-desktop-wallpaper.co.uk/. За информацией о последних изменениях в английском футболе я обратился к книге Дэвида Конна «The Football Business» (Edinburgh: Mainstream, 1997).

В книге «Futebol, the Brasilian Way» (London: Bloomsbury, 2002) Алекса Беллоса описывается коррупция в бразильском футболе. Я также активно пользовался книгой «Pele: His Life and Times» (London: Robson Books, 2000). Значительную часть своих знаний о бразильской истории я почерпнул из «The Brazilians» (Reading, Massachusetts: Perseus Books, 1995) Джозефа А.Пейджа и «Braziname = "note" The Once and Future Country» (New York: St. Martin's Press, 1997) Маршалла Икина.

«The Dark Heart of Italy: Travels through Time and Space Across Italy» (London: Faber and Faber, 2003) Тобиаса Джонса содержит прекрасную главу об итальянском футболе. Лучшее, на мой взгляд, сочинение об итальянской политике — это книга Патрика Маккарти «The Crisis of the Italian State: From the Origins of the Cold War to the Fall of Berlusconi» (New York: St. Martin's Press, 1995).

В «Вагса: A People's Passion» (London: Bloomsbury, 1998) Джимми Бернса великолепно описывается история моего любимого клуба. Книга Фила Болла «Morbo: The Story of Spanish Football» (London: WSC Books, 2001) тоже оказалась полезным источником.

Информацией об иранском футболе я обязан Хушану Шехаби. Он позволил мне ознакомиться с сигнальным экземпляром своего эссе «The Politics of Football in Iran». Я также опирался на его эссе «The Juggernaut of Globalization: Sport and Modernization in Iran», опубликованное в «The International Journal of the History of Sport», v. 19. Эссе Кристиана Бромберже «Troisieme mi-temps pour le Football Iranien» можно найти на сайте http:// www.mondediplomatique.fr/1998/04/BROMBERGER/10280.

И наконец, я хочу выразить благодарность Питерджону Крессуэллу и Симону Эвансу за путеводитель «The Rough Guide's European Footbalname = "note" A Fan's Handbook» (London: Penguin Books, 1999). Я пользовался им во время путешествий по Европе. К сожалению, многие его страницы отклеились от переплета, и их унес венский ветерок. Источником вдохновения для меня также послужила книга Саймона Купера «Football Against the Enemy» (London: Orion, 1994).