— Посмотри, еще одна упала, а я опять не успела загадать свое желание.

Воздух, пропитанный ароматами моря и цветов, волновал и будоражил своей сказочностью, да ведь это и была сказка, сказка о влюбленном волшебнике.

— Какое желание? — говорил волшебник, вглядываясь в лицо своей любимой. — Загадывай! Я все исполню. Ты же знаешь, я все могу. Скажи только, чего ты хочешь? Для тебя я все сделаю. Для тебя могу быть сильным, могу быть слабым, могу стать самым красивым и могу превратиться в урода, в чудовище. Я могу разрушить весь этот мир и могу наполнить его до краев самым сладким счастьем. Чего ты хочешь? Бессмертия? Вечной юности? Скажи! Исполню все твои капризы!

— Глупый! — сказала женщина, которую он любил, — одного ты не можешь. Ты не можешь сделать так, чтобы я тебя полюбила.

Это была правда. Он мог все, но не мог заставить ее полюбить себя. Перед теми, кого мы любим, мы бессильны. Перед любовью даже боги теряются. И волшебник знал об этом.

— Да. Это верно, — сказал он. — Ты меня не любишь. А когда не любишь, к чему чудеса?.. Значит, все напрасно? И даже, если мир будет полон счастьем до краев, мне не захлебнуться в нем, я даже вкуса его не узнаю. Но хоть что-нибудь я могу для тебя сделать? Может, звезду с неба достать? Или пару созвездий? Посмотри, ведь их там так много, даже если и пропадет десяток, астрономы ничего не заметят. Да и какое мне дело до астрономов, если я хочу сделать тебе небольшой подарок. Могу я подарить тебе несколько звезд на память?

— Зачем? — улыбнулась женщина. — Не стоит. Глупости все это. Сказки. — Она взяла волшебника за руки и ласково посмотрела ему в глаза. — Ну, не сердись, сердцу ведь не прикажешь. Когда мне будет что-нибудь нужно, я попрошу тебя, ведь мы останемся друзьями, правда?

— Правда, — вздохнул волшебник.

И они молча пошли навстречу тишине.

Он проводил женщину до ворот замка, в котором она жила, и, когда ворота захлопнулись, вернулся торопливыми шагами к морю.

На берегу волшебник заметил сонного мальчугана, возводившего и разрушавшего песочные города. И волшебник улыбнулся и подумал: «Из малыша тоже когда-нибудь получится чародей. Когда-нибудь и он станет всемогущим и до конца поймет все бессилие этого всемогущества перед одной только улыбкой любимой. А пока мальчишка, конечно, заигрался у моря, его давно уже ищут родители, и ему давно пора спать».

— Ты почему не спишь? — грозно спросил волшебник.

— Не хочу, — ответил мальчишка. — Луна, звезды, волны, темно, интересно. А правда, дяденька, что вы все можете?

Волшебник смутился.

— Да нет, не все. Кое-что могу, конечно, но далеко не все. Домой беги, тебе уже спать пора.

— Ладно, только, если вы все же все можете, сделайте, пожалуйста, вторую луну.

— Зачем? — удивился волшебник. — Разве одной луны тебе мало?

— Конечно, мало! — Ответил мальчишка. — Да и скучно ей одной. Две луны — это куда интереснее. И свету от них будет больше.

— Ладно, — ответил волшебник, передразнивая своего маленького собеседника. — Две, так две. Беги домой! Мне бы твои заботы.

Волшебник небрежно щелкнул пальцами и, даже не взглянув на небо, побрел прочь.

Мальчик посмотрел ему вслед, но волшебник уже исчез, и только цепочка следов от ботинок тянулась по песку куда-то в ночь. И тогда малыш поглядел в небо и глаза его засмеялись: там высоко над морем горели, точно желтые глаза филина, две луны. Две лунные дорожки бежали по морю, пересекались и переплетались в волнах. Море превратилось в расплавленное золото.

Мальчик удовлетворенно вздохнул и побежал домой.

Цветок

1

Я прихожу сюда уже третий вечер и подолгу гуляю среди огромных, поросших мхом, корявых дубов и раскидистых лип, по тенистым, посыпанным крупным песком аллеям парка. В парке много скульптур, фонтанов и скамеек. Я обхожу их все. На скамейках шепчутся влюбленные парочки, у фонтанов играют дети, а скульптуры, большей частью иллюстрирующие античную мифологию, сосредоточенно рассматривают почтенные седые старцы с тросточками и мохнатыми собачками на поводках. Обойдя весь парк из конца в конец, я усаживаюсь на скамейку рядом с памятником пожилому веселому поэту, внимательно рассматриваю проходящих мимо стариков, собачек, влюбленных. Восхищаюсь спокойствием и безмятежностью летнего вечера, зеленью деревьев, нежным цветом травы на лужайках, вдыхаю влажный цветущий воздух, и жду…

Я жду по нескольку часов, но та, которую я жду, не приходит. Я не знаю, где она и что с ней. Я даже плохо представляю себе ее лицо, ведь, если она придет, мы встретимся в первый раз и через несколько минут расстанемся, чтобы уже никогда не встретить друг друга. Но ее нет. Сегодня последний вечер ожидания. Боюсь, что она так и не придет. И тогда все напрасно. Я думаю об этом и мне становится грустно.

В руках у меня небольшой цветок. Семь остроконечных лепестков вздрагивают от порывов ветра. Это для нее. Я вдыхаю аромат цветка и мир перестает быть реальным, все происходящее вокруг превращается в какой-то короткий сладостный сон, в сон-сказку. И мне начинает казаться, что я понимаю, о чем шепчутся листья, о чем поют травы. Я постигаю характеры стариков и собак. Но сон обрывается, а той, которую я жду, все нет. Мне пора уходить, на этот раз навсегда. Навсегда! От этих лип и замшелых дубов, от стариков и собак, от скульптур, которые проживут еще не одно столетие. Мне пора уходить из парка. Мне пора уходить из этого города, из этого мира, из этой Вселенной. Мне пора уходить из этого времени навсегда. «Жуткая штука ВРЕМЯ! — думаю я. — А что же делать с цветком, с подарком?»

Напротив меня на скамейке сидит девушка… В руках у нее небольшая книжица. Стихи?.. Не знаю — книга остается закрытой. Девушка смотрит по сторонам, часто оборачивается, подносит к глазам руку с часами. Она тоже ждет кого-то, но этот кто-то так и не приходит, а возможно, он придет позднее — я об этом уже не узнаю. Мне пора уходить. И я встаю, бросаю последний взгляд на старый парк и подхожу к девушке.

— Извините, — говорю я, — но мы с вами сегодня товарищи по несчастью. Ведь те, кого мы ждали, так и не пришли…

Девушка удивленно и вопросительно смотрит на меня. У нее влажные темные глаза, длинные ресницы, длинные густые волосы до плеч. Она красива и опечалена. Я понимаю, что ей не до меня. У нее нет никакого желания разговаривать с незнакомым нахалом, но я уже ничего не могу с собой сделать.

«В самом деле, — думаю я, — должен же я оставить о себе какую-то память в этом мире. А память о человеке должна быть хорошей.»

— Вы что-то сказали? — говорит девушка.

— Да. Я вижу, вам грустно, а мне сегодня хочется сделать что-нибудь доброе. Возьмите этот цветок.

— Это мне?

— Да, да! Вам. Только не выбрасывайте его, это не простой цветок, а почти волшебный. Да, да, поверьте, стоит его понюхать и ваше плохое настроение как рукой снимет. Это неземной цветок, он растет под другими звездами, на далекой планете.

Девушка подносит цветок к лицу, вдыхает незнакомый запах и улыбается.

— Вы гипнотизер? — спрашивает она.

— Нет.

— Тогда вы волшебник!

— Увы! Нет. Я путешественник во времени, — отвечаю я, улыбаясь. — Но мне уже пора. Меня ждут новые страны, новые планеты и бесконечная череда веков.

— Я знаю, кто вы! — говорит девушка. — Вы — поэт.

— Вы правы. Там, откуда я пришел, все немного поэты.

— Хотела бы я оказаться в такой стране, — говорит девушка, улыбаясь.

— Нет ничего проще, — говорю я. — Небольшое усилие воображения и вы там.

Мы весело смеемся, затем я прощаюсь и иду к выходу из парка, но на полпути оборачиваюсь и кричу:

— А цветок! Цветок поставьте в простую воду. Он никогда не увянет! Помните, он с другой планеты!

Девушка еще долго глядит мне вслед и я не знаю, чего у нее сейчас в глазах больше — радости или печали?

2

Шеф задумчиво поглядывает на меня и долго, придирчиво листает мой отчет о командировке.

— Конец двадцатого столетия… — шепчет он. — Итак вы, Спиров, утверждаете, что так и не встретили великую сказочницу и знаменитую поэтессу, произведениями которой вот уже пять столетий восхищается человечество. Странно, вроде бы координаты во времени и пространстве были рассчитаны правильно. Конечно, и Большой ЭЛМО иногда выдает неточную информацию. Жаль, что вы не смогли передать писательнице частицу благодарности от грядущих поколений, но ничего не поделаешь. Дважды в одно и то же время и место нам никто путешествовать не разрешит… Кстати, в период вашего отсутствия разыскали новые материалы о жизни писательницы. Вас, как исследователя ее творчества, это возможно, заинтересует.

Шеф протянул мне небольшую синюю книжицу. Пока он оформлял и подписывал бумаги, я с любопытством полистал брошюрку. На одной из страниц приводился отрывок неизвестного мне письма писательницы: «…Однажды в нашем любимом парке ко мне подошел незнакомец и подарил весьма странный, загадочный цветок. Он назвал этот цветок неземным, волшебным; точных слов я не помню. Я обращалась к ботаникам, никто об этом растении мне ничего толком не смог рассказать. С тех пор прошло больше тридцати лет… Удивительно, но цветок этот до сих пор цветет у меня в комнате. Помните, я вам показывала? Вы не поверили и решили, что это очередной мой розыгрыш. Нет, я и в самом деле уверена, что цветок с другой планеты. Ведь он никогда не увянет, пока я жива. Мне чудится, он будит по утрам мое воображение, зовет к новым, неизведанным мирам, напоминает, что в жизни загадочного всегда больше, чем обыденного, надо только уметь видеть! Этот цветок помогает мне писать, работать в самые трудные минуты. Он выручает меня. Мне думается, это подарок особый. Не знаю, кому хотел его подарить незнакомец, но я чувствую ответственность и стараюсь быть достойной обладательницей сокровища…»

Это была она! Какой же я простофиля! Не узнал!.. Конечно, на портретах ее изображают старушкой. А ведь тогда ей должно было быть лет шестнадцать, двадцать. Вот что бывает, когда неизвестен точный год рождения знаменитости. И все-таки хорошо, что цветок попал по адресу…

Приключение Коркина

В прохладный осенний вечер некто Коркин, служащий объединения «По заготовке…», возвращался с вечеринки домой и бормотал сонно:

— Опять напоили, бармалеи! Это по какому же поводу, позвольте вас спросить? Ну, позавчера пили — это ясно: Похлебкин премию отхватил. В четверг… в четверг пили у Зиночки. В среду? В среду… в среду я, кажется, не пил. В среду мы собирались у Понюшкина — расписывали пульку… И пили… Нет, все-таки пил, пиво пил. Литров восемь вылакали на четверых. Во вторник — не помню, наверное, отсыпался. В понедельник меня разбирали на каком-то собрании, на каком — не помню… Помню — обещал исправиться. М-да, — Коркин на минуту задумался.

— Ах, да! В воскресенье приехал Тряпкин из Москвы. Нет, не из Москвы… — мысли Коркина заплетались. — Из Тамбова? Нет, не из Тамбова… А леший с ним! Все равно не помню, откуда он приехал, а вот что пили помню: пили спирт, гидролизный… А что же сегодня? Сегодня что?.. Сегодня пили на дне рождения у Теплова. Странно, почему это он свой день рождения два раза в квартал отмечает? Непонятно! Опять я ему в карты десятку просадил. Жулик! Ворюга… Или студент этот, — Коркин попытался дотянуться непослушной рукой до синяка под глазом. — Откуда он взялся, этот студент? Надо же — такой синячище мне наклеил. И чему их только учат в этих вузах… Из-за чего я с ним сцепился? Не помню! Много он себе позволял: мухомором меня обозвал и этим, как его, обывателем, безнадежно отставшим от века.

Коркин болезненно сморщился.

— Интересно! Это какое же он имел право? Щенок! Я тебя спрашиваю! — промычал Коркин, останавливаясь перед телеграфным столбом. — Какое этот студентишка имел право? Чего молчишь, дубина?

Столб безмолвствовал, и Коркина это раздражало.

— От века я отстал, видите ли! А я за веком и не гонюсь. Очень он мне нужен. Новейших теорий не знаю. Книг не читаю. Смех! Всем, что ли, книги читать? И без них обходимся великолепно. Другие хобби есть! И чего этой молодежи надо, и чего цепляются? Тоже мне — вундеркинды.

Коркин огляделся по сторонам. Новый микрорайон, по которому он куролесил, куда-то исчез. Больших зданий вокруг не осталось, торчали какие-то хибары, где-то надрывно перебрехивались псы.

— Черт! — пробормотал Коркин, озираясь. — И куда это меня занесло?.. Здорово я в этот раз набрался! — В глазах Коркина рябило. В голове явственно слышались какие-то завывания. «Нет, — подумал Коркин, — самому мне не дойти. Надо такси.»

— Такси! — завопил он осипшим голосом. — Такси! Черт их побери! Такси! — Но машин вокруг не было.

Пошатываясь и проклиная всех и все на свете, Коркин направился к единственному фонарю, тускло мерцавшему шагах в трехстах от него.

И странное дело, чем ближе он подходил к фонарю, тем тусклее становился свет, а под самим фонарем оказалось настоящее царство тьмы и засилье ночи, хотя Коркину не удалось поразмышлять над этим парадоксом, он увидел наконец зеленый огонек такси.

— Такси! — радостно взвизгнул Коркин, цепляясь изо всех сил за фонарный столб.

И в это мгновение что-то произошло. Мир перевернулся. Огни города куда-то пропали. Темнота стала еще гуще. Коркин почувствовал, как кто-то трясет его за плечо:

— Барин! Барин! Куда ехать-то?

— Чего? — прохрипел Коркин и, испуганно моргая, увидел перед собой бородатую рожу. И еще он увидел, что сидит в какой-то коляске, а фонарь на столбе теперь уже вовсе и не электрический, а какой-то странной конструкции с самым настоящим фитилем и слабым, мерцающим язычком пламени.

Пахло сапожным кремом и конюшней. И едва Коркин отметил это, как где-то впереди захрапела лошадь и бородатая рожа, матерно ругаясь, заорала:

— Ну, стерва, нешто пьяных не видела?

Щелкнул кнут. Коляска качнулась, сдвинулась с места, а рожа снова обернулась, склонилась над Коркиным и настойчиво повторила:

— Барин, куда ехать-то? — и вдруг расплылась в жуткой улыбке. — Семен Иванович, батюшка! Тьфу ты, а я вас и не признал в темноте-то! Столько лет вожу и не признал… Но! Собачье отродье! Пошла… — Снова щелкнул кнут, и коляска затряслась по булыжной мостовой.

— А вы, значит, батюшка, с перепою… — ласково забубнил кучер. — Это бывает… А Василиса Петровна-то, поди, заждались? Оно, конечно, дело семейное…

Коляска петляла по каким-то темным переулкам. Колеса с плеском врезались в вонючие жирные лужи. Тусклый свет редких допотопных фонарей вселял в душу ужас. Прохожих не было. Коляску трясло и бросало из стороны в сторону.

«Куда он меня везет? — мучительно соображал Коркин. — Куда? Зачем? Черт знает что мерещится. Неужели я так много выпил? А все эти наливки дурные… И карты… Пора, определенно пора с этим кончать… — вздохнул Коркин. — Хе-хе! Отстал от века! Теории… Эх, непутевая жизнь. И дома опять скандал будет… Вопли всякие… А пусть везет, черт с ним… Наверное, это сон…»

Коляску тряхнуло еще два-три раза, и они остановились у большого, едва выступающего из темноты дома. У подъезда тускло мерцал старинный фонарь. Извозчик полез рукой куда-то за отворот кафтана, достал бутыль, приложился к горлышку, крякнул:

— Приехали, ваше благородие!

Коркин взглянул на бутыль и облизал пересохшие губы. Привычным движением руки он полез в карман за деньгами и тут только с ужасом заметил, что изменился не только мир вокруг него, изменился и он сам. Вместо привычного финского костюма и польского плаща на нем оказалась шинель казенного образца и какие-то манишки, сюртуки и брюки покроя шестидесятых или семидесятых годов минувшего столетия. У себя под носом он обнаружил неизвестно когда успевшие вырасти усики, а на подбородке короткую козлиную бороденку.

Протягивая извозчику плату, Коркин успел разглядеть при тусклом свете фонаря, что вместо привычного металлического рубля он держит в руках рубль с изображением какого-то государя-императора — в самодержцах Коркин разбирался плохо, но сам факт превращения нормальных денег в старинную монету подействовал на него угнетающе.

«Это что же теперь будет? Сон или не сон? Дурацкий сон…» — успел подумать он, погружаясь в пьяное забытье.

Все дальнейшие события этой ночи протекали для него в густом тумане. Он смутно ощущал, что его куда-то тащили, что незнакомый женский голос орал над ним:

— Опять нализался до зеленых чертей, ирод! Опять карты! Имение заложено-перезаложено! Все мое приданое промотал, сатана! — И Коркин, блаженно улыбаясь сквозь сон, почувствовал на себе град пинков и подзатыльников.

«Ну вот, конечно, это был сон, я уже дома… Только бы Верка шнур от утюга не трогала…»

А на следующее утро он проснулся в странном и непривычном мире. На дворе был девятнадцатый век. Век лавочников, городовых, разорившихся помещиков, бойких краснорожих купцов, таких же, как он, Коркин, вечно пьяных обывателей. И удивительное дело, Коркин быстро почувствовал себя в этом веке уютно. Вначале ему еще было боязно, он ожидал, что вот-вот все, что его здесь окружает, куда-нибудь пропадет и он снова окажется в двадцатом веке…

Но прошли сутки, вторые, а все оставалось по-прежнему.

В понедельник Коркин поехал на службу и, усевшись за высокий канцелярский стол, сразу почувствовал свою уместность в этом мире. Начав деловое письмо словами «Уважаемый товарищ…», он поперхнулся, изорвал написанное и на чистом листе гербовой бумаги твердым, уверенным почерком со множеством завитушек и ятей вывел: «Ваше сиятельство, отец и благодетель…» и покатил дальше уже без заминок. И ему казалось, что он всю жизнь писал именно так, жил именно в этом времени, в этом веке, в этом губернском городке, по утрам ездил на службу, вечерами пьянствовал, картежничал, ругался с женой, а ничего другого никогда не было и не будет.

И когда либерально настроенные студенты обзывали его дураком и ретроградом, безнадежно отставшим от своего века, он уже не обижался, а только глупо хихикал и бормотал:

— Теории… Хе-хе! Это не для нас…

А исчезновения его в двадцатом веке так почти никто и не заметил.

Вниманию общественности

«Не понимаю, куда смотрит общественность? В одном нашем дворе такое творится!

Чудеса науки! Пришельцы! Телепатия! Откровенная чертовщина! Зачем за всем этим далеко ходить, у меня все это под боком! Каждый день наблюдаю. Сам-то я на пятом этаже живу, так что мне с балкона все видно, особенно, ежели полевым биноклем уметь пользоваться, а я умею. И не первый год все это безобразие фиксирую, и в инстанции жаловался, и не знаю, что и думать.

Взять хоть, к примеру, этого Селедкина, недавно он у нас обосновался, „Запорожец“ купил, каждый вечер во дворе у гаража с ним возится, все — как у людей. Я документы у него на машину смотрел, в порядке: и номер, и квитанция об уплате государственной пошлины, и свидетельство о том, что техосмотр прошел. Только ведь не „Запорожец“ это, а летающая тарелка. У меня внутренности холодеют, когда я наблюдаю, какие виражи на ней Селедкин по ночам над крышами выделывает. Недавно жена его тигриную шкуру под моим окном выбивала. Спрашивается, откуда у него шкура? Не иначе, злодей, на прошлом неделе в Индию летал на тигров охотиться. У нас ведь тигры охраняются законом. И разве только в тиграх дело? Он ведь помимо хищников и другой контрабандой занимается. Завозит к нам все эти джинсы, косметику и зарубежные пластинки.

Да что Селедкин!.. В доме напротив семейство обитает — Прогрессивкины. Сам — ученый, науку двигает в одном из наших исследовательских институтов. Куда он ее двигает, это не мое дело, в этом пусть другие разбираются, но что характерно, этот Прогрессивкин насытил свою квартиру различной сверхсовременной техникой. Ну, робот у него домашний за его сынишку Кольку уроки делает и докторскую диссертацию за самого Погрессивкина пишет — это пустяки, это я могу понять, за границей кое-где, говорят, таких уже выпускают, но где он цветной стерео-телевизор с объемным изображением выкопал? Кто ему портативный кухонный синтезатор обеспечил — ведь каждый вечер воду в армянские коньяки перегоняет, паршивец! Или, к примеру, холодильник у него, кажется, обычный „ЗИЛ“, а Прогрессивкин в нем почти абсолютный нуль температур получать умудряется, и вот что странно, жена его в тот холодильник четырех баранов играючи запихивает. Ничего удивительного, говорит, используем принципы четвертого измерения — жить-то надо. У нее, кстати, я недавно журнальчик видел: „Моды 2089 года“, девица на обложке изображена — левая половина головы, как у блондинки, правая — как у брюнетки, и глаза разноцветные. Очень меня интересует, у кого она этот журнальчик раздобыла.

Или взять ихнего Коленьку. Этот хулиган изобрел рогатку с автоматическим самонаводящимся прицелом — все лампочки в подъездах перебил, а вчера со своими приятелями чуть дом не поджег, на чердаке мини-реактор на каких-то пю-мизонах запустить удумали. И запустили бы — хорошо, дворничиха наша, Евдокимовна, их вовремя обнаружила, прибежала ко мне и говорит:

— Степаныч, на чердаке что-то непонятное творится — радиоактивность — чувствую — в два раза супротив нормы возросла.

— Что ты мелешь, — говорю я вежливо, — какая еще радиоактивность?

— А такая, — говорит, — меня не проведешь, я в молодости три года в Научном Институте завхозом работала, так у меня к этой самой радиоактивности чутье повышенное.

Вот тогда мы с ней полезли на чердак и разогнали всю Колькину шайку, а папаше его я вчера же внушение сделал, но с него все как с гуся вода, мы с Евдокимовной для него не авторитеты. Кстати, и сама Евдокимовна у меня давно подозрения вызывает, как это она без приборов эту самую радиоактивность меряет? Про нее старухи давно говорят, что она травы разные собирает, зелья всякие варит, ячмени сводит, зубы заговаривает и занимается гаданием на картах и предсказаниями в области погоды и семейных отношений.