Сказочники оптом и в розницу

Его напарники внезапно поддержали его дружным "Гы-гы". Хоть что-то способно их пронять, подумалось мне.

— Вы же сами сказали про образование…

— Я имел в виду основы чародейства. Через три-четыре месяца из вас вполне может выйти неплохой сказочник первого, а то и полуторного разряда.

— Что, простите? Простите, что?

— Ска-зоч-ник, — раздельно произнес Кащей.

— Нет, какого, вы сказали, уровня? Я не разобрал.

— Он издевается, — произнес один из близнецов, слегка повернув голову к скелету.

— Это факт, — поддержал его второй.

— Ни в коем случае, — сказал я с самым простодушным выражением лица.

— Нам пора, — прервал словоизвержение напарников Кащей. — Отправляемся сейчас же. Все объяснения по прибытию на место.

— Все-все?

— Все.

— И нарисуют?

— И нарисуют.

— И выткут на коврике?

— Выткут? Ну, не знаю. Наверное, если будет необходимо… — человек-бульдог наконец-то допетрил, что над ним опять смеются, и смолк.

— А у вас кризис с Кащеями, — поведал я близнецам.

Напрасно. Кризис был и с близнецами, потому что локоть болезненно хрустнул, а в глазах немного потемнело. Ну, сейчас кое-кто у меня получит!

Я изловчился и пнул стоящего справа лысого в коленку. Тот с воплем выпустил мою руку и ухватился за потревоженную конечность. Его коллега попытался усилить захват, но я уже ухватил стоящую на полке банку с огурцами и попытался повторить трюк, в свое время так удививший одного из инспекторов — размахнулся и обрушил емкость на плешивую голову близнеца. Но к моему удивлению, ожидаемого хрюка я не услышал. Банка, что характерно, тоже не разбилась. Зато весь подвал наполнил звучный, сотрясающий стены голос Кащея:

— Мореволнуетсятрифигурынаместезамри!

Банка выскользнула из моих онемевших пальцев и, прокатившись по лысине все еще державшего меня близнеца, грохнулась на пол.

— Как? — спросил выкручивавший мне руку.

— Норма, — откликнулся растирающий колено. — Убить?

— Не стоит, — сказал Кащей, на тонких губах которого скользила усмешка. — Как мне кажется, он осознал.

— Ничего я не осознал, — пропыхтел я. — Отпусти руку, яйцеголовый! Заработаешь!

— Да, я забыл упомянуть, — обронил скелет, полируя длинные острые ногти рукавом плаща. — У вас же еще будет возможность значительно повысить свое благосостояние.

— Где?

— Там, куда мы отправляемся.

— А если я откажусь? — я прищурился. — Если сбегу, как только будет возможность?

— В таком случае мы будем вынуждены изловить вас и отправить Горынычу.

— К-кому?

— Змею Горынычу, а что?

— Нет, ничего, мне просто показалось — к Калинычу.

Честное слово, я сказал первое попавшееся слово, просто чтобы вновь позлить костоеду, но понял, что допустил какой-то промах: близнецы медленно переглянулись и одновременно сдвинули брови.

— Что? — удивленно спросил я.

— А откуда ты знаешь, — спросил свистящим голосом Кащей, — что его Калинычем звать?

— Кого звать?

— Его, — и бульдог указал на близнеца, того, что справа. — Это — Калиныч, а вон тот — Хорь.

— Шеф, — сказал бесцветным голосом Калиныч. — Он уже знает. Распылить на атомы?

— Он не может знать! — Кащей едва не сорвался в крик. — Он не в курсе! Я не мог допустить прокола!

— Правило номер четыре, шеф, — сказал Хорь. — Устранить возможного претендента, если выяснится его причастность к нашему миру, дабы не допустить междумирового коллапса.

Кащей поморщился и выдал несколько бессвязную, но тем не менее понятную тираду, смысл которой сводился к тому, чтобы взять все имеющиеся правила, сложить в старую рубашку, завязать ее узлом и засунуть в прямую кишку трехпалого ленивца. А потом сделал то, что мне со-овсем не понравилось: махнул в мою сторону длиннющим рукавом и отвернулся. Близнецы же синхронно навели на меня дула пистолетов.

— Стоп! Стоп! — заорал я. — Я не могу знать! Я не в курсе! Просто так про Калиныча сказал! В рифму чтобы! В рифму!

— Так ты у нас поэт? — Кащей обернулся. В его глазах вяло всплеснулся интерес.

— Не то чтобы! Но пошутковать-то каждому хочется! Не надо стрелять! Поехали лучше в эту вашу, как ее там…

— Шеф, я бы все же советовал… — начал было Хорь.

— Я не нуждаюсь в ваших советах! — рявкнул бульдог.

— Вот-вот, я бы тоже не принимал во внимание болтовню этих двоих, — доверительно сказал я Кащею. — Вы только в имена их вдумайтесь! Ну что это за имечко для нормального боевика — Хорь! И этот еще… Куда там — Калиныч! Нет, ребята, в этом мире надо слушать только людей с такими именами, как, к примеру, у меня — Глым!

Кащей замер. Затем триумфально поглядел на открывших рты близнецов.

— Глы-ы-ым! — протянул я со смаком. — Ну, как?

— Глым, — сказал Хорь.

— Ага, — кивнул и Калиныч. — Глым. Точно.

— Вот, — поднял палец с остро заточенным ногтем Кащей. — Глым. Как и было предсказано. Глым Харитоныч Чугунков.

— Това-арищи, — протянул я, — вы бы, перед тем, как чужие дома-то с инспекцией посещать, вначале уточнили бы, кто да что в них проживает и чем занимается.

— То есть мы можем быть абсолютно уверены, что вы не имеете ни малейшего понятия о мире под названием Царство-Государство?

— Даль? Почему же. Знаю. Это такой магазин сантехники. И хреновой, надо сказать.

— Что-то, Глым Харитоныч, куда ни кинь, все у вас хреновое, — скривил губы скелет. — И сок, и унитазы с раковинами.

Я лишь развел руками: что ж поделаешь, раз все вокруг так отвратительно.

— Вот вам и дается шанс устраивать все так, как хочется лично вам, — вновь прочитал мои мысли Кащей. — Так как? Вы с нами — или предпочтете новой, не в пример интересной карьере закончить жизнь на грязном полу пропахшего капустой подвала?

— А, да пес с вами, — я махнул рукой.

Кащей довольно склонил череп.

— Тем более, что я всегда смогу сбежать, — закончил я, желая хоть немного почувствовать троицу не в своей тарелке.

— После чего Горыныч сделает с тобой то же, что и с другими строптивцами, — еще немного продлил мою фразу человек-бульдог, сбив весь эффект.

— Он сделает их настоящими патриотами своей страны! — все трое как-то стали выше ростом, обняли друг друга за плечи, сдвинули головы и хором затянули душераздирающую песню. Душераздирающей она была не столько из-за текста, сколько из-за исполнения: при первых же звуках, производимых Кощеем и плешивой парой у меня начали потихоньку плавиться барабанные перепонки. Длилась эта какофония минут шесть, и оставалось только гадать, как этот чудо-вой не услышала моя старуха. Наверное, была чересчур увлечена моим двойником. Ничего, подумал я, двойники на то и нелюди, чтобы их при случае можно было отправить на хутор бабушек ловить, а старуху — верну на законное место. Эта мысль помогла мне смириться с дикими животными звуками.

Когда же торжественная песнь была закончена громогласным криком: "Слава добрым докторам!", я позволил себе испустить слабый вздох облегчения. Все-таки нет ничего приятнее тишины. И нового альбома группы "Синие Крохоборы", конечно же.

— В путь, в путь, — торопливо сказал Кащей. — Засиделись.

Он скинул плащ, и оказалось, что на костях скелета есть еще один, только потоньше, синего цвета и с неаккуратно пришитыми заплатами — видимо, костлявому бульдогу не хватало в жизни женской заботы. Тем временем Кащей достал из кармана сразу две вещицы: небольшую палочку, напоминающую указку, и мятую тряпку неопределенного цвета и назначения. Когда он развернул ее, оказалось, что это шляпа, вернее, колпак с острым верхом. Нацепив его на макушку и воздев палочку, Кощей стал здорово походить на циркового клоуна, готовящегося продемонстрировать, как его собачки умеют считать. В роли собачек я тут же представил Хоря и Калиныча, и чуть не подавился смехом. Кащей строго посмотрел на меня, но ничего не сказал. В мой адрес. А вообще-то сказал, правда, что-то непонятное.

— Фольдаго! — произнес он официальным тоном.

— Это что еще? — поинтересовался я.

— Не сбивайте, — нахмурился скелет, но до объяснения снизошел. — Такое заклятие особенно сильно, если произнести его в полночь, стоя в центре пустыни, повернувшись лицом к Полярной звезде и держа в обеих руках по трехногому таракану, причем тараканы должны быть такими от рождения. Да, и пот, заметьте, должен течь по вашей спине точно перпендикулярно носам ваших ботинок!

Но лично мой пот тек сейчас строго параллельно моему позвоночнику — хоть в подвале и было сыровато. Еще не хватало подцепить тут какую-нибудь пакость вроде бронхита. Вот получат вместо сказочника бронхитника — похохочут!

— Итак, приступим к заклинанию, — предупредил Кащей. Он взмахнул палочкой, произнес несколько сложных слов, прозвучавших, как нечто вроде: "Слепикамнебабкаколобок". И тут…

По подвалу пронеслась струя холодного воздуха. Я бы даже сказал — ледяного. И еще кое-что бы сказал, потому что мгновенно замерз. И громко чихнул.

Фонарик заморгал и погас. Но подвал по-прежнему оставался ярко освещенным. Я оглянулся и увидел, что из каменных стен, вернее, щелей между неровно лежащими булыжниками лился неприятно-голубоватый свет. Все предметы в подвале приобрели самые зловещие формы и очертания. Красные помидоры в банках вдруг показались мне чьими-то злобными глазами, которые упорно подмигивали и вращались в разные стороны. Кащей, произносящий слова заклятья, стал похож на вурдалака, а лысины братьев-разбойников в мерцающем синем свете придали им потрясающее сходство с инопланетянами, чья летающая тарелочка разбилась в прошлый вторник близ столицы, и вскрытие чьих дохлых телец транслировалось в прямом эфире всеми телеканалами.

Кащей тем временем вошел в раж, размахивая палочкой все быстрее и тараторя заклинания. Близнецы неожиданно бухнулись на колени и проворно поползли к бульдожьим ногам, делая мне отчаянные знаки последовать их примеру. Что ж, последовал. А куда деваться? Вдруг, если я останусь на ногах, в иной мир отправится только моя нижняя половина, а верхняя останется здесь истекать кровью? Некрасиво как-то получится, неаккуратно.

Пол у меня под ногами вдруг задрожал. Ледяной вихрь сменился теплым южным ветерком, приятно согревшим заледенелое тело вашего, я надеюсь, уже любимца Глыма. Прямо в уши запели птицы, причем пели не на птичьем, а на вполне понятном мне языке какую-то приятную чушь об алых розах и миллионах, которые кто-то кому-то, видимо, подарил. Успев пожалеть, что не являюсь этим кем-то, сам того не сознавая, я погрузился в волну всевозможных, но очень расслабляющих звуков, полностью отдавшись во власть ветра, который влек меня, кружил в медленном танце, убаюкивал и нашептывал…

А потом я дико расхохотался, потому что увидел Кащея, который, воображая, что производит впечатление грациозной лани, плыл мне навстречу. Мелькали костлявые конечности, череп мотался из стороны в сторону, безгубый рот мычал что-то очень страстное — словом, мой добрый друг был похож на паука-сенокосца, едущего на невидимом трехколесном велосипедике.

Увидев мою реакцию, Кощея скрючило еще больше, он брассом подгреб ко мне и, произнеся какое-то очень веское волшебное слово, как в замедленной съемке треснул концом палочки мне по макушке.

"БУМ!" — раздалось у меня в ушах, мои нервы заорали и упали в обморок, после чего отключился и я.

Глава вторая

Что же произошло, когда я включился?

Когда-то в стародавние времена моя мамочка и, разумеется, я, раз в год строго и неукоснительно посещали день рождения Фрогла Ван Бородавка. Это был своего рода ритуал, обязательная процедура, потому как мамочка моя была твердокаменно уверена: в один прекрасный день мы с ней примелькаемся Фроглу, и тот не забудет упомянуть нас в своем завещании. А наследство у старого Бородавка было немелким. Ого-го каким было наследство! Фрогл был одиноким и самым богатым в Шаку и частенько сыпал налево и направо обещаниями, что, дескать, ежели кто ему из сельчан глянется, беспременно отломится тому после его, Бородавка, смерти солидный кусман движимости и недвижимости. Что ж, вскорости этот самый день и наступил: после Превеликой резни, в коей Фрогл сложил свою родовитую башку, оказалось, что завещание как таковое толком и не составлено: на лучшее надеялся, видимо, старина Фрогл. Соответственно и вся его недвижимость вместе с движимостью перешла государству. Моя мамуленция, узнав об этом коварном поступке г-на Ван Бородавка, той же ночью осквернила могилу Фрогла, и не единожды. Еще бы — ведь она в надежде на будущий большой куш дарила старому обманщику самый дорогие подарки, какие только могла себе позволить, в результате чего практически пустила по ветру наше нехитрое имущество.

Куда это меня занесло, господа и дамы? Ах, да. Просто когда у тебя такое ощущение, будто по голове лупят сразу тремя киянками, на ум сразу приходит огромный оркестр в составе шестидесяти трех человек и одного тролля-барабанщика, который по праздникам размещался у Фрогла в холле и во всю дурь наяривал польку-бабочку. Вот именно сквозь шум от ударов того самого ретивого тролля в мой мозг и прорвался чей-то голос:

— Сказать по правде, Големыч, твой очередной сказитель слегка напоминает помесь твоего героического папашки и Николая Степановича Лордкипанидзе.

— Отчего ж, любезный друг? — голос Кащея зазвучал, как будто об колено ломали старую ветку.

— Изволь. Големом от него отдает по причине общей сероватости и комковатости.

— А причем тут какой-то Лордкипанидзе?

— При том, что никакой особенной разницы между этим неказистым типом и упомянутым мной Николаем Степановичем я не наблюдаю.

— Не понял, — вот тут я был с Кащеем абсолютно согласен.

— Он обыкновенный, Големыч. Упрощенный примитив. А ведь этот — хе-хе — избранный оказался лучшим из трехсот кандидатов!

— Спешу заметить, что все известные мне сказочники ничем не выделялись среди обычных людей. В этом и есть сакральный смысл и сермяжная правда — необычное в обычном!

— То есть никого более экстраординарного ты — лично ты — не отметил? Не выделил?

— Тебе хорошо говорить, сам-то в лаборатории отсиделся.

— От-си-дел-ся? Это что же я слышу, мука ты костная?!! И, главное, от кого! На двенадцати цепях — двести лет без шуму и пыли! Пока мы тут, в крови, поту и слезах…

— Ах ты, овсюг недробленый! Я, между прочим, не на казенных харчах подъедался! Попить выпросить — и то не мог!

— А мы, можно подумать, ананасы в рябчиках жрали, да?

— Да!

— Ах, значит, так?