Пираты с озера Меларен

Их взору предстала вилла с ярко освещенными окнами и небольшая открытая беседка, увешанная разноцветными фонариками, украшенными цветами и драконами. За накрытым столом в беседке сидела большая компания людей: пахло вареными раками и укропом, слышался веселый говор и смех.

Мальчикам захотелось во что бы то ни стало пробраться ближе к свету и людям. Наскоро посовещавшись, они осторожно и тихо нырнули в заросли. Один ложный шаг, шепот, хруст могли их выдать. Неслышно отводя ветки, они подошли к выкрашенным в голубой цвет перилам беседки так близко, что могли, подобно призракам, высунуть руку из листвы и похлопать гостей по плечу.

Стол ломился от яств. Посредине горой возвышалось блюдо раков с плакучими ивами укропа. Окружали блюдо лес бурых бутылок пива и светлая стрелковая цепь рюмок с водкой. На фоне белой скатерти выделялся пестрый архипелаг бутербродов, багряно-осенняя Сцилла[66] сардин в томате и крутая Харибда швейцарского сыра, между которыми скромно пристроилась утлая шлюпка паштета из гусиной печенки. Завершала картину лососина разных сортов — отварная, копченая, жареная, соленая, малосольная под соусом, лососина в масле, консервированная…

Застолье было в самом разгаре. Багровые лица гостей лоснились от пота, рукава их рубах были закатаны, а на шее висели, словно галстуки, мятые белые салфетки.

— А может торговец сыром Фризелль произнести: на дворе трава, на траве дрова? — И все хохотали до упаду, когда торговец сыром, запинаясь, произносил их.

— Ой, ой, ой, на кружевную вставку фру Янссон капнул воск! — И все стали принимать живое участие в беде и помогали стирать воск с великолепного розового платья с маслянисто-желтой вставкой.

— Черт возьми, рюмочка остынет! — смеялись потом. И пили одну рюмку за другой.

Раки исчезали.

Торговец сыром поднялся из-за стола.

— Дамы и господа… все… здесь… присутствующие… — начал он, и было не ясно: хватит ли его сию минуту удар или же он произнесет речь. Все-таки он стал произносить речь: — Мы тут сидим и пируем на лоне прекрасной природы… высокие горы и глубокие долины… Мы вкусили все, чем богат этот дом, и так было прекрасно и вкусно… Sat sapienti[67], как говорит поэт. Да, мы все… здесь присутствующие… веселы и довольны, и я могу это подтвердить, один за всех и все за одного. Итак, поднимем… тогда… все… здесь присутствующие… сообща тост за здоровье нашего общего друга и брата… Я имею в виду тебя, торговец лососями, Оскар Никулаус Винквист, и твою очаровательную жену! Ваше здоровье!

Сидевшие в кустах мальчики вздрогнули. Винквист, торговец лососями Винквист, законный владелец «Розы ветров», сидел здесь собственной персоной! Вот он, розовый, пухлый, чокается с гостями и радуется тому, что они пришли. После того, как он три раза хлопнул в ладоши — пора, мол, подавать кофе и ледяной пунш, — появилась служанка с большим тяжелым кофейным подносом. Торговец сыром Фризелль и заводчик Петтерссон, воспользовавшись общей сумятицей, вышли из беседки за маленькой нуждой. Они остановились у самых зарослей в тени.

— Угощение на славу, недешево ему обошлось, братец Фризелль. Хотя, по правде сказать, больше всего лососины.

— Да, хотят показать, что дела у них идут хорошо.

— Показать?

— Счастье еще, что имущество супругов разделено.

— Так он обанкротился?

— Дело к этому идет.

— Верно! Прошел слух, будто он не уверен, что и дальше сможет ворочать делами.

— Вообще-то он большой подлец, это всем известно.

— Да, подлец — подходящее для него словцо… Ну а пир — хорош!

Господа вернулись пить кофе.

В беседке не переставая болтали. Переваривать пищу помогали истории о привидениях; потом гости переключились на болезни и развлекались рассказами о раке крови и устричном тифе. Постепенно речь зашла о последнем убийстве. Фру Винквист всплеснула руками:

— Нет, вы только подумайте! Неужто такое может случиться в наши цивилизованные времена… Пожалуйста, берите пирожные!

— Спасибо, спасибо… Да, и так близко от нас. Боишься спать по ночам. Пожалуйста, капельку…

— Он был мертв уже несколько недель до того, как его нашли. Ваше здоровье! Ваше здоровье!

— Нет, вы только подумайте, этот парень клянется, что он — невиновен, хотя в кармане убитого обнаружили письмо, в котором его предостерегают от этого же парня.

— Внучка убитого наверняка замешана в этом деле. Она и убийца как-то связаны между собой. Непонятно, почему ее уже давным-давно не арестовали?.. Сигару?

— Спасибо, только не очень крепкую… Что касается меня, я не думаю, что этот Альфред Нюман — убийца. Ведь есть свидетели, что он уже помирился с Флинтой.

— Да, а эта несчастная девчонка клянется: все, мол, было распрекрасно и к осени они должны были пожениться…

От волнения у Георга перехватило дыхание. Внезапно его осенила гениальная мысль, и от души у него сразу отлегло, раны словно затянулись. Он нашел оправдание их путешествию.

Наконец хозяин поднялся:

— Ну и жарко же!

И словно по команде гости высыпали на хрустящую под ногами песчаную дорожку и исчезли за углом виллы — посмотреть фейерверк.

Беседка опустела.

Тш-ш-ш! Меж кронами деревьев взметнулась к черному небу ракета с ярким хвостом пламени и с треском разорвалась. Громкое эхо подхватило этот звук.

Изголодавшиеся до отчаяния мальчики, презрев опасность, перепрыгнули через перила беседки и набросились на еду. Раки, пирожные, лососина, пунш, омары, варенье, куски сахара — все поглощалось ими с молниеносной быстротой. Им никакого дела не было до того, что за углом виллы вспыхивали и трещали звездные кубики, фонтаны, римские свечи, солнца, драконы и водолазы. Они даже не сразу заметили маленького толстого господина, который явился за забытой сигарой. Он стоял, покачиваясь на ступеньках и уставившись на мальчиков хмельным взглядом. Застигнутые врасплох, они сидели, вытаращив глаза, не в силах двинуться с места.

— Ну и ну, ик… ик… неужто у Винквиста такие большие сыновья, — пробормотал, икая, маленький господин. — Налетайте на омлет с шампиньонами, приятели, уж очень хорош… ик… Черт побери, до чего ж вы, однако, лохматые.

И снова поплелся к вилле.

Раздумывать было некогда. Фабиан схватил пригоршню сигар, Эрик сунул под рубашку заливное, а Георг запихал в карман брюк хвост лосося. Все разом ринулись бегом через сад, и Фабиан по пути, не удержавшись от искушения, пнул ногой маленькую толстую гипсовую фигурку с крылышками за спиной. Промчавшись лесом, мальчики перемахнули через изгородь и бегом спустились вниз к «Розе ветров», которая, точно черная птица, застыла на якоре в темном заливе.

Георг взял курс на остров Толлерё. Приказав Фабиану и Эрику ложиться спать, он всю ночь просидел в одиночестве за рулем, продумывая то, что намеревался сделать. Иногда он улыбался и глубоко, с облегчением вздыхал. Дул свежий ветер, и к утру Георг бросил якорь у Лёвсёрка. Рывком спустив паруса, он, шатаясь от усталости, рухнул словно подкошенный на свою койку.

Когда Георг проснулся, обуреваемый желанием осуществить задуманное, было уже около двенадцати часов дня. Но поглядев на себя в маленькое треснувшее зеркальце у мачты, он похолодел. Как можно в таком виде явиться к графу? Он мылся так усердно, что чуть не содрал кожу со своих израненных мозолистых рук. Потом, как умел, заштопал самые страшные дыры на платье с помощью тонкой, просмоленной нитки и иглы для починки парусов, которые нашлись на борту. Потом он взял матросский нож и отрезал длинные, свисавшие до плеч волосы. Наконец починил башмаки Фабиана, самые целые из всех, и написал на обрывке бумаги, что вернется только к вечеру.

Георг направился проселочной дорогой, которая проходила над домиком Флинты. Но продвигался он вперед медленно, потому что всякий раз, едва завидев кого-нибудь, бежал в лес, чтобы спрятаться. Он напоминал сейчас хищного, живущего ночной жизнью зверя, который боится света и людей. И чем ближе Георг подходил к замку, тем меньше в нем оставалось веселой решимости и отваги. Что скажет граф? А вдруг он разозлится и вышвырнет его из замка или, чего доброго, пошлет за ленсманом. И когда наконец показался замок, силы оставили Георга, он бросился в кусты и долго лежал на спине, не в силах шевельнуться.

Потом снова поднялся, но ноги не слушались его, и он добрел лишь до ближайшего поросшего лесом мыска.

Сквозь листву просматривался замок. Ох, по этой длинной прямой аллее, по этому морю песка, освещенному солнцем, ему придется пройти в своей дырявой, грязной одежде… Придется войти и в вестибюль, заговорить со слугой, который поднимет его на смех…

Повернувшись, Георг изо всех сил помчался к домику Флинты. Но вот он резко затормозил, повернулся на каблуках и, словно в полусне, зашагал большими шагами прямо к замку. Ноги у него горели, потому что башмаки Фабиана были тесны, но все же он прошел изрядный путь по аллее. Но когда на площадке, посыпанной песком, показались люди, он остановился.

«Подожду, пока стемнеет», — решил Георг и стянул башмаки.

Он ловил комаров, рвал недозрелые ягоды брусники, наблюдал за крошечной муравьиной тропкой, протянувшейся между травинками, и размышлял о своей жизни. У его ног, высокий и прямой, цвел коровяк. «Этого цветка в моем гербарии нет», — неожиданно подумал он, и холодок пробежал у него по спине. До гербария ли ему после всего того, что с ним приключилось? Конец теперь отличным отметкам и премиям, и всему упорядоченному и домашнему. Теперь он далеко от дома, странствует по белу свету и видит разные полевые цветы, которые цветут и умирают. Когда наступали сумерки, вокруг становилось так одиноко и странно. Казалось, будто сердце его всего-навсего маленький боязливый зверек и что ничего общего с высокими темными деревьями и бездонным печальным небом у него нет. Но тут Георг вспомнил Альфреда и Вильхельмину. «Им еще хуже, чем мне, — подумал он, — им куда хуже, чем мне…»

Наконец настал вечер, и Георг, точно нищий, прокрался к замку; две злобных гончих ворча следовали за ним по пятам. Он низко поклонился слуге, любезничавшему на кухонном крыльце со служанкой.

— Нельзя ли мне поговорить с графом?

— Еще чего! Не до тебя графу. Он только сегодня вернулся домой, был в отъезде. А сейчас у него гости, собрались охотиться на уток…

— Ну тогда ладно…

Георг собрался уже было уйти, но вдруг подумал об Альфреде, о тюрьме, о палаче и снова обратился к слуге, недоуменно взиравшему на этот унылый призрак.

— Да, но речь идет об очень важном деле. О Флинте…

Ахнув, слуга тут же побежал на парадное крыльцо и скрылся

за дверью. Через минуту появился граф — с непокрытой головой, но во фраке и с белой астрой в петлице. Возбужденное лицо его выражало нетерпение, в руках он держал трость. Слуга осветил Георга фонариком.

— Это еще что за фигура? — прокартавил граф.

— Это всего лишь я… профессор… вы, граф, однажды летом пригласили меня на обед.

— Вот как, хм, да, конечно… Ну и вид у тебя, мальчик. Надеюсь, это не ты прикончил старика Флинту, а?

— Я хотел бы побеседовать с вами, граф, наедине.

— Наедине? Вот еще новости. Ну, allons[68].

Взяв фонарь у слуги, граф, как и был с непокрытой головой, повел Георга в садовую беседку. Лицо графа при неверном свете фонаря казалось постаревшим и морщинистым. Внезапно мальчик, содрогнувшись, понял, что причиняет муку этому человеку.

— Ну, выкладывай свое дело, приятель! Меня ждут там два губернатора и министр!

Георг остановился у входа в беседку, готовый при малейшей опасности обратиться в бегство. Он стал рассказывать обо всем, что видел и слышал. Это он, Георг, написал то глупое письмо с предостережением об Альфреде, и он же первым увидел всплывшее тело Флинты. Но тот, кто прятался за углами домика Флинты тем жутким вечером, когда они приплыли туда, был вовсе не Альфред, а барон Юстус. И он так ужасно смотрел на них, когда они сидели у костра.

Граф пошатнулся. Пытаясь ощупью найти опору в шелестевших лозах дикого винограда, он закричал:

— И ты думаешь, балбес ты этакий, что несчастный кроткий дурачок, мой кузен, убийца? Берегись, как бы я не натравил на тебя гончих!

Георг готов был расплакаться.

— Простите, господин граф! Я только думал, вдруг Альфред не виноват? Ведь это ужасно!

Вспышка гнева прошла, и граф снова взял в руки фонарь:

— Идем!

Они прошли по темной садовой аллее, пахнувшей палыми фруктами и мокрой землей, потом свернули на узкую тропку среди вьющихся на подпорках бобов и остановились перед открытыми освещенными окнами домика садовника.

— Матушка Ханна! — тихо позвал граф.

Вышла маленькая, сгорбившаяся под тяжестью лет старушка с трясущейся головой и, сделав книксен, закудахтала ласковым голоском:

— Скажите, пожалуйста, неужто сам милостивейший граф оказывает нам честь?

— Добрый день, добрый день, любезная матушка Ханна, — спокойно произнес граф. — Матушка Ханна ведь убирала в этом павильоне летом, не так ли? Я хотел только узнать, не заметила ли матушка Ханна, чтоб барон когда-нибудь… выглядел рассеянным… выказывал бы особое беспокойство… или говорил что-нибудь странное…

Матушка Ханна теребила передник, потом снова сделала книксен:

— Как прикажете, граф!

— Я ничего не приказываю, матушка Ханна, — по-прежнему спокойно и дружелюбно сказал граф, хотя Георг чувствовал, как в руке его дрожит лампа. — Расскажите только все, как было.

— Да, ну тогда я скажу… мы с Линой наверху в кухне толковали то же самое… она иной раз зовет меня на чашечку кофе, не знаю, как посмотрит на это господин граф… Да, так вот я говорила… барон никогда не был таким и никогда не вел себя так, как в ту пору, когда стояла эта адова жара и вся брюква посохла. Ну а с тех пор, как пошел дождь, милостивый граф, и в воздухе похолодало, с него все как рукой сняло. Он снова стал добрым, возится со своими книжками, не бегает кругом и не рыщет по ночам.

Георг отступил в тень и оттуда смотрел на графа и на старуху. Прямая, черная тень фонаря колыхалась. на белой стене дома, будто волна.

— А он ничего не говорил о Фли…? — не удержался Георг.

Граф не дал договорить.

— Идем! — жестко пробормотал он, схватив его за руку.

Они выбрались на дорогу, которая вела вниз к озеру мимо колодца с насосом и через березовую рощу. Там, на выгоне, слышался лошадиный топот, и лошади то и дело выглядывали из темноты, ожидая, что им потреплют холку. Потом граф с Георгом прошли по вязкой парковой дорожке под черными липами. И вот перед ними освещенный павильон.

Граф остановился и погасил фонарь.

— Там у костра он узнал тебя?

— Не-е, не думаю, — дрожа от страха, пробормотал Георг.

— Тогда идем, но держи язык за зубами, и выше голову, а то ты похож на трусливого кролика. Понял?

Окна павильона были открыты, и рой ночных бабочек кружился над двумя мерцающими садовыми подсвечниками, стоявшими на столе. Пчеловод сидел за раскрытой книгой, рядом с ним стояла полупустая бутылка коньяка. Граф дружески похлопал его по плечу.

— Здравствуй, здравствуй, дорогой Юстус! А я только сегодня вернулся домой из Германии. Вот и спустился вниз посмотреть, как ты поживаешь.

Георг поразился веселой непринужденности графа.

Но барон Юстус, не поднимая глаз от книги, сухо пробормотал «здравствуй», явно рассерженный тем, что ему помешали.

Граф уселся на край стола и стал раскачивать ногой.

— А я тебе кое-что привез, любезный Юстус, новый патентованный улей со стеклянными стенками, так что можно видеть, как возводятся пчелиные соты.

Пчеловод поднял глаза. Веки свинцовой тяжестью нависли над его оцепеневшим взглядом.

— Вот как? — тупо пробормотал он.

Граф продолжал говорить, и лицо его не выражало ничего, кроме искренней доброжелательности.

— Ну как дела с пчелами? Они еще не прикончили трутней? Верно, им не хватало меда во время засухи?

— Я подкармливал их леденцами и медом из города, — приходя в себя, начал пчеловод и налил коньяка в рюмку.

Графу удалось наконец завязать беседу, и он искусно поддерживал ее все новыми и новыми идеями; и какую бы околесицу ни нес его кузен, он сохранял невозмутимый вид. И наконец совершенно неожиданно, самым что ни на есть равнодушным голосом спросил:

— Да, любезный Юстус, но что, собственно говоря, ты имел против старика Флинты?