Без следа (сокращ.)

— Потому что вас мгновенно сотрут в порошок. Как будто вас и не было. В наше время это не так сложно сделать.

— Но ведь его там даже не было!

— Чтобы доказать это, вам захочется выяснить, где он тогда был. А вот этого вам лучше не знать.

Я кивнул:

— Это касается и вас лично, да? Поскольку вы были там вместе с ним. Следовали за ним повсюду, где бы ни оказался ваш босс.

Он молча кивнул в ответ. А затем повернулся и направился к гостиничным лифтам.

Я едва успел шагнуть на Седьмую авеню, как в кармане вновь завибрировал телефон Леонида. Я нажал кнопку ответа. Голос Лили Хоц мягко щекотнул ухо:

— Ричер?

— Да.

— Мне нужно встретиться с вами. Это довольно срочно. Кажется, моей маме грозит опасность. Возможно, и мне тоже.

— Опасность? От кого?

— Трое мужчин задавали вопросы портье. Пока нас не было в номере. Я думаю, наши комнаты обыскали.

— Почему вы рассказываете это мне?

— Потому что про вас они тоже спрашивали.

— Вы не сердитесь из-за Леонида? — спросил я.

— Я думаю, это было просто досадное недоразумение, — сказала Лиля. — Приезжайте, пожалуйста.

Интонация ее была вежливой, даже слегка застенчивой. Но что-то в голосе Лили Хоц подсказывало мне: эта девушка настолько красива, что последний раз ей говорили «нет» лет десять назад, не меньше.

Забудьте об этом деле. Это был совет Спрингфилда, и мне следовало к нему прислушаться. Но вместо этого я сказал:

— Встретимся в вестибюле у вас в гостинице. Через пятнадцать минут.

Лилю Хоц и ее мать я нашел за угловым столиком в отгороженном панелями уголке вестибюля, в дневное время служившем чайной. Леонида с ними не было. Я огляделся, но не увидел никого, кто внушал бы мне подозрение. Я присел на диван рядом с Лилей, напротив ее матери. Девушка была в черной юбке и белой блузке. Синева ее глаз вызывала ассоциации с теплым тропическим морем. Светлана переоделась в очередной бесформенный халат, на сей раз грязно-коричневый. Когда я садился за стол, она лишь индифферентно кивнула. Лиля пожала мне руку, довольно официально.

И сразу перешла к делу:

— Вы принесли флешку?

— Нет, — спокойно ответил я. Флешка лежала у меня в кармане, рядом с зубной щеткой и телефоном Леонида.

— Где она?

— В надежном месте.

Лиля сменила тему.

— Почему эти люди приходили сюда? — спросила она.

— Потому что вы суете свой нос в то, что считается совершенно секретным.

— Но тот офицер-кадровик был полон энтузиазма!

— Это потому, что вы солгали ему. Вы сказали, что речь идет о Берлине. Но это не так. В 1983-м Берлин был типичной сценой холодной войны, застывшей во времени. Для наших парней этот город являлся не более чем местом туризма. Через него прошли не меньше десяти тысяч Джонов — вот только они не получали там боевых наград. Так что отследить кого-то из них — задача почти нереальная. Сьюзан Марк не могла сообщить ничего такого, из-за чего вам стоило бы срываться с места и лететь через океан.

— Тогда почему мы здесь?

— Потому что во время первых разговоров по телефону вы постарались как можно ближе сойтись со Сьюзан и лишь тогда сообщили ей то, что вам было действительно нужно. Точно подсказав, где и как это можно найти. Речь шла не о Берлине.

Несколько секунд Лиля Хоц хранила молчание.

— Я попросила Сьюзан о помощи, — в конце концов заговорила она. — И она согласилась, причем сама и довольно охотно. Очевидно, поиски информации создали для нее определенные сложности. С другими сторонами. Поверьте, я искренне сожалею о том, что произошло.

— Что значит «с другими сторонами»? — переспросил я.

— С вашим правительством, — ответила она. — По крайней мере я так думаю.

— Почему? Что на самом деле нужно было от Сьюзан Марк вашей матери?

Помедлив, Лиля сказала, что ей придется начать историю мамы с самого начала.

Лиле Хоц было всего семь, когда распался Советский Союз, так что рассказывала она с некой долей исторической отстраненности. По словам Лили, институт комиссаров был введен в Красной армии с момента ее создания. В каждой роте в обязательном порядке имелся свой замполит. Командование и дисциплина делились между комиссаром и командиром. Соперничество было обычным делом, нередко граничившим с откровенной ненавистью, особенно когда речь шла о тактическом здравомыслии в противовес идеологической чистоте.

Светлана Хоц была приписана политическим комиссаром в пехотную роту. Роту отправили в Афганистан вскоре после вторжения туда Советов в 1979-м. Поначалу боевые действия шли успешно. Однако со временем война превратилась в настоящий кошмар. Поражения следовали одно за другим. Последовала реакция Москвы, пусть и несколько запоздалая. Тактический здравый смысл подсказывал: окопаться и переждать. Идеология требовала возобновления наступлений. Пехотные роты переформировывались, в их состав включили команды снайперов. Из Союза в срочном порядке были доставлены стрелки-профессионалы, работавшие в паре с корректировщиками огня. Так появились знаменитые двойки «людей в лохмотьях», привыкших, что называется, жить на подножном корму.

Снайпер, прикомандированный к роте Светланы, был ее мужем.

Его напарник-корректировщик был ее младшим братом.

Ситуация заметно улучшилась. Наступательные амбиции удовлетворялись регулярными ночными вылазками снайперов.

В конце 1981 года в Москве был создан сверхсекретный опытный образец бесшумной снайперской винтовки. Тогда она была известна под индексом РГ-036. Лишь через шесть лет, когда «игрушка» поступила на вооружение спецподразделений КГБ и разведывательных отрядов армии, она получила свое нынешнее название — ВСС, винтовка снайперская специальная.

— Да, мне доводилось видеть ее однажды, — кивнул я.

ВСС считалась принципиально новым оружием. Сверхточным, полуавтоматическим и бесшумным. Винтовка шла в комплекте с мощными оптическими прицелами: обычным дневным и электронным ночным. Любой, кто попадал в их перекрестье, валился с ног как подкошенный: тихо и неожиданно.

Ситуация оставалась стабильной еще около года. В Советском Союзе самой высокой наградой за успех всегда считалось только одно: решение все более сложных задач. Так рота Светланы получила приказ — совершить марш-бросок в долину Коренгал. Подпираемый с обеих сторон хребтами Гиндукуша, извилистый шестимильный путь считался главной артерией, снабжавшей моджахедов продовольствием и боеприпасами с северо-запада Пакистана, и пехотной роте следовало перерезать ее во что бы то ни стало.

— Сто лет назад, — продолжала Лиля, — англичане написали книгу о войне в Афганистане. В ней говорилось: «Обдумывая наступление, прежде всего следует распланировать свой неизбежный отход». И еще там говорилось, что последний патрон всегда нужно сохранять для себя, ибо нет ничего ужаснее, чем попасть в плен к афганцам, особенно к женщинам. Ротные командиры читали эту книгу. Замполитам было строго-настрого приказано ее даже не открывать. Им внушали, что Британия проиграла войну из-за своей политики — ошибочной и недальновидной. Советская же идеология, по определению, была безупречной, а потому никаких сомнений в победе быть просто не могло.

Марш-бросок в Коренгал имел успех на протяжении первых трех миль. Четвертая далась гораздо сложнее: рота столкнулась с сопротивлением, которое рядовые бойцы посчитали ожесточенным, а офицеры — подозрительно слабым.

Офицеры оказались правы. Это была ловушка.

Моджахеды выждали, пока боевой порядок Советов растянется на четыре мили, и лишь тогда обрушились на них всей своей мощью. Вертолеты с подкреплением встречались шквалом заградительного огня ракет класса «земля-воздух», поставленных американцами. К концу 1982 года тысячи советских бойцов оказались в аналогичной ситуации: брошенные на произвол судьбы в импровизированных, построенных на скорую руку палаточных лагерях, растянувшихся длинной цепью. Зима встретила их пронизывающим ветром и лютыми холодами.

А затем начались вылазки моджахедов.

Многие оказались в плену. Судьба их была ужасной.

Лиля процитировала строки из стихотворения Редьярда Киплинга: «Если ж, раненый, брошен ты в поле чужом, где старухи живых добивают ножом, дотянись до курка и ступай под ружьем к Солдатскому Богу на службу». Она рассказала, как пехотинцы внезапно пропадали неизвестно куда, а через несколько часов ветер доносил звук их нечеловеческих криков из невидимых глазу вражеских лагерей, расположенных где-то неподалеку. Большинство тел так и не нашли. Но иногда обезображенные трупы подбрасывали обратно: с отрубленными кистями и ступнями или целыми конечностями, а то и вовсе без головы.

Лиля не была свидетелем этих кошмарных событий, но рассказ ее звучал так, словно она видела все воочию. Я поймал себя на мысли, что из нее получилась бы неплохая писательница. У нее был явный талант к повествованию.

— Самой желанной добычей для моджахедов, — продолжала она, — были наши снайперы. Разумеется, мама очень беспокоилась за отца. И за брата тоже. Почти каждую ночь они уходили в рейд со своей ВСС с электронной оптикой, сливаясь с грядой холмов. Достаточно далеко для результативной стрельбы, но и достаточно близко, чтобы чувствовать себя в безопасности. Хотя по-настоящему в безопасности почувствовать себя нельзя было нигде. Им приказано было стрелять по врагам. Их настоящей целью были русские пленные. Они считали это милосердием. К тому времени мама уже была беременна. Мной. Меня зачали в горном шурфе под старой шинелью образца Второй мировой войны.

Я промолчал. Светлана смотрела в одну точку прямо перед собой.

— В первый месяц отец и дядя возвращались в лагерь каждое утро, целыми и невредимыми. Они были очень хорошей командой.

На секунду Лиля задумалась. А затем вдруг сменила тему:

— В то время в Афганистане были американцы. Солдаты. Не много, но были. Советский Союз считался врагом Америки, а моджахеды — ее союзниками. Все та же холодная война, только чужими руками. Президента Рейгана устраивало, что Советская армия обескровлена и измотана. Это было частью его антикоммунистической стратегии. И он не прочь был использовать шанс для захвата образцов нашего новейшего оружия. Поэтому в зону боев были направлены специальные разведгруппы. Ваш спецназ. И однажды ночью, ранней весной 1983-го, одна из таких групп наткнулась на моего отца и дядю и похитила их ВСС.

Я снова промолчал.

— Но что еще хуже, американцы передали моего отца и дядю моджахедам. Мама слышала их крики весь следующий день, вплоть до поздней ночи. Шестнадцать, восемнадцать часов. Даже в этих нечеловеческих воплях она различала…

— Простите, — прервал я ее проникновенный рассказ, — но я вам не верю.

Лиля подняла на меня глаза:

— Я говорю правду.

Я покачал головой:

— Я служил в армии США. В военной полиции. И пусть и в общих чертах, но мне известно, куда мы посылали наших солдат, а куда нет. Ни один американский военный не ступал на землю Афганистана. По крайней мере тогда.

— Но вы науськивали одних на других.

— Разумеется. Как и вы, когда мы были во Вьетнаме.

— И оказывали материальную помощь. Моджахедам. Разве нет? А где военная помощь Соединенных Штатов, там и пресловутые американские «военные советники». Это-то вы не будете отрицать?

— Даже если вы и правы, — ушел от прямого ответа я, — почему не допустить, что вашего отца и дядю захватили в плен те же моджахеды?

— Да потому, что ВСС так и не нашли. И ни один снайпер ни разу не выстрелил по расположению роты, где воевала мама. В магазине отцовской винтовки было двадцать патронов, и еще двадцать он держал про запас. Если бы его взяли в плен сами моджахеды, они убили бы или, по крайней мере, попытались, четыре десятка наших солдат, а потом бросили бы ВСС. И мамина рота обязательно наткнулась бы на нее. Моджахеды — люди неглупые. Они имели привычку запутывать след и возвращаться на позиции, которые мы давно считали покинутыми. Однако за время боев наши солдаты побывали во всех их тайных укрытиях. Они наверняка нашли бы отцовскую ВСС. Так что единственный логичный вывод напрашивается сам собой: винтовку забрали американцы.

Я не сказал ничего.

— Я говорю правду, — вновь повторила Лиля.

Какое-то время мы все сидели молча. Тактичный официант, воспользовавшись паузой, предложил нам чай. Лиля назвала сорт, о котором я даже не слышал, а затем перевела для своей мамы, которая заказала такой же. Я попросил кофе: обыкновенный, черный. Дождавшись ухода официанта, я спросил Лилю Хоц:

— И как же вы вычислили, кого искать?

— Поколение моей мамы, — ответила она, — готовилось к войне с вами и верило, что обязательно победит. Ибо их идеология была верной, а ваша — нет. Ожидалось, что после уверенной и скорой победы тысячи американцев окажутся у нас в плену. Сортировать их на этой фазе предстояло политическим комиссарам. И чтобы помочь им в этом, замполитов знакомили со структурой ваших Вооруженных сил.

— Знакомили? Кто?

— КГБ. Они знали, кто чем занимается. Многих из вас они даже знали по именам. И не только офицеров. Мама рассудила, что для спецопераций в долине Коренгал могли использоваться лишь три варианта. Либо «Морские львы» из ваших военно-морских сил, либо разведывательные подразделения Корпуса морской пехоты, либо «Дельта» из Сухопутных войск. Однако наша разведка не подтверждала присутствие «Морских львов» или морских пехотинцев. А вот на базах «Дельты», наоборот, отмечалась повышенная активность в эфире. Наш радар перехватил сигналы нескольких неопознанных самолетов. Так что логика подсказывала: операции проводились отрядом «Дельта».

Вернулся официант с подносом. Разливая чай, он устроил настоящую церемонию. Передо мной он поставил кофе в изящной чашечке. Когда официант наконец ушел, Лиля продолжила:

— Мама рассудила, что ночным рейдом должен был командовать офицер в звании капитана. Лейтенант — это слишком мало, майор — наоборот, много. У КГБ были списки личного состава. В «Дельте» числилось множество капитанов. Но был еще и анализ радиоперехватов. Кто-то слышал упоминание имени Джон.

Я кивнул.

— Мама знала все о ваших медалях. За ВСС полагалась одна из самых крупных наград. Но какая именно? Ведь большинство из них вручают «за мужество и героизм, проявленные в бою с вооруженным врагом Соединенных Штатов Америки». Тот, кто завладел ВСС моего отца, не мог претендовать на эти награды — ведь формально Советский Союз не являлся врагом США. По крайней мере, в военном смысле.

Я снова кивнул.

— Захватить ВСС было большим подвигом. Заслуживающим большой медали. И мама сделала вывод: из всех возможных это могла быть только одна медаль — «За выдающиеся заслуги». Помните ее критерий? «За служебную деятельность на благо Правительства США во время войны или же в особых обстоятельствах мирного времени, которая признана исключительной». Военнослужащие рангом ниже бригадного генерала награждаются ею крайне редко. Это была единственная значительная награда, которую мог получить капитан подразделения «Дельта» той ночью в долине Коренгал.

В душе я был с ней согласен. Светлана оказалась неплохим аналитиком.

— Итак, — подытожил я, — вы принялись искать человека по имени Джон, который был капитаном «Дельты» и был награжден медалью «За выдающиеся заслуги» в марте 1983-го. И заставили Сьюзан Марк вам в этом помочь.

— Я не заставляла Сьюзан, — возразила Лиля Хоц. — Она вызвалась сама.

— С чего бы?

— Потому что приняла близко к сердцу историю моей мамы. И мою тоже. Ведь я всю жизнь росла без отца — так же, как и она сама.

— Тогда объясните, каким образом всплыло имя Сэнсома. Я ни за что не поверю, что вся эта история с конгрессменом родилась в головах кучки частных нью-йоркских детективов, листавших газеты и отпускавших шуточки по поводу и без.

— Посудите сами, — сказала Лиля. — «Дельта», медаль, Джон, но не генерал. Слишком редкое сочетание, не правда ли? Мы обратили на него внимание случайно: когда читали статью в «Геральд трибюн», где он заявлял о своем намерении баллотироваться в сенат. Мы тогда были в Лондоне. Джон Сэнсом, пожалуй, был единственным в истории вашей армии, кто подходил под все вышеназванные критерии. Совпадение — четыре из четырех. Но нам требовалось подтверждение.

— Для чего? Что вы хотите с ним сделать?

— Сделать? — Лиля Хоц искренне удивилась. — Мы не хотим ничего с ним делать. Мы просто хотим поговорить с этим человеком, вот и все. Мы хотим спросить его: почему? Почему он так поступил с двумя другими людьми — такими же, как и он сам?

Она допила чай и поставила чашку на блюдце.