Сокровища Валькирии: Звёздные раны

Они были пусты, на полках лежали только призрачные «зайчики» света, падающего из высоких окон.

Сначала он решил, что это продолжение сна. Сейчас слетит его дымка, и всё появится — угловатые, тяжёлые образцы пород, правильной формы столбики керна, поблёскивающие зеркалом многочисленные шлифы, кристаллы минералов, спаянные в друзы — всё то, что было привычным, примелькалось и составляло душу дома.

Потом он осторожно сполз с дивана — прихватывало спину после долго сна — и согбенный, перетерпливая боль, долго бродил вдоль застеклённых стен, открывал дверцы и щупал пустые полки…

Полностью исчезла коллекция, собранная за долгие годы работы в Балганском метеоритном кратере. И большая часть образцов пород и минералов, привезённых с семидесяти Астроблем из разных частей света, при этом образцы, взятые из кратеров на территории бывшего Советского Союза, пропали почти все.

Вместе с этим вынесли множество папок и бумажных связок, в которых уже и сам академик разобраться не мог; лишь после тщательной проверки он установил, что похитили все материалы, касающиеся астроблем вообще и Балганского кратера, в частности. Но обиднее всего было другое: из запертого оружейного шкафа выкрали капсулу с неведомым сверхтяжёлым минералом из Манорайской котловины и запаянную стеклянную ампулу с алмазами, которые он добывал попутно, дробя негодные для творчества осколки руды. Исчезло и несколько работ, выполненных из каменного материала Пёстрых скал, глыбы брекчий, хранившиеся в кладовой, запасы поделочного камня, привезённые с Таймыра, и даже обрезки, которые не успел переработать; одним словом, пропала вся руда — алмазосодержащая порода, из которой и получались уникальные по живописности и рисунку полотна академика.

Это потрясение было уже третьим по счёту за последние дни и ничуть не легче первых двух. Около часа он бродил по квартире, прежде чем в голову пришла мысль позвонить в милицию. Академик снял трубку, и в тот же миг в передней раздался звонок.

Не спрашивая, кто — а глазка в двери никогда не бывало, — Насадный отомкнул замок и отступил…

За порогом стояла женщина возрастом чуть за тридцать, с изящным, утончённым лицом и огромными вишнёвыми глазами. И не просто знакомая, ибо академик мгновенно вспомнил, как она же явилась ему в латангском аэропорту десять лет назад.

Вспомнил не только её имя, а ещё то, что встречал её, или женщину очень похожую, ещё раньше, очень давно, в детстве, в блокадном Ленинграде…

* * *

В музее Забытых Вещей заканчивался внутренний ремонт и потому все экспозиции были свёрнуты, убраны в подвалы, пустые, недавно побелённые, с восстановленной лепкой по потолку, помещения казались просторными, гулкими и каждый шаг по отлакированному паркету казался оглушительным. В залах не было ни посетителей, ни рабочих — кажется, все разошлись на обеденный перерыв, и потому Мамонт поднимался не по чёрной, как обычно, а по парадной лестнице, придерживая Дару под локоть.

За растворёнными окнами уже трепетала на ветру лёгкая парковая зелень, берёзы и клёны вообще распустились, шумели совсем по-летнему, но речная даль ещё отражала холодное, по-весеннему бирюзовое небо.

Раньше Мамонт не очень-то любил эту пору — ни весна, ни лето, — предпочитал яркие контрасты в природе, однако сейчас его радовало всё, ибо он после трёх лет жизни в Североамериканских Штатах за три часа пребывания на родине ещё не насмотрелся, не согнал с себя грустную ржавчину ностальгии, хотя успел уже проехать и посмотреть немало.

На лестничной площадке мансардного этажа, перед дверью с табличкой «ДИРЕКТОР», Дара задержала его, упёршись в грудь руками, поправила галстук-бабочку, уголок платочка в визитном карманчике смокинга и сказала просяще:

— Очень прошу тебя, милый, пожалуйста… не прекословь ему. И ничего не требуй.

— Дорогая, ты стала уже как ворчливая жена, — буркнул Мамонт по-английски, совершенно забывшись. — Мы идём не в гости…

— Мамонт, ты дома! — засмеялась она и отёрла ладонью щёку. — И это не сон… Здесь можно говорить по-русски!

Он промолчал, уязвлённый, и молча открыл дверь. Стратиг сидел за столом в заляпанном известью халате, но с белоснежной салфеткой, заправленной за ворот рубашки, и обедал. Две Дары средних лет в подобных одеяниях делили с ним трапезу, одновременно прислуживая ему. При появлении Мамонта он медленно обернулся, посмотрел через плечо долгим оценивающим взглядом, после чего вытер руки и проговорил без всякого приветствия.

— Садитесь к столу… гости дорогие.

Спутница Мамонта подошла к Стратигу, обняла за шею и поцеловала в щёку — он остался холоден и равнодушен. А Дары обе сразу вмиг вскочили и принялись выставлять на стол приборы, принесли фарфоровую супницу и два накрытых полотенцами судка.

Стратиг ещё раз осмотрел Мамонта, похлебал суп из тарелки, наверняка начала прошлого века, и отложил золотую ложку.

— Ну, поведайте мне, путешественники, где бывали и что видали, — проговорил он, не поднимая бровей. — Как там житьё за морями-океанами?

Дара заметила, что Мамонт начинает заводиться, и предупредительно стала заправлять ему салфетку за тугой ворот. Попутно слегка оцарапала горло ноготками.

Это привело в чувство, и он увидел перед собой тарелку, полную до краёв прекрасных щей со свининой; запах достал носа, и Мамонт взял тяжёлую ложку. Ностальгия в смеси с голодом — не ел уже сутки, как получил известие немедленно предстать пред очи Хранителя Забытых Вещей — давала странную реакцию: хотелось не есть, а любоваться пищей, как произведением искусства. Он бережно окунул ложку в щи и поднял со дна просвечивающуюся насквозь капусту с мелкими кусочками картофеля и сала. То ли от золота, то ли от весеннего света, ниспадающего из узких окон, щи засветились и замерцали восковые блёстки расплавленного жира.

Эх, сейчас бы успокоенную душу да деревянную ложку, чтоб не опалить губ!..

— Вижу, неплохо там живётся, — сказал Стратиг и наполнил хрустальный бокал тёмным вином. — И вид у вас весьма респектабельный… Пожалели, что сорвал с насиженного места? Или с радостью ехали на землю предков?

— Какая уж там радость… Когда на головы сербов валятся бомбы, — проворчал Мамонт. — Я мог бы остановить кощеев… Но ты позвал в самый неподходящий час.

И тут же получил каблучком удар в голень. Если не до крови, то ссадина будет, потому что сразу же зажгло…

— И как ты собирался остановить их? — невозмутимо спросил Стратиг, взяв бокал в горсть жёсткой, узловатой рукой.

— Мой подопечный, будущий президент Североамериканских Штатов, организовал мощный протест белого населения, — сказал Мамонт. — Протест, который должен был перерасти в политический кризис. В результате бы президенту объявили импичмент и Дениз пришёл к власти.

— Без тебя он смог бы провести это мероприятие? — спросил Стратиг по-прежнему бесцветно и равнодушно.

— Нет… Бывший морпех пока ещё не обрёл достаточного политического веса и влияния. Пока он делает правильные, но довольно робкие шаги. Ему всё время требуется плечо, чтобы опереться… И это естественно.

Стратиг сделал глоток вина, после чего встал и тронул рукой темя каждой Дары, что означало благодарность.

— Я устал повторять, мы не можем, не имеем права вмешиваться в исторические процессы! — проговорил он с внутренним холодным спокойствием. — Это вносит лишь сумятицу в сознание изгоев, чем пользуются кощеи и усугубляют положение. Если говорить о Североамериканских Штатах, то твой подопечный должен был не белое, а цветное население привести к массовому гражданскому неповиновению. Благо, что для этого были все предпосылки. Белые по старой памяти гонят чёрных в горячие точки планеты, используют в тех областях деятельности, где требуется физическая сила и страсть к победе, и тем самым прямо или косвенно насыщают их воинственным духом. Они сейчас более активная часть населения Штатов и за ними будущее… Печальное будущее. Но сейчас речь не об этом, Мамонт. Почему ты явился один? Где твой воинственный Странник со своей командой?

— Арчеладзе получил сильнейшую дозу облучения в Боснии, когда изымал ядерный заряд, предназначенный для взрыва горы Сатва, — сообщил Мамонт.

— И что с ним теперь?

— Я отправил их с Дарой на Урал.

— Он здесь? Почему я об этом не знаю?

— Нет, на Урале осталась лишь его жена с маленькой дочкой, — вмешалась Дара с лёгкой и глубоко скрытой тоской. — Если бы ты видел это создание…

— Где Арчеладзе?

— Он достал двести комплектов «Иглы» и уехал в Косово. — Мамонт зажал ногу Дары и сдавил, чтобы не вмешивалась. — Вся его команда там, и сейчас валят натовские самолёты.

Стратиг растворил окно, постоял, вдыхая запах свежей травы, распускающейся листвы и солнца.

— Полагаю, ты считаешь это геройством? — спросил он. — Братская помощь сербам?.. О, гои, гои! Мало вас бьют кощеи своей сапожной лапой. Надо бы ещё, чтоб образумились… Вот если бы существующий режим послал туда полк с ракетами С-300, это можно воспринимать как подвиг. Не режима — народа, который подвигнул правительство отправить этот полк на помощь братьям. Народ безмолвствует, как сказал поэт, и потому твой Арчеладзе с «Иглами» — мёртвому припарки. Как и твой будущий президент Штатов с белым меньшинством и наивными представлениями о благородстве своих сограждан, наследников бывших авантюристов, висельников и убийц.

Он сделал небольшую паузу, с сожалением затворил окно и как бы вернулся в зал.

— Мой отец предупреждал, когда я принимал от него урок Стратига. Он часто говорил мне: опасайся избранных Валькириями! Они вносят… мировую скорбь, сострадание и чувство утраты.

— Ты хотел сказать, романтическое отношение к жизни, — вдруг смело поправила его Дара, и в тот же миг получила.

— Помолчи, женщина!

Стратиг всегда очень нежно относился к Даре, и этот его окрик говорил о многом: вызов Мамонта из Штатов был обусловлен весьма вескими и важными причинами…

— Да, романтизм, — спустя несколько секунд поправился он. — Струю свежего ветра и крови. Но и отнимают тоже достаточно, тем что вносят хаос в сознание гоев.

Он вдруг заметил своих Дар, которые невозмутимо расставляли чайные приборы тончайшего китайского фарфора. Подождал, когда наполнят маленькие, изящные чашки, затем благодарно поцеловал каждую в лоб и обронил, усаживаясь за стол:

— Ступайте… Пора возвращать экспозиции на свои места. Скоро начало сезона, поедут туристы… Пусть изгои любуются на мир забытых ими вещей.

Он их попросту прогнал, чтобы не присутствовали при важном разговоре. Он и Дару хотел выставить, чтобы остаться с Мамонтом наедине, однако, строптивая, она не позволила этого сделать — раскинула огромную волчью шкуру на тахте и легла с чашкой чая в ладони. Стратиг лишь посмотрел на неё, свёл брови, чтобы выразить возмущение, и не посмел удалить её из зала.

Но зато причитающийся ей самодержавный гнев выплеснул на Мамонта. И весьма откровенно — чем всегда вызывал уважение — высказал нетерпение избранным Валькириями.

— Ты не исполнил определённого тебе урока! — стал выговаривать он. — То, что происходит сейчас в Земле Сияющей Власти, можно было погасить в самом зародыше. И не привлекать для этого своего подопечного. Для этой цели я послал тебе самую изощрённую Дару!

— Самую развращённую! — огрызнулся Мамонт.

— Не имеет значения! Почему у действующего президента Североамериканских Штатов до сих пор в штанах… — он осёкся, глянул на Дару и изменил терминологию. — До сих пор целы детородные органы? Ты же сам предложил оскопить его!

— Потому, что Моника вошла во вкус!

— Ты несправедлив к ней, — заступилась Дара. — Она ещё очень молода, неопытна и подвержена увлечениям… Надо простить её, Мамонт. Тем более Моника получила весьма выгодную славу в американском обществе. И она ещё скажет своё слово.

— Речь о сегодняшнем дне! — оборвал её Мамонт. — На головы сербов падают бомбы!

— Довольно! — прикрикнул Стратиг. — Объясниться между собой у вас было время… Почему я до сих пор вижу мутную старуху?! Я же сказал тебе, убери её с экрана! Дабы не оскорбляла человеческого образа.

— У них там нет иных образов, — мягко воспротивился Мамонт. — А потом… Это стало бы вмешательством в исторический процесс. И это не моя вина, что Мадлен из мутной девочки выросла в мутную старуху.

— А чья?!

— Самих сербов. И это рок… А потом не я спасал. В то время Страгой Запада был Вещий Гой Зелва. Это он нашёл Мадлен и отдал в сербскую семью.

Вероятно, Стратиг забыл об этом и сейчас, чтобы выйти из неловкого положения, заворчал:

— Вещий Гой… Ты тоже Вещий! Но вместо Вещества вы вносите в жизнь гоев вот такие проблемы! Он что, не рассмотрел, что скрывается под ангельским видом этой… этой несчастной девочки?.. Нет, спас кощейское отродье. А ты помнишь, как закончил свой путь Зелва?

— Помню, — обронил Мамонт. — Но мой предшественник отомщён. «Арвоха» более не существует. Каждый мёртвый дух получил по арбалетной стреле.

— Не обольщайся, — однако же довольно пробурчал Стратиг. — У кощеев есть кому играть на гавайской гитаре…

— Судя по прелюдии, ты опять задумал изменить судьбу Мамонта? — с вздохом проговорила Дара.

Стратиг взглянул на неё, отвёл глаза и заговорил с угрожающей назидательностью:

— Устал повторять!.. Я не меняю судеб, а лишь даю уроки. Уроки!.. И не смей перебивать, когда я говорю! Если бы ты знала, что ждёт его впереди!.. Он будет на празднике Радения!

— Ты хочешь послать нас в Манораю?! — то ли испугалась, то ли восхитилась она.

— Его, но не тебя!

— Как же он без меня будет на празднике? Нет, Стратиг! Я пойду с ним!

— По поводу тебя нам ещё предстоит отдельный разговор, — с раздражением бросил он. — А пока молчи и слушай…

— Я не оставлю Мамонта! — дерзко заявила Дара. — Я должна быть с ним в Манорае!

Он всё-таки проявлял великое терпение к ней: другую бы уже давно выставил за подобные пререкания и отправил бы прислуживать какому-нибудь дипломату или ожиревшему чиновнику.

— Для тебя приготовлен другой урок, — пообещал он. — Ты уже бывала там, хватит.

— Всего два раза! В юности, когда меня заметил Атенон, и ещё раз, когда отвозила в горы несчастного Зямщица!

— Другие и этого не получают…

— Стратиг, ты же знаешь, Манорая для меня — почти что родина!

— Тебе возвращена память, а душе бессмертие. Что ещё хочешь?

— Соли Вечности.

— И соль ты вкушала!

— Но так мало, Стратиг!

Взгляд его стал гневным.

— Если ещё скажешь слово — лишу пути!

— Всё равно уйду с Мамонтом, — проговорила она и обиженно замолкла.

— Ладно, давайте к делу. В обиталище Атенона вновь проникают кощеи, — голос его стал деловито-жёстким. — Получившие власть над миром жаждут вечности. Они лихорадочно ищут пути, как сделать душу свою бессмертной, но слепые, пока что стремятся продлить существование физического тела. Замораживаются живьём, чуя близкий конец, консервируют в жидком азоте своё семя, пытаются клонировать клетки… Когда золотой телец в руках, власть его кажется беспредельной, и земноводным летариям становится мало одноразовой жизни. То, что гои получают от рождения и совершенно бесплатно, для кощеев становится смыслом существования. Им не так нужна соль Знаний, как манорайская соль. Наркотик уже не в состоянии удовлетворить потребности дарвинов, ибо он даёт лишь мгновенное ощущение бессмертия. Повальное увлечение им скоро пройдёт, и тогда изгоев охватит иная жажда. За вечность они уже сегодня готовы отдать всё своё золото. И можно представить себе мир, которым станут управлять кощеи бессмертные.

Искупая свою вину, Стратиг налил чай в чашку, установил её на серебряный поднос и подал Даре. Тронутая таким вниманием, она погладила его руку и обронила тихо:

— Благодарю тебя… Но всё равно пойду в Манораю.

— Святогор опасается за сокровища, особенно сейчас, в пике фазы Паришу, — между тем продолжал он. — Дело усугубляется ещё и тем, что доморощенные кощеи, захватившие власть в России, хотят поставить добычу манорайской соли на государственный уровень. Для них сейчас слишком хлопотно и накладно, например, строить нефтепроводы и продавать выкаченную из недр земли кровь. Им уже невыгодно добывать золото!.. Они уже мыслят себя бессмертными и хотят торговать вечностью… Должно быть, тебе известно, Мамонт, идея эта не нова и многие поколения кощеев стремились проникнуть хотя бы на территорию, где обитает Атенон. В мире изгоев она известна как Шамбала или Беловодье. Сами они не могут ходить туда: манорайская соль или даже излучение её в Звёздной Ране разрушает всякий искусственный интеллект. Но сейчас совсем нетрудно отыскать честолюбивых и незрячих изгоев, чтобы их руками попытаться добыть соль Вечности. Тем более к ним стихийно возвращается память, и они всё чаще бросаются на поиски своей родины. И это естественно в пике фазы Паришу…

— Всё так свежо в памяти, — Дара заполнила повисшую паузу. — Наш табор кочевал с реки Ганга и мы остановились на ночлег. Там и подошёл ко мне Атенон…

— Я уже это слышал, — оборвал её Стратиг, отчего-то утратив прежнюю внимательность к Даре. — Если Мамонт не знает — расскажешь потом. А сейчас не мешай мне!

Через минуту стало ясно, отчего в распорядителе судеб произошла столь резкая смена настроения. Он вспомнил, что всё ещё находится в рабочем халате, содрал его, швырнул к порогу и, оставшись в простой солдатской рубахе, сел верхом на скамейку, опустил плечи.

— В прошлый раз, когда я отводил изгоев от Манораи, совершил ошибку, — неожиданно признался Стратиг, что было почти невероятно. — Сын Варги Людвига, Святослав, бывший когда-то на празднике Радения у Святогора, не пошёл по стопам отца, поскольку утратил память… А всякий зрячий гой, оставшийся в мире земноводных, порой делает непредсказуемые шаги. Он стал искать Звёздную Рану, и я отвлёк его внимание подобным кратером на Таймыре, — он выпрямился, глянул через плечо на Мамонта. — И он там открыл Звёздную соль — алмазы! Чего не должен был делать… Мало того, изобрёл установку для их добычи, а по сути, новый вид космического оружия. Не зря говорят: заставь дурака Богу молиться, он лоб расшибёт… Сын Людвига мне нужен был для иных целей. Если бы он повиновался року, этого бы не случилось… А сейчас у Святогора нет Варги, и некому хранить соль Вечности.

— Я так и думала, — вздохнула Дара. — Судьба Мамонта тебе не даёт покоя. Когда ты смиришься и перестанешь завидовать избранникам Валькирий?

— На сей раз я ему не завидую, — неожиданно с горечью произнёс вершитель судеб. — Вкусившему Соли Знаний куда приятнее жить, например, среди изгоев Североамериканских Штатов и чувствовать себя почти богом… Но быть хранителем манорайской соли и испытать бессмертие…

— Да, это на самом деле не зависть, — согласилась она. — Ещё хуже — незаслуженная казнь.

Он вынес эту реплику спокойно, обернулся к Мамонту.

— Ты тоже так считаешь?