Сокровища Валькирии: Звёздные раны

Академик проверил застёжки на сумке, убедился, что её не открывали и угнездился в кресле, накрывшись дублёнкой. И в этот миг увидел женщину! Только сейчас она была не одна — с мужчиной в точно такой же дошке и шапке. Они медленно двигались сквозь толпу и кого-то искали…

Насадный усмехнулся про себя, вспомнив недавние дерзкие, сумасшедшие мысли и надежды, встряхнул головой, насадил шапку на глаза и подтянул к носу полу дублёнки: почему-то было горько и стыдно за этот призрачный, безмолвный монолог с чужой женой. Будто в карман её мужу залез и стащил трояк…

Он постарался всё забыть, насильно заставляя себя думать о вещах серьёзных и важных, однако в сознании возникла какая-то чёрная дыра, где пропадали мысли о госкомиссии и научно-технических экспертизах «Разряда».

Перед глазами стоял морозный узор, в ушах или голове звучало сокровенное:

— Тс-с-с…

Он встряхнулся, сбросил шапку, дублёнку и сел прямо: женщина и мужчина всё ещё пробирались сквозь толпу и, кажется, держались за руки, чтобы не потеряться.

В Латанге посадили уже три транзитных рейса — из Анадыря, Тикси и Чокурдаха, народу было достаточно, и каким прилетели эти люди, откуда — установить невозможно. Ничего в них, кроме очарования женщины, особенного не было — таких утомлённых и молчаливых полярных скитальцев в дохах и унтах сколько угодно по Арктике: может, зимовщики со станции, метеорологи, ветеринары из оленеводческого колхоза, не исключено — коллеги, геологи одной из партий, которые во множестве рыщут по Арктическому побережью.

Всё бы так, коль не заметил бы академик взгляда мужчины — пристального, воспалённого, с прикрытым внутренним огнём, и очень знакомого!

Потом они разошлись, на какое-то время исчезли среди люда и появились вновь с разных сторон. Мало того, академик уловил закономерность движения незнакомцев; они ходили кругами, постепенно суживая их, и тщательно, откровенно рассматривали всех пассажиров. Изредка встречались вместе, о чём-то говорили и вновь расходились — определённо кого-то искали в толпе.

Насадный вспомнил о сумке, незаметно затолкал её ногами, забил под кресло и, прикрыв лицо шапкой, изобразил спящего.

Но странное дело — чувствовал их приближение. И когда показалось, что они уже рядом, резко сбросил шапку и поднял голову…

Этой тревожащей воображение пары вообще в зале не оказалось.

Он мысленно ещё раз посмеялся над собой, отметив, что мнительность — первый признак старости, снова прикрыл лицо и в самом деле задремал.

И вдруг услышал у самого уха:

— Проснись, Насадный, замёрзнешь.

Ему почудился голос Михаила Рожина, который в это время сидел в Москве как полпред. Никто другой не мог допустить такой фамильярности…

«Надежду» крутили сороковой раз…

Академик открыл лицо — полярник в оленьей дохе сидел рядом на освободившемся месте.

— Это вы мне? — спросил он недружелюбно.

— Кому же ещё? — усмехнулся незнакомец. — Здравствуй, Насадный.

— Я вас не знаю.

— И не должен знать. Мы видимся с тобой впервые, — был ответ. — Впрочем…

— Что вам нужно?

Академик никогда себя не афишировал, не выставлялся на досках почёта, не давал интервью ни газетам ни телевидению: работа под секретными грифами исключала всякую его известность, тем более в аэропортах.

— Впрочем, нет, — тут же поправился тот. — Была одна встреча. Но мы виделись всего несколько секунд.

Человек посмотрел в глаза: покрасневшие его белки говорили о долгой бессоннице или о сильном внутреннем напряжении.

— Совершенно вас не помню, — вымолвил Насадный.

— Нет, ты помнишь. Много лет назад сидел вон в том кресле, так же ждал рейса и однажды случайно наступил мне на руку. Эта песня тогда тоже звучала…

Святослав Людвигович внутренне содрогнулся, непроизвольно посмотрел себе под ноги.

— Помню. Такое было… Хотите, чтобы я извинился?

— Не за что, Святослав Людвигович, — упредил незнакомец. — Я сам подсунул руку под твою ногу. Сделал это умышленно.

— Не понимаю… Зачем?

— Чтобы сейчас была причина подойти к тебе, напомнить и привлечь к себе внимание. Ты никогда не останешься равнодушным к мальчику, которому по неосторожности наступил на руку.

Насадный помолчал, стараясь осмыслить логику поведения этого человека, но убедительных объяснений не нашёл.

— Но тогда… Я вам не представлялся, не называл имени. Да и вы были ещё подростком.

— Это совсем не обязательно. И тогда, и сейчас я уже всё знал о тебе, академик.

— Не слишком скороспешное утверждение? — наливаясь холодом, спросил Святослав Людвигович.

Тон его не был ни развязным, ни фамильярным; в нём слышалась сильная мужская натура, власть и, как ни странно, товарищеское участие. Привыкший работать среди разных людей из мест самых немыслимых, имеющий отличный музыкальный слух, Насадный всегда точно улавливал особенности речи — говор, произношение и акцент, и безошибочно определял, откуда прибыл тот или иной человек. В речи этого незнакомца шероховатости замечались, но ранее неслышимые и лишь отдалённо напоминающие белорусский, полесский акающий говор, но без твёрдого «ч» и мягкого «г».

— Хочешь послушать всё о своей жизни? — задумчиво улыбнулся незнакомец и, сняв шапку, пригладил короткий белёсый ёжик. — Пожалуйста, искатель Звёздных Ран. Начну с момента, когда в тебе утвердилась и созрела душа: блокадный Ленинград, голодный и гордый мальчик…

— Увы, так не бывает, — печально произнёс Святослав Людвигович.

— Почему же, Насадный? Потому, что ты поживший, зрелый человек?

— Да уж, не мальчик… И вряд ли бы сейчас людоеды отняли валенки.

— Отнимут, академик. Сначала ощупают, как в прошлый раз, проверят, есть ли на тебе мясо, и если тебя невозможно съесть, повалят на снег и оставят босым… И ты снова будешь сидеть и замерзать на занесённых трамвайных путях…

Святослав Людвигович помолчал, огляделся — красивой женщины, его спутницы, было не видно…

— Где же ваша… жена? — спросил он.

— В диспетчерской. Пытается убедить дежурного, чтобы не давали вылета в Красноярск грузовому борту АН-12.

— А что, будет борт в Красноярск? — как всякий задержанный пассажир, спросил академик.

— К сожалению, будет, — проговорил мужчина. — Сейчас он ещё в воздухе. Приземлится только через десять минут. А через час ему дадут вылет на Красноярск. На борту есть четыре свободных пассажирских места.

— Я вас понял! — непроизвольно оживился Насадный, но странный собеседник перебил его.

— Неправильно понял. Тебе ни в коем случае нельзя садиться на этот борт. Да, ты хочешь воспользоваться льготами Героя Соцтруда и попасть на грузовой рейс. Но этого решительно нельзя делать!

— Почему? Я делал так много раз…

— А сегодня откажешься. Потому что при посадке в Красноярске самолёт не дотянет до полосы четырёхсот метров, зацепится за лес и разобьётся о землю. Развалится на три части, потом начнётся пожар…

— Да вы сумасшедший, — выдавил академик, ощущая неприятный, болезненный озноб.

— Ты не полетишь этим бортом! — тихо и властно сказал мужчина, посмотрев на увесистую сумку академика, где находилась вся документация на установку, носящую кодовое название «Разряд». — Хотя лучше было бы отправить тебя с этим грузовиком. Меньше хлопот… Всё сгорит в огне.

Взгляд его показался более чем красноречивым: не было сомнений, что он знает содержимое сумки.

На миг Насадный вновь ощутил себя замерзающим на трамвайных путях…

Не медля больше, странный этот полярник пружинисто встал и, опахнув ветром от дохи, пошёл сквозь гомонящую толпу.

Память унеслась с этим ветром…

Уже через минуту у него возникли сомнения, а точнее, подозрения, ибо ничего подобного в природе существовать не могло. Блокада, близость смерти, эти странные люди — мужчина и женщина, нашедшие его замерзающим, потом эвакуация — всё было так далеко и нереально, а секретные документы в сумке и судьба месторождения — вот они, в руках…

Ещё через минуту он внутренне сжался, предполагая самое худшее: каким-то невероятным путём его выследили злоумышленники и теперь попытаются отнять документацию «Разряда», разработанную в строжайшей тайне. Потому и не хотят, чтобы он улетел грузовым рейсом, видимо, рассчитывают завладеть сумкой в Латанге…

Он не страдал шпиономанией, напротив, обычно посмеивался над таковыми, но тут непроизвольно разыгралось воображение: похитителям ничего не стоит захватить арктический самолёт Ан-2, а они отсюда спокойно летают без посадки даже на Северный полюс, и отбыть в заранее условленный квадрат где-нибудь в Ледовитом океане, где их ждёт подводная лодка. Кажется, что-то подобное проделывали в Заполярье крупные контрабандисты пушниной…

Реальных выходов из ситуации он нашёл всего два: первый — незаметно выскользнуть в посёлок — благо, что народ ходит туда-сюда, уйти к своему единственному приятелю в Латанге, директору вечерней школы, и через него надёжно спрятать документацию на время, пока закрыт аэропорт. И второй — подойти к начальнику погранзаставы, представиться и попросить помощи.

Пожалуй, он бы сделал это, но прошло десять минут и голос диспетчера объявил о посадке грузового транспорта.

Он сделал движение — пойти к дежурному, предъявить книжку Героя и сесть на грузовой рейс. Его могли спросить, откуда знает, что АН-12 получит вылет в Красноярск, тоже закрытый для пассажирских? Да ниоткуда, просто опытный полярник и догадывается, кому дадут взлёт из Латанги…

Убедив себя таким способом, он закинул ремень сумки на плечо и тут услышал женский голос за спиной:

— Тс-с-с… Не нужно этого делать, Насадный. Самолёт действительно упадёт и разобьётся на подлёте к посадочной полосе.

Академик оглянулся, надеясь увидеть спутницу полярника, ту красивую женщину, однако за спиной никого не было. Точнее, женщина-то была, но другая, на коленях которой прыгала и веселилась годовалая девочка…

Отупевший, не соображающий, он сел на место и поставил сумку между ног. Научный груз давил ничуть не слабее, чем куски руды, вывозимые с Таймыра в рюкзаках вот уже много лет. Или он задремал от нервных перегрузок, или что-то случилось со временем: час пролетел, как пять минут, и вместо набившей оскомину песни послышался голос в динамиках:

— Закончена посадка на грузовой спецрейс до Красноярска. Бортпроводника Кошкина просят подняться на борт.

Насадный увидел этого Кошкина: явно похмельный человек в лётной куртке и с удивительными, редчайшими, поистине кошачьими, совершенно белыми и пушистыми усами рванулся из буфета, запутался в толпе пассажиров, упал, разбив себе нос о кресло. И кого-то случайно ударил, потому что длинный чеченец в дублёнке вырос над головами и стал бить бортпроводника. Методично и жестоко, однако при этом давая подняться с пола. Народ стоял полукругом и безмолвствовал, наблюдая избиение.

— Ты ударил мой женщина! — орал чеченец на всё здание аэропорта. — Зарежу, скотина! Убью, козол ванучий!

— Бортпроводник Кошкин, пройдите в свой самолёт! — блажила диспетчерша.

Через минуту на взлётной полосе взвыли моторы, заревели на форсаже и умчали грузовой самолёт в небо. Бортпроводник Кошкин с лицом, разбитым в кровь, распухшим и теперь с ярко алыми усами, выбрался из толпы и пьяно поплёлся к стойкам регистрации. Уткнулся, слепо огляделся, побрёл вправо, но снова уткнулся в сидящих пассажиров. Наконец, какая-то сердобольная северянка взяла его под руку и повела в туалет — умываться.

Спустя какое-то время Насадный снова увидел его: Кошкин стоял в буфете и пил спирт, всякий раз смахивая капли с усов и переговариваясь с соседом по столику. И это продолжалось очень долго, так что академик успел трижды поспать, зажав ногами драгоценную сумку. Ему вдруг пришла мысль, что полярники в оленьих дохах — представители негласной охраны, специально прикомандированной, чтобы обеспечить безопасный пролёт до Питера. Верно, всё сходится! Видимо, им стало известно о каких-то неполадках в АН-12 и он предостерёг академика, так, на всякий случай. По северным трассам машины вообще летают часто на честном слове; на материке ни одну бы не выпустили, а тут если обращать внимание на мелкие поломки, то вообще никуда не улетишь.

Точно, это сопровождение! Надо было предполагать, что оно будет: не камни везёт на сей раз — новейшие, ещё даже не осмысленные профессионалами технологии, документы особой важности, и радиограмма была заведомо послана, чтобы встречали. И не заметил бы ничего до конца пути, не появись тут соблазн в виде грузового рейса. Охране пришлось объявиться перед Насадным, иначе, зная норов академика, его никак больше не остановить. Если с самолётом действительно что-то произойдёт, то охрана эта просто гениальная.

Но почему они оба так знакомы и так похожи на тех людей, что нашли его на трамвайных путях в блокадном Ленинграде?..

В очередной раз проснувшись, он снова увидел Кошкина, пьющего спирт, только уже с другим соседом. Бортпроводник не пьянел и всё о чём-то разговаривал, жестикулируя руками и головой. Его собутыльник вдруг достал из рюкзака большой охотничий нож в чехле, сунул Кошкину. Тот вынул из ножен широкий, гнутый клинок, попробовал пальцем лезвие и, спрятав во внутренний карман, подал соседу деньги.

Горячему чеченцу жить оставалось совсем немного…

О том, что грузовой спецрейс рухнул на подлёте к красноярскому аэродрому, Святослав Людвигович узнал вечером, когда, проснувшись, услышал за спиной испуганный разговор. Публика заметно сменилась: какие-то рейсы выпустили, какие-то, наоборот, посадили но метеоусловиям конечных пунктов. В зале ожидания колготились сонные, уставшие от дороги люди.

— …Дым до неба, чёрный такой, — рассказывала невидимая женщина. — А когда поднялись, видим, самолёт лежит, на три части разломился. И горит! Мы так через этот дым и пролетели… Страшно, сил нет! Пятнадцать лет летаю и боюсь! Ходили бы поезда — сроду не села…

— Вы из Красноярска? — не оборачиваясь, с внутренней дрожью спросил Насадный.

— Нет, из Певека! — отозвалась женщина.

— В Певеке самолёт упал?

— Да слава Богу, нет! В Красноярске упал, но говорят, людей мало погибло, грузовой был…

Их нельзя было считать просто прикомандированной негласной охраной. С таким трудом достигнутое успокоение рухнуло в один миг…

Это были те самые люди, что спасли его уже однажды в блокадном Питере, найдя босым и замерзающим в снегу, когда людоеды сняли валенки и отобрали бидон с водой!

Неизвестно как, где и почему, но реально существующие люди…

И надо было согласиться с этим, но призрачное существование, невозможность до конца понять их образ жизни, тайну предназначения и миссии, ими выполняемой в его конкретной жизни, — всё это выбивало из привычного русла. Академик чувствовал — ещё мгновение, и он начнёт беспомощно метаться, а возможно, делать глупости, ибо приступало отчаяние. Столько лет потратить на поиск и изучение астроблем, всё время ощущать затылком дыхание Космоса, в котором Земля казалась маленькой и уязвимой, зависимой от роковых случайностей и всё время ожидающей катастрофы; отдать столько сил души и разума, дабы предугадать, спрогнозировать космическую стихию и её последствия, и вместе с этим— не знать издревле известного проявления земной жизни, описанного в сказаниях и легендах.

Таинство окружающего мира, правдивое, как детский сон, и реальное, как мечта старца, — вот что было достойно познания, что могло принести истинное счастье. И никакие секреты, произведённые изысканиями ума, ничего не стоили по сравнению с этим таинством.

Академик бросил сумку в кресле и пошёл разыскивать полярников. Бродил, толкался среди пассажиров, высматривая оленьи дохи, несколько раз видел высокого чеченца со своей женщиной — долганкой, судя по орнаменту на унтайках и дошке. Лунообразное лицо её светилось от счастья, и горячий жестокий кавказец гарцевал рядом с туповатой улыбкой; можно было остановить их, предупредить, что смерть ходит за ними с ножом в руке, но Насадный неожиданно для себя всецело предался фатализму. В сознании вызрело желание не нарушать хода вещей, логики жизни, табу, наложенное неведомым вершителем судеб.

В дохах и шубах из оленьих шкур и полярного волка в аэропорту оказалось десятки человек, было легко ошибиться, попасть в неловкое положение, и потому Насадный подходил к каждому близко, заглядывал в лицо, вызывая тем самым вопросы или просто молчаливое недоумение. Академик вышел на улицу, прогулялся возле здания, поглядывая на пассажиров в сумрачном свете фонарей, приблизился к группе каких-то весёлых людей возле «уазика»: полярники исчезли бесследно…

Святослав Людвигович вернулся в зал ожидания, и, пробираясь к своему месту, издалека заметил, что оно опять занято: в кресле сидел мужчина в лохматой шапке и держал его сумку на коленях.

— Извините, здесь сижу я, — заявил академик, пробившись к креслам.

— Да, пожалуйста! — подскочил тот. — Очень устали ноги, а сесть некуда… Простите!

И поставив сумку на сиденье, сунул руки в карманы дублёнки, нахохлился и побрёл через толпу. Насадный сквозь жёсткую ткань прощупал папки с бумагами — всё на месте, и замки «молния», связанные прочной ниткой, не тронуты…

Внезапно рядом очутился выпивший стюард Кошкин, тоже чем-то напоминающий полярника, — теперь был обряжен в талабайскую малицу. Встал напротив, держа руки в карманах, уставился тяжёлым взглядом опухших, с синими мешками, глаз, пошевелил кошачьими усами.

— Ты меня знаешь? Я Кошкин — счастливейший из людей!

— Очень приятно…

— Нет, в самом деле! Опоздал на свой борт, а он гробанулся!

— И правда счастливчик.