Пять рек жизни

Ерофеев Виктор

Пять рек жизни

Виктор Ерофеев

Пять рек жизни

"У каждого есть своя пятая река. Не спи, соберись, не трать время, ищи, дыши, свирищи, никто тебе не поможет, сам найди - не пожалеешь. Найди ее и разомкни цепь: сон-жизнь-слово-смерть-любовь... Если замысел угадан правильно, то вот оно - золотое руно."

Бог - един. (Бог)

ИСТОРИЧЕСКИЙ ОРГАЗМ НА ВОЛГЕ В СТАЛИНГРАДЕ

"Путешествия укорачивают жизнь... Чтение о них делают ее практически бесконечной."

НАПРАСНОЕ ЖУРЧАНИЕ СТРУЙ

Меня всегда беспокоило то, что Волга впадает в Каспийское море. Такая большая, такая многозначительная река, а впадает конкретно в никуда. Другие реки как реки текут осмысленно, прогрессивно в мировой океан, телеологически осуществляя круговорот воды в природе, а Волга замкнулась сама в себе и задраилась, как у Канта. В этом есть особенный вид предательства. Волга собирает воду у других русских рек (идите ко мне! втекайте в меня!), те к ней льнут, втекают доверчиво, а она транжирит и разбазаривает. Лежишь в высокой июльской траве под серебристой сенью ив на берегу нежнейшего притока, какой-нибудь шаловливой Истры, ну просто спицы в волжской колеснице, и думаешь: вот напрасное журчание струй, бесцельное предприятие. Так вся православная энергия сливается в мусульманский отстойник. Не в том ли причина русской многострадальности? Хотя, с другой стороны, как хорошо никуда никогда не впадать! Все при деле, а ты - без вещей. Как хорошо выпасть из всемирной закономерности и течь мимо, веселясь и ленивясь! Жуки ползают, кукушки кукуют, дети купаются. Церковь на косогоре отражается в речке. Благодать. Родина. Июльское оцепенение. Между пальцев ног чавкает теплый ил. - Есть ли у нас будущее? - жужжат дети. - Есть ли у нас крылья? - поют насекомые. - Есть ли у меня надежда? - кукует церковь. Я сворачиваю пейзаж в рулон. Пищит все живое. Помедлив, я разворачиваю.

ВЫБОР ПОСУДЫ

- Зачем вам пустая банка? - говорит капитан. - Да так, - говорю я, смущенно пряча пустую банку за спину. - Кажется, - подозрительно щурится он, -вы задумали что-то недоброе. У вас плохая репутация. Вы действуете по заданию? - Нет. - Тогда зачем вам банка? - Какая еще банка!? - Та, которую вы прячете за спиной! - Ах, эта! - Вы хотите повернуть Волгу к мировому океану? - Я хотел, но передумал. - Почему? - Не знаю. Я против насилия над природой. - Ну, хорошо. Зачем вам банка? - Капитан, я скажу, но только пусть это будет между нами. - Говорите. - Я хочу ее наполнить водой из Волги. - Каким это образом? - Ну, просто зачерпну. - И что дальше? - Ничего. - Зачем вам вода из Волги? - Для анализа. - Какого еще анализа? - Целевого. - Это запрещено. - Что запрещено? - Брать воду из Волги на анализ. - Где это сказано? - Что сказано? - Что запрещено. - Вам что, закон показать? - Да. - Знаете, что? - Что? - Отдайте банку. - Нет. Не отдам. - Отдайте по-хорошему. - Капитан, ну чего вы как маленький. - Нет, это вы, как маленький. Корчите из себя пророка! - Капитан, смотрите, что у меня есть. - Уберите. Уберите немедленно! Уберите! - Ну я же могу взять другую банку. - Сначала отдайте мне эту. - Нате! Берите! - И если я вас увижу с какой-либо другой пустой посудой... Имейте в виду! - Вы меня пугаете? - Я вас предупредил.

ВЫБОР СПУТНИЦЫ

- Вот сука, капитан! - сказал я моей спутнице. - Отнял банку! Отнял банку в свободной стране! - Свободной стране! - отозвалась спутница. - Обещал утопить! - Как же нам быть? - испугалась она. - Ждать. Волга - бетон русского мифа. Не река, а автострада слез. Я все время откладывал поездку вниз по Волге, как обязательную, если не принудительную, командировку в поисках пошлости. Я ссылался на занятость, исчерпанность сентиментальной темы и без труда находил себе оправдание. К тому же, я был отравлен своими юношескими впечатлениями от мимолетных, почти случайных дотрагиваний до таких волжских прелестей, как пасхальная ночь в ярославской церкви, где старушки падали в обморок от толчеи и духоты, но не могли упасть по недостатку места и продолжали качаться вместе с толпой, потеряв сознание, с закатившимися зрачками. Длинноволосым тинэйджером в конце первомайских праздников я ехал из Углича в Москву в переполненном вагоне, вонявшем липкими носками и потом, и ночью мужик принялся блевать, рядом со мной, и его жена, не зная, что делать, стала подставлять ему, вместо тазика, его же собственные ботинки, сначала один, потом - второй. Мужик наполнил их до отказа блевотиной и облегченно захрапел. Ботинки, полные блевотины - это и была моя Волга, с красными выцветшими флагами, серпами и молотами, мертвыми магазинами, пахнущими дешевым коричневым мылом. И то, что в Угличе три века назад убили царевича Дмитрия, было, после этих ботинок, для меня вовсе не удивительно. Через полжизни, измученный дурными предчувствиями, с тяжелым неверием в народную мудрость, я, наконец, решился на подвиг подглядывания: что же там с ними на Волге делается? Спились окончательно? Осатанели? Подохли? Я внутренне подготовился к смертельной скорби и циничной усмешке, как будто шел на трагедию в театр. Оставалось лишь тщательно выбрать спутницу, чтобы кормить в антрактах мороженым.

МОСКВА - УГЛИЧ

Одинокий путешественник похож на шакала. Впрочем, для России путешественник слишком европейское слово. Ты кто? Я - путешественник. Звучит глупо. С другой стороны, кто же я? Не странник же! Не путник! И не турист. И не землепроходец. Я - никто. Я просто плыву по Волге. В России нет определяющих слов, нет фирменных наклеек для людей. Здешние люди не определяются ни профессией, ни социальным статусом. Нет ни охотников, ни пожарников, ни политиков, ни врачей, ни учителей. Просто одни иногда тушат пожары, другие иногда учат детей. Здесь все - никто. Здесь все плывут. Кого взять с собой? Простор для материализации. Но страшно беден женский интернационал! Итальянки восторженны и доброжелательны, однако, на русский прищур, уж слишком хрупки и законопослушны. Бывает, покажешь итальянке фальшивый доллар, и она тут же падает в обморок. Американки, напротив, не хрупкие, но они составлены из далеких понятий. Польки слишком брезгливы по отношению к России. Француженки - категоричны и неебливы. Голландки - мужеподобные муляжи. Шведки -малосольны. Финки, прости Господи, глупы. Датчанки -отличные воспитательницы детских садов. Швейцарки - безвкусная игра природы. Правда, я знал трех-четырех исландок, которые не пахли рыбьим жиром, но это было давно. Австрийки сюсюкают. Норвежки, венгерки, чешки - малозначительны. Даже странно, что им отпущено столько же мяса, костей и кожи, как и другим народам. Болгарки и гречанки старятся на глазах. Не успеешь отплыть от берега, как они уже матери-героини. Испанки - кошачий водевиль. А португалки - вообще непонятно кто. Давно замыслил я взять с собой одну англичанку из Лондона, но она замужем и перестала звонить. Конечно, можно поплыть и с русской дамой. Но зачем? Много курит, ленива, окружена пьяными хахалями, которых жалеет с оттопыренной губой, но после бесконечного выяснения отношений, уличенная в очередном обмане, она обязательно предложит родить от тебя ребенка. Путешествие с русской дамой - путешествие в путешествии. Двойной круг забот. К тому же, нечистоплотна. К ней липнут бациллы, тараканы, трихоманады. У нее всегда непорядок с месячными. В хмурую погоду Волга смотрится серо; в теплый день она плещет светло-коричневой кокетливой волной. Вдоль нее стоят призраки бородатых русских писателей с изжогой сострадания к народному горю, причина которого - русский самосодомизм - зарыта где-то поблизости в грязный песок. - Будем откапывать? - с готовностью предложил капитан. - Тоже мне клад! - Обижаете! - сказал капитан. - Кто не с нами, тот - против, - зашумели бородатые. - Эх, вы, культура! - рассердился я. - Нельзя ли что-нибудь повеселее? - Концерт! - закричал капитан. - Врубаю! - козырнул его помощник. В первом акте все было как будто предопределено. В Угличе из ограды монастыря-заповедника, где за вход в каждую церковь надо отдельно платить, выкатился прямо на меня самый народный тип инвалида, на инвалидной коляске, Ванька-встанька с колодкой медалей 1941-1945 годов, со словами: "Каждый кандидат в президенты - еврей!". Сопровождавшие его женщины готовы были к аплодисментам. - Ошибаешься! - сказал я инвалиду достаточно строго. - В России вообще все евреи, кроме тебя. - Верно,- сказал инвалид. - Я не еврей! - О чем это вы говорили? - поинтересовалась моя суперсовременная немка. С кем плыть по Волге, как не с немкой? С кем, как не с немкой, склонной к неврастении, к мучительной обязательности Германии, пойти контрастно против течения? Из всех возможных вариантов я, по размышлении, выбрал немку, берлинскую журналистку, ни хрена не смыслящую в России, но зато ироничную дочь андеграунда с дешевыми фенечками, голубыми, как русское небо, ногтями, рабыню фантазмов с экстремистским тату на бедре. Чтобы не выбросить случайно, от нечего делать, по примеру крестьянского царя, свою спутницу за борт, я населил четырехпалубный теплоход не обычными пассажирами, а целой сотней российских журналистов самого провинциального пошиба со всех концов необъятной страны. Пусть они, как коллективная Шахерезада, рассказывают нам всякие русские страсти-мордасти. Наконец, я велел официанткам надеть прозрачные розовые блузки, чтобы мы плыли, как будто во сне. Буфетчица Лора Павловна, тоже вся в розовом, приготовила мне на завтрак гоголь-моголь. Она принесла мне его на подносе на верхнюю палубу, и, щурясь от яркого света, сказала: - Я люблю греться на солнце, как какая-нибудь последняя гадюка. Капитаном корабля был, естественно, сам капитан.

УГЛИЧ - КОСТРОМА

Россия - деревянная страна. Она не оставила за собой никаких архитектурных следов, кроме битой кучи кирпичей. Избу не назовешь архитектурой, даже если изба нестерпимо красива. Я люблю ее обрыдально маленькое оконце под крышей. Изба - не дом. Изба - не вещь. Изба -неземная галлюцинация от удара по темени. Вот почему в России каждый, по генетическому коду, погорелец. С нездоровым мучнистым лицом злоупотребителя картофеля и водки. Но в наш век победивших стереотипов внесены в последний момент поправки. Русская душа вдруг пожелала запечатлеть себя в камне. Она смела зелено-синие дощатые заборы. Это не столько социальная перемена, сколько метафизический скандал. Русская душа задумалась о частном комфорте на узком промежутке между рождением и смертью. Что за ересь! Берега Волги блестят новыми железными крышами. - Неужели кончилось русское Царство поллитра? - спросил я капитана, стоя с ним на капитанском мостике. - Даже если в России все снова замрет, строительный бум последних лет запечатлится на века. - Все течет, - покачал головой капитан. -Потекла и Россия. - Может быть, строятся только богатые? -спросила немка. - Нееееееееет, - сказал я. - Поздравим Россию с возникновением целого нового сословия. - Что вы имеете в виду? - уточнил капитан. - Над Волгой, как молодой месяц, нарождается средний класс. Чем он станет, во что воплотится, тем и будет Россия, - поэтически сказал я. - Да... Вот мы в детстве показывали друг другу кукиши, - добавил помощник капитана, сложив для наглядности пальцы в кукиш. - А теперь и кукишей никто никому не показывает. Прошла мода на кукиши. Не имея, однако, традиций кирпичного мышления, русская душа ворует отовсюду по-немногу: твердеет крутой замес немецко-французско-американского односемейного зодчества. На месте столбовых пожарищ с мезонином возводятся дома с башенкой. Русский человек возлюбил башенки. Волшебная сказка лишенца совпала с фаллическим знаком крепчающего общественного возбуждения. К тому же, у меня с немкой начинает складываться историческая интрига. Я иду с ней по базару в Костроме, где торговки с бледными северными лицами бойко, выставив вперед животы, торгуют воблой и ананасами. - Вы, простите, беременная или просто так, толстая женщина? - спрашиваю я торговку вяленой рыбой. У нас что хорошо? Можно спросить, что хочешь. И в ответ услышать все, что угодно. Очень просторное поле для беседы. К тому же беременных в России не больше, чем верблюдов. - Я-то? И то, и се, - отвечает она. - А ты, поди, приезжий? -Ну. - Тебе знамение будет. Жди. - Дура ты! - сатанею я от испуга. - Сама ты знамение, блядь засратая! Мы на Севере, на границе белых ночей. На границе романтической бессонницы. На автобусах рекламы: "Читайте "Северную правду""! Немку мутит от запаха воблы в то время, как я объясняю ей, что последний раз в Костроме ананасами торговали при царе Николае Втором, а киви - и вовсе невидаль. В Костроме двоемыслие: все улицы с двойными названиями: бывшими, советскими, и новыми, то есть совсем старыми, церковно-славянскими. Мы заходим в вновь открытый женский монастырь: немка, залитая в стиль, вся, разумеется, в черном, становится неотличимой от стайки монашек ельцинского призыва. Ставим по свечке перед иконой реставрированного Спаса, хотя она, танцевавшая в юности topless на столах в ночных барах Западного Берлина и, по-моему, неосмотрительно близко дружившая с Марксом, терпеть не может религию. - Есть ли жизнь на Марксе? - спрашиваю я немку. - Чего? - таращит она глаза. Спас начинает гореть синим пламенем. Огромная икона срывается и начинает летать по церкви из угла в угол. Как будто ей больно. Как будто ей тесно и неуютно. Как будто она просится вон из святых стен. - Что это с ним? - поражается немка. - Мается, - объясняю я. Вокруг крик, гам. Все глядят на меня. Монашки расступаются. Входит наш капитан со снайперской винтовкой из ближнего будущего (он купит ее с оптическим прицелом назавтра в Нижнем Новгороде) и его молодой помощник, чернявый черт. - Похоже на самосожжение, - шепчу я. Описав в намеленном воздухе мертвую петлю. Спас с треском встает на свое место. На иконе проступает пять глубоких порезов. - Что есть икона? - надменно спрашивает капитан. - Откровение в красках, - пожимает плечами помощник. - Отставить, - иконоборчески хмурится капитан. - Икона - это русский телевизор, - лыбится моя спутница. По глубоким порезам, как слезы, течет вода. - Дайте мне банку, - прошу я. - Хуй тебе, а не банку, - добродушно ворчит капитан. - Мне нравится Россия, - сдавленным шепотом признается немка. После такого признания я не могу не отвести ее в старый купеческий ресторан, с лепниной на потолке и театральными красными шторами. Ресторан (напротив новенького секс-шопа с изображением яблока с надкусом на вывеске) днем совершенно пуст. Завидев нас, официантки, пронзительные блондинки (на Волге все женщины хотят видеть себя блондинками), срочно бегут менять домашние тапочки на белые туфли с длинными каблуками: - Икры не желаете?

КОСТРОМА - НИЖНИЙ НОВГОРОД

Россия вооружается. Холодный дождь загнал нас с немкой в нижегородский оружейный магазин. На окнах решетки в горошек. - Как у тебя дома на балконе, - хихикнула немка. - Нет, у меня в ромашки. - Почему в ромашки? Что мне сказать? Как объяснить ей, что декоративная решетка - это герб моей целомудренной родины? При входе в магазин мы столкнулись с нашим капитаном и его чернявым помощником. В руках у капитана новенькая снайперская винтовка. Поздравили его с покупкой. - Люблю иногда пострелять, - сказал он шутливо. - Мне знакомо ваше лицо, - сказал я любезно помощнику капитана, приглядевшись. - Не имею чести вас знать, - сухо ответил помощник. - Постойте, - удивился я, - не вы ли играли в Угличе роль инвалида с медалями? Помощник смутился и что-то собрался буркнуть, но капитан шутливо уволок его за собой. - Гондоны тут не продаются! - напоследок все-таки выкрикнул чернявый. Я купил по сходной цене две ручные гранаты "лимонки" и положил в карманы брюк. Я заинтересовался наручниками и резиновыми дубинками. - Не заняться ли нам на волжском досуге садомазохизмом? - предложил я со смешком. Немка взволнованно побледнела. Погружение на дно местного кабака прошло как нельзя более успешно. Нас окружали мужчины двух основных волжских типов, шатены с усами и светловолосые с лысинами. Низко склонившись над столами и исподлобья глядя друг на друга, они тяжело стонали от счастья. - Ну, как тут вам у нас? - сердечно сказал губернатор, похожий на только что сделанный, быстро шагающий шкаф. За ним стояли молодые богачи, которые трещали и щелкали от силы своей энергии. Обрадовавшись свежему виду власти, я стал откровенен: - Нормально. Правда, ваш Кремль - говно. Одни стены. Никакой начинки. - В приволжских просторах, - улыбнулся губернатор, - есть ни с чем не сравнимая рассеянность пустоты. - Прострация? - уточнила немка. - Торжество близорукости, - продолжал я, не споря. - Человеку с острым умом здесь нечего делать. Русские ничего так не любят, как пиво с раками. Красные вареные раки пахнут волжским илом. - У нас в Европе... - важно начала немка. Мы с губернатором не смогли сдержаться и дружно расхохотались. - У меня капитан банку отобрал, - в конце концов сказал я. Губернатор глубоко задумался. - Банки, конечно, склянки, - сказали вслух молодые люди, щелкающие энергией и пальцовкой делающие козу. - Страна устала от экспериментов, - добавил губернатор. Рачий белесый сок пьянит и волнует не меньше пива. От первого в своей жизни сосания раков немка, кажется, совсем въехала в Россию. Она погружает в раков руки по локоть. Урчит ее тугой животик. Дело, однако, чуть было не испортил юноша, застенчиво попросивший у меня автограф на салфетке. - Ваши книги похожи на раскаленный паяльник, который вы засовываете читателю в жопу. - Будем брататься? - ласково рассмеялся я. - Каждый писатель подмигивает публике. - Вот вам автограф, но, ради Бога, не считайте его индульгенцией! сказал я, подписывая салфетку крепким словом. Однако на душе было непросто. Понятно, стоит мне их только подбодрить, как они бросятся ко мне со всех ног, давя друг друга. - Так ты, оказывается, не человек, а общественная институция, - заметила немка со странной смесью старогошистского презрения и немецкой сентиментальности.

НИЖНИЙ НОВГОРОД - КАЗАНЬ

Казань встретила наш корабль военным духовым оркестром. Сверкали на солнце трубы. Боже, как красивы татары! А татарки! А татарчата! Одно загляденье! Здесь каждый - Нуриев. Здесь вечный балет. Я уверен, что все прославленные итальянские модельеры - тоже татары. В этот город надо засылать мировых агентов по сбору кандидатов на топ-модели. В татарских лицах есть врожденная стильность "звезд". В их взглядах - сладостная отрешенность, о которой повествуют рекламы лучших парфюмов. Я подошел к скамейке ветеранов, которых специально привезли на пристань для встречи с нами. Эти ударники до сих пор выглядели обалдевшими от звука собственной жизни. Их было в общей сложности семь человек, включая старушку в плаще-клеенке. Вот, в сущности, и все, что осталось от советского народа. Старость в России неприлична. Для ее описания Шекспир не нужен. Нюрнбергский процесс чересчур театрален для ее осуждения. - Стахановцы, кто вы теперь: коммунисты или демократы? - поздоровавшись, спросил я. - Да как сказать! - ветераны пожали плечами. Если они за что-то еще держались, так это за валокордин. Они просто устали ждать, чтобы с ними кто-нибудь объяснился. Наконец, кто-то из них спросил: - А сам-то? Я отрекомендовался, как Черчилль, сторонником демократического зла. - Ну, и мы тоже. Они без боя сдавали жизненные позиции. Я застал немку за странным занятием. Она стояла возле автобуса и наблюдала сквозь модные темные очки, как солдаты, отыгравшие марши, переодевались. - Скоро Сталинград, - вырвалось у нее. -Не ешь на ночь воблу. - Я ем воблу только с бодуна! - сдержанно обрадовался я. По сравнению с татарами казанские русские выглядят бесформенно и неуклюже. - В русских вообще есть что-то не то,- с доверительным ядом сказала мне немка. - Они стараются быть, как мы, европейцы, но в последний момент у них обязательно что-то срывается... И слава Богу! -добавила она. Помимо русской неуклюжести, меня интересовал мусульманский фундаментализм. В казанской мечети, справив молитву за наше счастливое плавание, два старых имама объяснили мне, что татары с русскими ссориться не собираются, потому что за много веков сроднились и перемешались. - Я люблю ваше мусульманство за ярко-зеленый цвет и разнообразие,почтительно сказал я. - Пророк Мухаммед обещал, что число путей очищения равно количеству истинно верующих. Как хорошо, что на изображениях Пророка на месте лица пустое место. Мессия непредставим. Нет ли у вас в мечети пустой посуды? Ну хоть из-под водки. - Мы не пьющие, - сказали имамы, но в глазах у них я прочитал чужой приказ не давать. - Капитана боитесь? - спросил я. - Капитан - акбар, - сказали имамы. Я поднял мои глаза кверху и увидел его на небе. Когда я пытался смотреть в другую сторону, то все равно видел его. - Клянусь звездой, когда она закатывается, - сказал я, - не сбился с пути ваш товарищ и не заблудился. - Хвала Аллаху, господу миров, - отозвались имамы, - милосердному царю в День Суда! Я вынул ручные гранаты из своих белых штанов и стал ими в шутку жонглировать, стоя на ковре посреди мечети. Имамы тихо вынули из-под скамейки пару пустых бутылок. - Капитан велик, - сказали они, - но ты всемогущ и милостив. Удовлетворенные нехитрым ответом, мы с немкой, схватившись за руки, уехали на автобусе на могилу Василия Сталина, умершего здесь в хрущевской ссылке. У Василия - отбитая фотография, искусственные цветы и венки, восточные сладости траурных принадлежностей. Восточных деталей России не занимать. Взять хотя бы тот же автобус. Кабина водителя - со всякими занавесочками, рюшечками, иконками и салфеточками - это скорее алтарь, чем кабина. Такая кабина гораздо ближе к Индии, чем к Европе. НА ДНЕ За завтраком ко мне подошел капитан с озабоченным видом. - Из каюты вашей немки всю ночь доносились страшные крики,- сообщил он. - Не обращайте внимания, - усмехнулся я. - Ей снятся кошмары. Ее дедушка воевал под Сталинградом. - Ах, вот оно что! - успокоился капитан. -В Самаре, - дружелюбно добавил он, - не забудьте посмотреть бункер Сталина. В каждом русском городе - своя невидаль. Тамбов славится небоскребами. Орел - пирожными, Тула - ночными поллюциями, Астрахань - прародина компьютеров. Самару Борис Годунов повелел заселить сволочью.В Самаре черным-черно от рабочих. Рабочая сила кормила нас шоколадными конфетами, поила коньяком и не задала ни одного вопроса. Мы тоже ни о чем не спросили. Мне нравится конкретное пролетарское гостеприимство. Объевшись шоколадными конфетами, мы зашли в здание бывшего обкома партии, выстроенное в духе купеческого эклектизма 1880-х годов. - А где тут можно у вас покакать? - окликнула немка усатую гардеробщицу, суча ногами от нетерпения. Мы сразу попали в культурологический нерв. Русская женщина открыто просится только по малой нужде. "Я пошла писать", весело заявляет она. Но большую нужду скрывает с таинственностью, достойной шпионского фильма. В просторном холле нас проводили к скромной двери. За такой дверью в России обычно находится мелкое помещение для уборщицы: стоят ведра, швабры, висит серый халат. Но когда дверь открылась, мы с немкой в один голос ахнули: это был вход в огромный подземный мир. - Эх, подвели нас родные попы, - вдруг сказал кто-то рядом. - Всю веру обломали, как черемуху. Я привык, что в России люди везде говорят о самом важном и даже не оглянулся. Прикрытое четырехметровой бетонной плитой подземелье, о котором никто не знал в городе вплоть до недавнего времени, стилистически напоминает ствол московского метрополитена, опрокинутый вниз на тридцать семь метров. Спускаясь в головокружительную шахту, с дополнительными поэтажными перекрытиями, способными в совокупности противостоять ядерному удару, мы в сущности спускались в национальную преисподнюю. На самом дне во всей красе перед нами предстал кабинет Сталина с настольными лампами в угрюмом стиле модного деко, со множеством фальшивых дверей, ведущих в никуда (защита от клаустрофобии), - точная копия его кабинета в Кремле. Напрашивался рой метафор. Русская душа демонстрировала со всей очевидностью свою дьявольскую хитрость, бесхитростность и глубину. - Капитан слышал, как ты кричала, - сказал я моей немке в сталинском кабинете. Открылась фальшивая дверь. Вошел капитан. За ним - бритоголовая команда речников-добровольцев. - Ты брал пустую посуду в Казани? - спросил капитан, усаживаясь за генералиссимусский стол. - Капитан, - с достоинством сказал я, - это что:допрос? - Введите их, - сказал капитан по красивому правительственному телефону-вертушке. Двое головорезов ввели имамов. Хорошо избитые люди всегда похожи на загримированных. - Ты не пощадил даже их! - вскричал я. - Замуруйте их в сталинском сортире, - распорядился капитан. - Всех четырех! Нас быстро принялись замуровывать, забрызгивая от спешки раствором. Немка, тем временем, бросилась к унитазу диктатора. - Это не от страха, а потому что очень хочется, - сказала она, обнажая зад и боясь обвинений в трусости. - Имамы, - сказал я. - Где сила вашей молитвы? Имамы, сосредоточившись, запели главный духовный гимн: - Веди нас по дороге прямой, по дороге тех, кого Ты облагодетельствовал, - не тех, кто находится под гнетом, и не заблудших! Раздались автоматные очереди. Под своды бункера ворвались боевики татарского батальона "Счастливая смерть". Они стремительно съехали вниз по свеже крашеным коричневым перилам. Но наши русские речные матросики, наши простодушные мучители, тоже оказались не промах. Они прыгали с перекрытия на перекрытие и раскачивались на руках, как тропические обезьяны. Капитан повел ребят в бой. Завязалась подземная Куликовская битва. Я не знал, за кого болеть. Я любовался и теми, и другими. Русское войско, наконец, ушло в фальшивые двери. Мусульмане добили раненых и с удивлением уставили на нас свои дымящиеся автоматы. - Это подобно саду на высоте, - сказал я боевикам, в восхищении поднимая руки. Бьет дождь его без жалости, и приносит он урожай двойной. - Он - парень неплохой, - сказали имамы, отряхивая свои черные шапочки с золотым шитьем. - Захотел сдать пустую посуду, а капитан бутылки отнял. - Русский скандал, - улыбнулись боевики. -Немку будем ебать? - обратились они друг к другу с риторическим вопросом. - А за что ее ебать? - осторожно вступился я. - У меня и так вся спина в рубцах, - призналась немка. - Ну бегите, - сказали боевики, - а то опоздаете! - Если решу принять мусульманскую веру, я знаю, к кому обращусь, - сказал я добрым имамам на прощание и, расчувствовавшись (они тоже расчувствовались), рванул с женщиной вверх через три ступени, минуя лужи человеческой крови.

САМАРА - САРАТОВ

После Самары на Волге сгустился туман, и река вдруг раздалась, покрылась островами с густой растительностью, полностью одичала. Это уже была не Волга - Амазонка. Пошла крупная волна. В ночном баре падали бокалы. Все 100 журналистов провинциальной российской прессы плясали и пили, пили и плясали. Мы с немкой сидели в углу: наблюдали. Русские пляски не похожи на ночные берлинские танцы. В русской пляске сохраняется первобытный элемент истеричности, требующий почти немедленно словесного довеска в виде исповеди. Впрочем, простой народ редко кается. Вместо исповеди он горлопанит. Он так орет на улице песни, как никто нигде не орет. Иное дело - русский журнализм. Все сто журналистов хотели поделиться всеми своими нутряными тайнами. Женщины рассказали, что они - жертвы брака: их мужья - алкоголики, дети - наркоманы. После работы в редакции они ездят на загородные участки сажать картошку: денег не хватает. Маленький Дима-негр с Сахалина сообщил, что он жертва Афгана и хуесос. Бухгалтерша сорока восьми лет жертвенно показала мне свои груди. - А где исповедь? - не понял я. - Разве они не достаточно красноречивы? -возразила бухгалтерша. - Три брака, две дочки, пятнадцать абортов, - вглядевшись, как хиромант, сказал я. - Сошлось, - сказала бухгалтерша, застегивая бюстгальтер. Молодой человек из уральского города признался, что он - жертва пера: пишет гениальные стихи, но стыдится показывать. Я попросил прочитать хотя бы одно. - Зачем? - застыдился поэт. Каждый поэт в России мечтает умереть под забором. Я не стал настаивать. Новосибирский журналист, с лицом умирающего Ленина, признался, что сотрудничал с КГБ. - И зачем тебе банка? - спросил он меня в свою очередь. - Надо. - Экуменизм не пройдет, - заверил он. - Лора Павловна! - крикнул я. - Нельзя ли шампанского? - Кончилось! - враждебно огрызнулась буфетчица. - Да что ж ты такое выдумал? - запричитала она. - Воду матушки Волги нельзя брать на анализ! Журналисты подсобрались на шум. - Ну что, - сказал я, обратившись к присутствующим. - Выживет Россия или пойдет ко дну? - Мы лучше всех. - Раздался общий ответ. - Еще раз о национальном запахе, - сказал я немке, медленно возвращаясь к ней за столик. Я иду сквозь строй бомжей, проституток с площади трех вокзалов, железнодорожных ментов, поднимаюсь по лестнице к гардеробщикам престижных казино, барменам, крупье, клиентам, стриптизеркам, и мне все говорят: мы лучше всех. Я захожу в новейший туалет со стереофонической музыкой. Кабинки заняты. Дверцы распахнуты. В Европе блевать -жизненное событие, как и аборт, об этом в конце жизни пишут в мемуарах. Здесь - рутина. И все эти "мы лучше всех", по-флотски расставив свои мужские и женские ноги, блюют. И, кажется, если в богатейшей стране на излете архического мышления мы не разуверимся в своей превосходной степени, то мы заблюем весь мир. Но особенно отличилась красавица Наташа из газеты подмосковного города О., что танцевала в очень коротком платье, похожем на прилипшую к телу тельняшку. Она подошла к нам, резко села за столик: - Ну, как вы думаете? У меня под платьем есть белье или нет? Я сразу понял, что ничего там у нее нет, кроме желания, но она перебила, не дослушав: - Я никогда не спала с женщиной, у меня, сами понимаете, были комплексы, но я бы хотела попробовать. Немка, не чуждая женским привязанностям, погладила ее по длинным волосам. - Я уже полюбила твою прямую кишку, -сказала она, показав Наташе свое экстремистское тату на бедре. - Но вообще-то я предпочитаю его, - кивнув на меня, сказала ей Наташа на ломанном английском языке. Меня всегда умиляет блядовитость русских девушек. - Рыбка! - сказал я, подняв брови. - Хочу! Хочу! - обрадовалась она. Тут немка не выдержала и, ссылаясь на головную боль, потащила меня на палубу смотреть на туманную Амазонку. - Они сумасшедшие,- сказала она. Весь Саратов прошел в выяснениях отношений. Говорят, Саратов по-монгольски значит "Желтая гора". Местные националисты борются с этой этимологией насмерть.

ПОДВИГ ГОЛУБИНОВА

В картинной галерее Саратова много шедевров. Иногда вдруг наедет экскурсия школьников, поорет, поиграет в прятки, полюбуется живописью Репина и Малевича, и вновь тишина. Мы встретились с Голубиновым перед картиной неизвестного итальянского художника пятнадцатого века, изображающей Мадонну с ребенком и двух ангелов, больных конъюнктивитом. Голубинов - интеллигент тридцати двух лет. Худой, в очках, как Чернышевский, но от сходства отказывается. В руках у Голубинова была авоська с трехлитровым на вид предметом, бережно завернутым в саратовскую газету. -Для анализа, -сообщил он вполголоса. Я кивнул. Мы вышли на улицу. - Зачерпнем поздно вечером, перед вашим отплытием, -сказал Голубинов. - Показать вам город? -Лучше поговорим, -сказал я, оглядевшись вокруг. - Как угодно, - поджал он губы. Провинциалы обидчивы, но им нельзя потакать. - Хотите ужинать? - Хочу. Мы очутились у него в квартире. Сашенька Голубинова встретила нас в нарядном платье. - Утка стынет, - улыбнувшись, сказала она. Мы быстро сели за стол, полный всяких закусок, и выпили водки. - Почему у вас перевязана голова? - спросил я у Голубинова. - Хулиганы, - рассеянно ответил он. - На рынке, - улыбнувшись, добавила Сашенька Голубинова. - С топорами. - Перестань,- запретил ей Голубинов. На меня стали падать книги. Дореволюционные тяжелые тома Достоевского. Старые открытки вылетели из альбомов и разлетелись по всей комнате. Почти курортная пристань Саратова. Виды Саратова. Люди Саратова. Мы бросились их подбирать. Под столом мы встретились с Голубиновым. - Вы знаете, что Бог умер? - спросил я. -До Саратова дошли слухи, - подтвердил он. Мы стали есть полутеплую утку, запивая сладким вином. - Трудно поклоняться неживому богу, -вздохнул Голубинов. - Один буддизм еще крепко держится благодаря своей парадоксальности, - заметила бывшая студентка Сашенька. - Рождение нового единого бога так же неминуемо, как сведение компьютерных программ воедино, - рассудил Голубинов. - Просто это на очереди. Смешно видеть дешевую конкуренцию разных религий. - Многопартийная система богов, - подытожил я.- Но не лучше ли оставаться при ней, имея шанс менять хозяев? Некоторое время мы ели утку в молчании. - Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! - неожиданно весело добавил я. Возникновение одного божества. Первая по времени метафизическая революция двадцать первого века. - В Европе Бог и святые скукожились и стали напоминать корейскую пищу, -сказала Сашенька. - В язычестве было много богов в рамках одной веры. Сейчас много богов в рамках всего человечества, - подумав, сказал Голубинов. - Следующий закономерный шаг - объединение богов. - Божественный пантеон - он разрешительный, терпимый, но не насыщен креативной энергией будущего, - глубоко задумалась Сашенька. - Свобода выбора Бога - большая человеческая свобода, - сказал я. - Однако поправка должна быть внесена в божественный имидж, а это развернет ситуацию неожиданным образом в сторону тотального единобожия. Справятся ли люди с этим, и если справятся, то как? - Однако, как можно доверять человечеству, и не окажется единый новый Бог чем-то наподобие диктатора, который окончательно убьет всякую свободу? - спросил Голубинов. - Так вот что значат пять рек жизни! - прозрела Сашенька. - Да, - сказал я, - пять рек жизни - это ожидание чуда нового откровения. - И вы его ожидаете? - Он и есть чудо, - серьезно сказал Голубинов, показав Сашеньке на меня. - Почему Россия - такая горькая страна? -спросила меня Сашенька в упор. - Анализ покажет, - сказал Голубинов. -Ну все. Пора. Мы встали, подошли к двери. - А тут у нас жила бабушка. А потом умерла, - сказал Голубинов. Крадучись, мы стали спускаться к Волге. Вдалеке стоял мой теплоход с приятной танцевальной музыкой. Я знал, что немка рассматривает нас из каюты в ночной бинокль. Голубинов вытащил из авоськи сверток, зашэл по колено в воду. - А вы знаете, теплая, - тихо удивился он, опуская банку в воду. В ответ протяжно загудел теплоход. Вдруг банка в руках Голубинова разлетелась вдребезги. Вдруг Голубинов тихо ойкнул, пошел ко дну. - Ну сволочь, так не честно! - сказал я, в мыслях обращаясь к капитану.

ГИБЕЛЬ БОГОВ

Редкий русский идет в сауну с чистыми помыслами. Я вошел в сауну с ручной гранатой. Капитан сидел на полке с четырьмя телками. Одна была буфетчица Лора Павловна, другая - красавица Наташа, третья оказалась мужчиной помощником капитана, четвертая была совсем голой. На мое удивление она проявилась распаренной немкой с экстремистским тату на бедре. - Здравствуйте, капитан, - сказал я миролюбиво. - Вы видите этот кусок битой посуды? - Я показал ему осколок. - Привет вам от Голубинова. - Я не понимаю всей этой истории с битой посудой, - сказала мне немка, инстинктивно опасаясь взрывов и русской стрельбы. - Я все понимаю, но при чем тут битая посуда? - Ты свободна, - сказал я немке. - Наташа тоже пусть выйдет отсюда и утешит тебя. Идите, побрейте друг другу ноги. Лора и помощник могут остаться. Мне не жалко. - Подождите, - сказал капитан. - Не бросайте гранату! Лора, выдай ему стеклянную банку. Он - маньяк. Я сдаюсь. - Хотите, я наполню банку волжской водой? -услужливо предложился помощник капитана. - Отдыхай, черная сотня, - сказал я. - Лора, несите банку. Лора босиком побежала за банкой. - Я государственник, - сказал капитан с поднятыми руками, - но к смерти я не готов. Хотите выпить? - Не откажусь. Капитан опустил руки и разлил водку по стаканам. - Ну, за ваш анализ! - сказал капитан. Мы хмуро выпили. - Хотя, что такое анализ? - спросил капитан, хрустя огурцом. - Не русское это дело. Я и сам без анализа знаю, что вода здесь течет не живая, а мертвая. Понял? Ну, вот такая мертвая! Совсем мертвая! - Какой же ты тогда государственник? -удивился я. - Так я потому и государственник, что вода гнилая, - сказал он. - А если я ее оживлю? - сказал я. - Кишка у тебя тонка, - сказал капитан. -Не такие, как ты, пробовали! Ну, давай, наливай! - сказал он помощнику. - Что такое русский? - сказал капитан, снова выпив водки. - Русский - это, прежде всего, прилагательное. Китаец-существительное,француз -тоже, негр - и то существительное! - Даже еврей, - вставил помощник, - жидовская морда, а существительное! - Правильно, - одобрил капитан. - А вот русский - он прилагательное. - К чему же он прилагается? - спросил я. - Вот я всю жизнь живу и думаю, к чему он прилагается, и, выходит, он ни к чему не прилагается, как его ни прилагай. Русский - он что, если разобраться? Доказательство от противного. Одним словом - апофатическая тварь. Свет вырубился. Сауна стала тьмой. Мятежники схватили меня за горло железной рукой. - Ну, вот и все, - сказал капитан. - Включайте свет, Лора Павловна. Буфетчица с хохотом выполнила команду. - Нам с тобой, друг мой, на этом свете вдвоем не жить, - не без трансцендентной грусти заметил капитан, связывая мне руки за спиной. -Или ты, или я. Так что будем тебя мочить. - А перед этим трахните его! - оживленно сказала Лора Павловна. - Непременно, - заржал помощник. - Вы чего! - возопил я. - Во всем мире гомосеки трахаются полюбовно, а вы тут в России превратили половой акт в позор и тотальное унижение! - Захотели и превратили, - сказала Лора Павловна, срывая с меня одежду. - Сейчас я буду тебя анализировать, - заявил капитан, становясь в плотоядную позу. - Помоги-ка мне, Лора Павловна! Я стал молиться. В такую минуту мне Христос был бесконечно ближе Будды и прочей божественной экзотики. В такую минуту я понял, в какую дверь я должен стучаться. Дверь сауны слетела с петель. На пороге стояла моя немка с базукой на голом плече. За ней - красавица Наташа с саблей наголо. На мое счастье, они подглядывали в замочную скважину. - Хенде хох! - крикнула немка впервые за всю Волгу по-немецки, и мне впервые понравился этот язык. - Не шевелись! У меня дед был эсэсовец. Она сказала чистую правду. Все подняли руки, кроме меня. Наташа саблей перерубила мне путы. Шайка была обезврежена. Немка проворно накинула на всех троих по пеньковой петле. Тут с белым флагом в руке влетела в сауну бухгалтерша, та, что показывала мне свои груди. Она хотела сказать что-то важное, но вместо этого неосторожно напоролась на саблю и, по-моему, сразу умерла. И победители, и побежденные не смогли сдержать улыбок. - Ну, прощай, капитан! - беззлобно сказал я. - Прощай и ты, Лора Павловна. - Федор, все! Хайль Гитлер! - выдохнул помощник капитана. Покорно, роняя бутылки, он полез на стол вешаться. - Полезай и ты, партизанка! - прикрикнула на буфетчицу немка. - Быстро! - Сами мне говорили, что вы принципиальный противник смертной казни, - с легкой укоризной сказал ей капитан с петлей на шее. - Да! - сказала немка. - Но еще больше, чем смертную казнь, я не люблю партизан! - Муся моя, до свидания! - достойно обратилась Лора Павловна к капитану. Все вдруг поняли, что между ними в жизни было большое чувство. - Может, не надо? - робко спросила Наташа с саблей. Вместо ответа немка выбила стол из-под ног осужденных, и они задергались в воздухе, пугая нас своей уже нездешней эрекцией. - Сфотографируйте меня вместе с ними, -сказала немка, становясь с улыбкой между членов двух повешенных. Лора Павловна качалась сама по себе, картинно превращаясь из буфетчицы в великомученицу.

САРАТОВ - ВОЛГОГРАД

В то время, как ее дедушка брал приступом Сталинград, моя бабушка голодала в блокадном Ленинграде. Однажды, после взрыва немецкого снаряда, ей в окно влетела оторванная голова соседки. Весь Сталинград мы просмеялись, как будто смешинка попала нам в рот. Мы особенно смеялись на Мамаевом кургане, где мне захотелось поджарить немку на вечном огне. Каждый народ понимает проблему страдания по-своему. Русские переводят ее на доступный им язык. У подножья Матери-родины с открытым, как у французской Марианны, ртом и грудью несчастной бухгалтерши собралась целая группа статуй, символизирующих коллективные страдания. Каждая композиция состоит из двух человек: один раненый, другой оказывает ему помощь и готов за него отомстить. Но все раненые больше похожи не на раненых, а на пьяных. Особенно хороша санитарка, осмотрительно, с хитрым видом выносящая с поля боя в жопу пьяного мужика. Скорее всего, она несет его с гулянки домой, чтобы положить к себе в постель, раздеть и приголубить. Немка смеялась до слез над моим предположением. От хохота мы попадали в густую траву. Под нами лежал ренессансный город с вкраплениями греческой классики, возведенный пленными немцами в духе имперского реализма. На другом берегу, за Волгой, начинались бескрайние степи, начинались Монголия и Китай. - Ну покажи, - попросила немка. - Не покажу, - застеснялся я. Конечно, я ей показал. Головастики виляли нам хвостами в мутной воде. Мальки метались в разные стороны. На дне банки лежал таинственный черный камень. Мы стали строить планы, рассматривая банку. Ее дедушка с моей бабушкой взирали на нас с небес. Дедушка был, по-моему, недоволен и бормотал, что русским нельзя доверять, зато моя бабушка, как мне показалось, гордилась мной. Когда мы встали, отряхиваясь, немка призналась, что ее до сих пор ни разу не били во время любви. - Я рад, - сказал я, - что во время поездки ты испытала новые ощущения.

ИЗБРАННЫЕ ФАНТАЗМЫ СТАРОГО РЕЙНА

ПОБЕГ ИЗ КОМФОРТА

Осень - лучшее время для критики чистого разума. Русский человек в Европе чувствует себя дураком. Против Европы, как против лома, у него нет приема. Если смотреть на Европу с открытым ртом, она отвернется от тебя с равнодушием, близким к презрению. Если начать в ней бузить и топать ногами, она удивится, а затем ловко схватит за ухо и выставит за дверь, как навонявшего мерзавца. - Как вы относитесь к крестоносцам? - спросил капитан. - Мне больше нравятся самураи, - ответил я. Что называется, поговорили. Если можно сделать тысячу одинаковых живых овец, то почему бы не сделать тысячу одинаковых живых капитанов? В Европе невольно начинаешь верить в науку и технологию. Чтобы не выглядеть излишне патетичным, я поздравил его, скорее, с выздоровлением, чем с воскрешением. - Мерси, - сказал капитан, отводя, впрочем, глаза в сторону. Немка прочла мне нотацию. Она сказала, что в Европе не принято поздравлять ни с воскрешением, ни с выздоровлением, ни вообще с чем бы то ни было. Может быть, только со свадьбой. - Поздравлять - это варварство, - прокомментировала она. Не исключаю, что немкой руководила обида. Встретившись с ней на Рейне, я дружески поцеловал ее в щеку и вместо приветствия по ошибке сказал до свидания. Что с ней было! От негодования у нее на носу высыпали угри. Но я тоже хорош! Так нескладно ошибиться! Русский человек в Европе похож на таракана. Бегает, шевелит усами, нервно принюхивается. Он оскорбителен для ее чистой поверхности. Европа может с интересом наблюдать за экзотическими насекомыми, ей по душе какой-нибудь ядовитый тарантул, какая-нибудь непонятная гусеница, божьи коровки вызывают у нее умиление, но хороших тараканов не бывает. Умный русский человек в Европе чувствует себя многозначительным дураком. Между тем, Европа подсознательно очень боится России. Польский маршал Пилсудский хотел видеть Россию не красной, не белой, а слабой. Чтобы сделать Россию слабой, надо сломать ей волю. Европа подсознательно чувствует, что Россия ее сильнее и будет день, когда Россия ее заглотит, как большая рыба маленькую, даже если маленькая покрасивее и повыебистее, чем большая. - Как тебя зовут? - спросил я немку. - Пароль: лоск! - насмешливо учила она меня. - Какое сапожное слово! - не стерпел я. В Европе она выглядела по-другому, чем на Волге. Ее как будто подменили. Она была такая, как все - только дерганая. Что такое антипутешествие? Топтание на одном месте? Пустая трата времени? Или, может быть, энтропия надежды? Я был настроен на увеселительную прогулку по центральной (как говорится в проспектах) водной артерии Европы. Начинался бархатный сезон. Вот чего никогда не будет в России - бархатного сезона. Не куцее бабье лето, а затяжная теплая, с теплыми вечерами, каштаново-платановая осень отсутствует в списке русских понятий. Я взял с собой из Москвы купальные трусы и лучшие итальянские галстуки. Я ни разу не надел ни те, ни другие. Подвела не только погода. Я плыл вниз, скорее, не по Рейну, а в совсем не далекое будущее. Будущее, как выяснилось, состоит из старости. Оно же состоит из комфортного абсолютизма. Последнее - грядущая европейская неизбежность. Это не столько быт, сколько бессильный идеологический фантазм. Поездки по Рейну вот уже более ста пятидесяти лет славятся своим безупречным сервисом. Первый пароход появился на Рейне в 1816 году. Добросовестная английская игрушка восьмого июня отшвартовалась в Роттердаме, а двенадцатого уже доплыла до Кельна. Дальше вверх по реке ее тянули русские бурлаки и арабские лошади, вплоть до Кобленца, где она затонула. Европа учится на ошибках. Она любит делать удобные вещи. Кельты плавали по Рейну на плотах уже во втором тысячелетии до нашей эры. В девятом веке народ на Рейне грабили викинги. Американцы перешли через реку седьмого марта. Семнадцатого числа мост под ними рухнул. Эльзас и Лотарингию забрала себе Франция. После референдума Саар вернулся в Германию. Аденауэр родился в Кельне. Гете учился медицине в Страсбурге. Ясперс умер в Базеле. Ясно, что это -один человек. Европа может зачахнуть только от отсутствия самоуважения. Базель находится на отметке 252 метров над уровнем моря. Население - 182.000 жителей. Каждую секунду в Базеле протекает 1030 кубических метров рейнской воды. Мой дежурный суп - местный граф Цеппелин. Его воздушные аппараты, каюта, ванная, еда и, конечно, пейзажи, доведенные до совершенства, приняты к моему сведению. На шикарном теплоходе "Дейчланд" я попал в руки профессиональных комфортщиков. Возражать им непросто. Тонкой пластмассовой пленкой комфорт обвалакивает все ощущения. Лучше плыть на барже, хотя это тоже -искусственность и самообман. Я никогда так не антипутешествовал, как от Базеля до Северного моря. Холодный буфет оказался сильнее Рейна. Паровые лобстеры затмили Кельнский собор, не говоря уже о развалинах средневековых замков с немецким стягом над реставрированной крышей. - Ну что, скучаете? - заботливо спросил капитан, глядя, как я лениво копаюсь в крабовом салате. - Я сегодня вдруг вспомнил, что Ленин в своей ранней работе "Что делать?" сказал: "Надо мечтать!". - Без мечты не проживешь, - одобрительно сказал капитан. - Может быть, вы нас возьмете в заложники? - Зачем? - заинтересовался я. Торты с персиками, облитые шоколадом, выглядели куда более шовинистически, нежели патриотические монументы Вильгельма и самой матери Германии в окружении своры чугунных орлов. - Я думал когда-то, что только в России мы плодим скульптурных уродов, признался я немке. Путешествие - это, прежде всего, проишествие, в идеальной перспективе авантюра. В современной Европе приключение сведено к минимуму событийности. Турист превращен в комическую фигуру. Как домашняя птица в клетке, он выклевывает по зернышку корм, отпущенный турагентством. Путеводитель берет на себя функции тоталитарного законодателя, не чуждого анекдоту. Он правит с юморком. - Че Гевара красиво погиб в Боливии, - сказал я немке. В своих оранжевых штанах она оживилась. - Помнишь, - сказала она, - он велит агенту ЦРУ, кубинцу, которому приказано его прикончить, передать Фиделю Кастро, что революция скоро победит во всей Южной Америке. - Фидель Кастро, конечно, крылатый конь с яйцами, - сказал я, - но Че Гевара фотогенично умер. - Давай поднимем над кораблем красный флаг, - предложила немка. - Ага, - сказал я. - И назовем корабль "Броненосец Потемкин". Немка счастливо рассмеялась. Путеводитель подшучивает над всеми этими римлянами и рейнскими легендами (где герои повсеместно оказываются жертвами собственной жестокости, а героини - собственной глупости), но вдруг впадает в слезливую речь демагога. Гиды -его вассалы, и как всякие вассалы, склонны к халтуре. Для них Кельн, прежде всего, столица одеколона. - Слушайте, кончайте жрать, - сказал капитан за ужином мне на ухо. - Возьмите меня штурмом, как Зимний дворец! Арестуйте, как временное правительство! В Амстердаме я бежал с корабля, не оглядываясь, но был уверен, что за мной гонится по пятам вся команда во главе с задушевным опереточным капитаном, многоязыкие организаторы досуга, повара в парадных колпаках, официанты, бармены, уборщицы кают с бесшумными пылесосами в обнимку. Я чувствовал затылком их совершенно любезные улыбки, с которыми они бежали за мной в пароксизме коммерческого гостеприимства, с которыми они хотели меня прокатить назад в Базель, а потом опять в Амстердам, и еще раз в Базель, оставить у себя пожизненно. Я бросился на заднее сидение и заорал бритоголовому таксисту: -Давай! В самый грязный притон! В самую черную комнату голландского разврата! Так хотелось вываляться в грязи.

ГЕРОНТОПЛАВАНИЕ

Кто спал с очень старыми женщинами и нашел в этом толк, тот полюбит плавание по Рейну. Божьи одуванчики, желто-синюшные курочки рябы тревожат мое воображение. Московский художник Толя Зверев, пьяно сплевывая куриные кости на кухонный пол, рассказывал мне о прелестях геронтофилии. - Груди дряблые, волосики жидкие, скважина тоже жидкая - хорошо! - В каком смысле жидкая? - замирал я от томного ужаса. - А вот смотри, - говорил мне Толя и подводил к своей подружке, сонно пахнущей парным калом и смертью. Он задирал ее белое-белое платье. На борт теплохода под руки ведут пассажиров. Молодежь жмется по углам. - Ну, и что дальше? - спрашивает немка. Из утробы хлещет зеленый гной. Как ни крути, в старости есть кое-что отталкивающее. Мне предлагаются на выбор явления французского, немецкого, канадского, гонконгского распада. Интерконтинентальный парад паралича и прогрессирующего маразма. У кого высохли ноги, у кого - распухли. Кто хромает, кто хрипит, кто косой, у кого тик, кто кашляет, кто плюется, а кому вырезали горло. Внезапно русская мысль срывается у меня со старой цепи. Европа - это счастливый брак по расчету. Удача в удаче. Матримониальный уникум. Праздничен свет ее городов. Рынок - их изобильное сердце (в отличие от хмурого религиозно-идеологического городского центра в России). Долг и наслаждение, крик и выбор, месса и святотатство - все слилось в единый поток, который в Полинезии называется, кажется, сакральным словом "мана". - Мана, не мана, а так, не понятно что, -уточнил капитан. - Европа - это зубы стерлись,- скривился помощник капитана. - Ну, извини, Шпенглер,- помрачнел капитан. - Я не виноват, что рынок проник в подкорку и укоренился как мера вещей. - Слава Богу! - почесал щеку помощник. -За вчерашний день никто из пассажиров не отдал концы. Чего я морщусь? Плавание превращается в пытку. Здравствуй, завтра! Сегодня это происходит с родителями. По вечерам они сидят в баре и слушают музыку своей послевоенной молодости, буги-вуги, которую им играет чешский квартет. -Товарищи! -вымолвил я, обращаясь к старухам и старикам. Мне кажется, они меня поняли. Во всяком случае, они зашептались, показывая на меня трясущимися пальцами. - Смерти нет, - добавил я. - Революция отменяет смерть! Кто против революции, тот служит делу смерти. На берегах Рейна скамейки, как в парке. Карта Рейна фирмы Baedeker'а выглядит достовернее Рейна. Бытие с потрохами переползает на карту. Каждый километр учтен полосатым столбом. Уютные городки напоминают добрых знакомых, которые собрались на пикник со своими детьми и собаками, но по дороге почему-то окаменели. Я, как во сне, делаю все возможное, чтобы моя жизнь не была похожа на Рейн. - Свяжите меня и расстреляйте, - попросил капитан. - Где тут у вас гильотина? - спросила немка, злобно тыча ему в рожу зонтик. Вместе с тем, Рейн не слишком рекомендуется для купания. Он солоноват по причине природно-индустриальных выделений. Вкус рейнской воды навевает женщинам, гомосексуалистам, вообще любопытным людям воспоминания о недостаточно мытом члене друга. Я назначил массовика-затейника комиссаром. В прошлой жизни она была Лорой Павловной, не знавшей иностранных языков, а тут заговорила на всех подряд, от голландского до малайского. - Лора, - сказал я ей. - Бросайте вашего капитана. Идите ко мне. - О, файн! - ответила Лора. - Я с теми, кто пишет жестокие розовые романы и не любит английскую королеву. - Войдите! - крикнул я. Ко мне явились старики-ходоки из самых дешевых кают корабля. Скорее, их можно было назвать не ходоками, а доходягами, но когда я им сказал, что Царство Божие приближается и что Броненосец Потемкин - это мы, они преобразились. Я узнал юную Европу рыцарей и ранних нацистов. Я увидел Европу незабудок, форели и трюфелей. - Грабьте старух из аристократических покоев! - приказал я. Они побежали исполнять приказание. Вскоре на верхней палубе скопились страшные перепуганные старухи, обнаженные жертвы революции. Я велел спустить из бассейна воду и наполнить ее кровью этих несчастных женщин. Повара заложили червей в говядину. Палачи - вчерашние официанты - выкатили глаза. Начались египетские казни. Постепенно бассейн до краев заполнился венозной жидкостью. - А теперь, - сказал я боевикам из батальона Альцгеймера, - начнем крещение. Ныряйте! Смертные враги давно уже забыли, что воевали друг против друга. Их объединяют темы детства, карьеры и смерти. Подвыпив, побагровев и оживившись, они вдруг начинают ощущать себя "мальчиками" и "девочками". Они любят давать прислуге чаевые. Они хотят, чтобы о них хорошо вспоминали. - Вы - гений места,- сказал я капитану. -Вооружайте всех до зубов! Раньше по Рейну возили туда-сюда сумасшедших. Корабли дураков были плавучими островами вздорного смысла. Ни один город не желал принимать дураков. Не потому ли Европа совсем одурела от нормативности? - Я люблю безумие, - сказал я Лоре. -Лора, пожалуйста, не будьте нормальной женщиной. Сходите с ума и переходите ко мне. Старикам раздали автоматы. - Слушайте меня, - сказал я старым солдатам. - Постарайтесь убить как можно больше народу. Где ваш помощник? - спросил я капитана. - Не он ли наш главный враг? - Он спрятался в машинном отделении, -сказал капитан. Нынче по Рейну чуть дымят плавучие дома для престарелых. Это милая формула социального крематория. Старики жадно едят: их дни сочтены. Их жалко, конечно, но еще больше жалко себя. Эридан ты мой, Эридан! - Лора, я превращу Рейн в Эридан, и мы поплывем по нему, как аргонавты, вдыхая ужасный смрад от революционного пожара жизни. - Уже плывем, - сказала Лора Павловна.

КАПИТАН-РЕЛИГИЯ

- Если капитана нет, все позволено,- плоско пошутил я. Капитан рассмеялся. - Если капитана нет, то какой же я Бог? -хитро сказал он, демонстрируя зеркальное знание русской классики. Мы говорим с ним о старшем брате Ленина, о понятии "счастье" в советской литературе, о коммуналках, о понятии "литературный успех", о том, почему все женщины брили лобок до 1920 года, а затем, как по команде, перестали; мы говорим о incendium amonis, парадоксах деконструктивизма в их опосредствованной связи с буддизмом, о тибетской практике тумо. -Да чего далеко ходить за примером, - говорит капитан, - мой помощник каждую зиму сидит на снегу голой жопой часами, причем температура в заднем проходе остается неизменной. - Да, - задумчиво киваю я. - Возможности тела безграничны! Мы говорим о понятии "пожар" в подмосковной дачной жизни, о моей американской дочери, не то родившейся из случайного фильма, не то породившей его сценарий; мы говорим и не может наговориться о белорусских партизанах и сортах сигарет, которые любят берлинские лесбиянки, о сенокосе, Горбачеве, правах человека на труд и на мастурбацию, о снисходительности. - Почему вы, капитан, так снисходительны к людям? - Привычка. А, знаете, что Лора Павловна делает по ночам? Одна, в пустой каюте, при свете ночника... - Она обхватывает коленки руками и, подражая Святой Терезе, отрывается от пола. - Подсмотрели? - Догадался. - По-моему, вы встали на тропу мудрости, -удивляется капитан. - Вы сами отрываетесь от пола. Мы говорим о голоде в Эфиопии, о том, почему американские мужчины в любви романтичнее американских женщин, о понятии "Америка", о свободе, Лас-Вегасе, Калифорнии, беспокойстве, любимых автомобилях. - "Понтиак" с открытым верхом образца 1968 года,- говорю я. - Cool, - замечает капитан. Мы говорим о тех местах на Земле, что сильнее меня, о социальной ангажированности Габи, о плотоядных улыбках ее подруг, о пьянстве как чистоте жанра, о роли женщин в отрядах gerilla, о дон Жуане как лишнем человеке, о мелочах жизни. - Я расскажу вам историю о берлинской стене, - говорю я, рассеянно глядя на Рейн. - Берлинской стены не было, - говорит капитан. - Все это хуйня. - Что значит- хуйня? А как же овчарки, мины, подкопы, вышки, смертники, пулеметы? - Галлюцинация целого поколения. - Но я видел eel Хотя...- тут я засомневался. - Берлинская стена - не меньший фантом, чем Гомер,- говорит капитан. Зовем в свидетели Габи. - Габи, помнишь берлинскую стену? - Еще бы! - обрадовалась она. - Я сама ее - кайлом! А после с девчонками пили яичный ликер на обломках! - Ну, иди! Что с тебя взять? - отмахивается капитан. Мы выходим с капитаном в звездную ночь, ищем на небе Млечный путь, нам хочется, как детям, прильнуть к нему, но попадается все какая-то мелочь: созвездие, очень похожее на теннисную ракетку, Южный крест. Сквозь розовомохнатые цветы эвкалиптов виден Марс, лампой стекающий в океан. - Не туда заплыли, - говорит капитан. -Пошли спать. Утро вечера мудренее. Наутро мы говорим о немецких картофельных салатах, о польском грибном супе в Сочельник, о цветах под названием райские птицы, о латентной любви французских авангардистских художников к полиции, о понятии "говно" в немецкой культуре. - А как поживает ваш салат культур? - смеется капитан. Внезапно мы оба видим огромную ярко-зеленую лягушку в черную крапинку. Она сидит на болоте, обвитом настурцией, и не квакает. - Раз с делегацией мелких советских писателей я прибыл в Восточный Берлин, начинаю я свою одиссею. - Советские писатели! - восклицает капитан. - Большие люди! Интересное явление! Он любит все необыкновенное. Мы говорим с ним об утренней эрекции. - Поэзия, - говорит капитан. - Не правда ли, утренняя эрекция - это то маленькое чудо, на которое способен всякий настоящий мужчина? - Главное чувство Европы - серьезность, -говорю я. - Тихие толпы людей на прогулке в Париже, Лондоне, Милане, Барселоне охвачены геометрически четкими параметрами самоуважения. - Я зримо представил себе сейчас эти города, - взволнованно говорит капитан. - Как же много в мире всего понастроено! - Русский бьется всю жизнь, чтобы начать самого себя уважать. Но куда там, если нет у него гоеметрии! - Да-да, - смеется капитан, - несерьезный народ. А тут, в Европе, даже смех серьезный довесок к местной серьезности. - А вы за кого? - вкрадчиво спрашиваю я. - Я-то? - смущается капитан. - Да, вы знаете, за судоходство. Разговор неожиданно прерывается, слышатся выстрелы, старики расстреливают шпионов. - Старики - любимые дети в моем саду, -говорит капитан. - Я особенно проработал понятие "старость". Ну, чего тебе? - говорит он запыхавшемуся помощнику. - Пора ужинать, - говорит помощник. - Вечно ты, парень, некстати,- добродушно ворчит капитан.

ЛОРЕЛЕЯ В ШТАНАХ

На Рейне я, наконец, понял, кто я на самом деле. Я - Лорелея в штанах. Мужской вариант соблазнительницы. Правда, я не умею петь. Вернее, пою я чудовищно. Но это не имеет никакого значения. Социально близкие старухи из дешевых кают пришли ко мне с жалобой: - Кончилась вода. - Пейте шампанское! Вечером я видел, как они танцевали канкан. - Старперы! - выступил я по местному радио. - Не верьте детям и внукам. Они хотят вашей смерти. Устройте детский погром! Вечером я наблюдал, как они надругались над какой-то приятной студенткой. - Не трогайте меня! - кричала крошка. -Я - француженка! - Это довод! - в ответ смеялись кровожадные старики. Рейн может снабдить водой тридцать миллионов человек. Они пьют ее становятся серьезными. Из серьезной воды я вылавливаю русалку и помещаю к себе в каюту. У нее прыщавое лицо и ранняя седина. Я знаю: она дочь Рейна. У нее папа - слесарь и бывший нацист, который не любит ее. Она вегетарианка. Разрывается на части: эксгибиционистка, но при этом социально чудовищно стыдлива. Немка выступила с проектом тотальной ебли. Она боится спросить наших соседей за столом (они не замечают, что у нее хвост), кто они, из какого города. Она уверена, что он -владелец турагентства в Вене (судя по акценту). Оказывается (я спросил): адвокат из Кельна. Мы говорим этой "венской" паре (жена адвоката меняет наряды три раза в день) "здрасте", "приятного аппетита" и "до свидания". Это единственное теплоходное знакомство. - Вы не хотите прийти к нам в каюту? - спросил я адвоката. - Вы не хотите после десерта заняться холодным развратом? Адвокат жрал торт с клубникой. - Я люблю наблюдать за птицами, - грустно сказал адвокат. - А я люблю Париж, - сказал я. - Париж для меня родной город. Три года подряд я собирал там в детстве коллекцию почтовых марок. Когда мы победим, я сделаю центром мира Москву, а Париж уничтожу к черту! - Птицы - это красиво, - сказала немка. -А еще я люблю детей. У вас сколько детей? - Пять, - сказал адвокат. - Ну, это слишком много, - сказал я. - Давайте трех зарежем и съедим. - Мы должны подумать, - сказала жена адвоката. Это религиозный тип женщины. Постная тварь, не умеющая гулять по буфету. Я не удивлюсь, если узнаю, что у нее традиционное католическое образование. Дочь слесаря хочет обладать мной целиком, ни с кем не делясь. Она меня ревнует. Она мне даже не дает звонить по телефону в Москву. - А почему вы хотите уничтожить Париж? -спросила жена адвоката. - Не знаю. Захотелось. Вошла Лора Павловна, наш комиссар. - Над теплоходом кружит полицейский вертолет, - весело сообщила она. - Я хочу уничтожить Париж как колыбель философского безбожия, - вспомнил я. - Вы подняли на мачте красный флаг? -Да. - Нашли помощника? -Нет. - Не найдете, Лора, пеняйте на себя. - Я хочу видеть твой черный треугольник! -заорала немка в лицо адвокатши. - У вас есть стрингеры? - спросил я Лору Павловну. - Идите, Муся, сбейте вертолет. Немка заерзала. Вернее, так. Жена адвоката в ночной рубашке что-то ищет на полу в Италии. Над Сиеной синее небо. Жена адвоката наклоняется, и тут моя немка видит все и засыпает со стоном. Она утверждает, что я должен ее любить, несмотря на то, что она седая, прыщавая и с жирной кожей. - Ну, когда вы будете, наконец, меня вешать? - спросил капитан. - Сначала устроим над вами суд,- сказал я. - А, может быть, я устрою над вами суд? -сказал капитан с ненужным вызовом. Не зря Хомяков с Данилевским повсеместно жаловались, что Европа применяет к России метод двойного стандарта. Они делают, что хотят, а нам нельзя, некультурно. Они удерживают басков и Корсику, а от нас требуют государственного полураспада. - Я буду мстить за каждый взгляд презрения, - говорю я адвокату,- который вы тут бросаете на русского человека. - Вы все - мафиози, - отвечает он мне из последних сил, как герой. - У вас все замешано на страхе. Но вот на его глазах я начинаю засовывать бутылки лимонада в разные отверстия его жены, и адвокат уже готов на мирные переговоры. Он просит прощения. Он говорит, что Москва - самый красивый город в мире. Оказывается, он -воскресный художник. Балуется кистью, не прочь подурачиться. Страсбурский парламент направляет на наш броненосец своих послов в дорогих желтых галстуках, чтобы договориться. Я приветствую этот мюнхенский дух Европы, ее перманентное дезертирство. Немка нашла, что я не европеец, но это для меня, скорее, комплимент. Для них, с их европо-центризмом, жить в Европе все равно что быть дворянином. Но мне, по жизни, милее бояре. В Дюссельдорфе она даже попыталась устроить мне скандал из-за моих звонков домой, но скандала не вышло: я взял ее за хвост и бросил, как селедку, в воду. БЫЛА ЛИ БЕРЛИНСКАЯ СТЕНА? - Позвольте рассказать вам одну нравоучительную историю? - сказал я адвокату, беря его за последнюю пуговицу пиджака. Остальные оказались оторванными. - Лора пришьет, не бойтесь, - заверил я. -В ней есть своя холодность, я бы даже сказал, отчужденность, но она любопытна, а, следовательно, пришьет. - Слушаю вас со вниманием,-сказал адвокат. - В 1983 году, если не ошибаюсь, я приехал с мелкими советскими писателями в Восточный Берлин. - Вы были советским писателем? - с уважением спросил адвокат. - Я был, ну что ли, инакомыслящим. Адвокат померк. - Нет, я не то, что наши французские пассажиры, которые то и дело вспоминают о Сопротивлении, но путают его с наполеоновскими войнами. У меня нет комплекса старого партизана. - Ну, хорошо,- сказал я, - я тоже был немножко советским писателем. Семь месяцев и тринадцать дней. - Тогда рассказывайте, - сказал адвокат. - В нашей группе был один товарищ по имени Миша. Он показался мне интеллигентнее прочих. - Где моя жена? - не в меру резко спросил адвокат. Он лежал на соломенной подстилке на полу камеры. - Жена ваша стала революционеркой и забыла о вашем существовании, сказал я неполную правду. - Ну, что вы хотели мне рассказать? - раздраженно спросил он. - Боже, как вы тут воняете! - изумился я. -Ну, так слушайте. Миша решил, то есть он сначала сошел с ума от ежедневного пьянства, а потом вдруг полез на Брандербургские ворота, понимаете, прямо в центре города, мне звонят из Аэрофлота в три часа ночи, где Миша, а Миша лезет через стену, и что мне остается делать, не закладывать же начальнику, а они, когда все были в Бухенвальде, думали, я - против их венка, а мне тоже было жалко жертв лагеря, я со всеми поклонился, а в Веймере постучал по крышке гроба сначала Гете, а потом Шиллеру, просто так, без всякого политического высокомерия, а когда его оттуда сняли пограничники, он сказал... - тут я принялся хохотать, - что это я его послал на Запад через стену. Мы молчали, со вспотевшими лицами. - Дальше, - сказал адвокат. - Миша сказал, что я его послал в Западный Берлин, обещав доллары и красивых женщин. Он до сих пор так думает. - Пристрелите меня, - попросил адвокат. - Постойте, дайте рассказать! - разозлился я. - Назавтра я вошел в столовую, где питались советские писатели. Они увидели меня и замерли с ложками манной каши. Они подумали, кого это я следующим пошлю на Запад. А ведь КГБ разрешил мне поездку в ГДР, чтобы проверить мою репутацию! Я думал, меня арестуют! - Арестовали? - Нет. Вот вы послушайте... - Пристрелите меня, пожалуйста, - взмолился адвокат. - Я потерял смысл жизни. Вы верите в самоубийство? - Вы меня пугаете, адвокат. Мы на пароходе, а не на волшебной горе под новогодней елкой. - Мальчики! - раздался милый голосок Лоры Павловны. - Смена белья! Она, кажется, подталкивала меня к гомосексуализму. - До свидания, - протянул я ему руку. - Берлинской стены никогда не существовало, - ядовито прошипел адвокат прямо мне в лицо. - Не понял. Сговорились с капитаном? - Нет, - твердо сказал адвокат.

ИМЕТЬ ИЛИ БЫТЬ

"Боже, как грустна наша Россия!" - воскликнул Пушкин, когда Гоголь прочел ему свой роман "Мертвые души". Странное восклицание. Я нигде не видел более веселой страны, чем Россия. Да, больная! да самая хамская в мире! да! - но очень веселая. Глубоко веселая у меня родина. И "Мертвые души" - веселый роман. Я, например, читаю его и смеюсь. А что Европа? Европа бесит меня своей анальной уютностью. Мне хочется говорить ей гадости. Но все гадости уже сказаны. Из дикого русского далека я кричу, что Рейн - сточная канава. Но что предложить взамен? Выхода нет. Есть только вход в уютность. Как грустна Германия! Как грустны ее бары, афиши, витрины, ночные кабаки, рынки цветов, туристические барахолки! Как меланхолична ее еда! Почему, глядя на все ее благополучие, так неотвратимо хочется разрыдаться? Как грустны ее велосипедисты! Ей нельзя ни помочь, ни помешать. В Страсбурге я испытываю ощущение временной передышки. Фальшивое чувство, но родственные звук и свет Франции, даже через заслонку особой эльзасской реальности, меня успокаивают. Если переворот не удастся, я эмигрирую к французским сырам и клумбам. Стриженая Франция пахнет самшитом. - Нет, Берлин тоже ничего, - сказала немка. - Альтер-эго ты мое луковое!Когда победит наша революция, я превращу Берлин в зоопарк. Напущу туда много львов, тигров, волков и бездомных собак. - Муры-муры, - расположилась ко мне немка, заслоняя капитана, дремлющего в полосатом шезлонге. - Затмение! Отодвинься! - Мне не мешает, - полуосознанно произнес капитан. - Нет, не ладно! Я нигде не видел столько бездомных собак, как в Румынии! Они даже бежали по взлетному полю международного аэродрома в Бухаресте и лаяли на мой самолет, когда я взлетал в Москву. А еще я их видел на военном мемориальном кладбище. Мне показалось, что это духи румынского военного гения. Меня вдохновило бесконечное здание парламента, выстроенное Чаушеску. Габи сказала мне на четвереньках в дельте Дуная, что Румыния - конченая страна. - Я не была с тобой в дельте Дуная,- сказала немка. - Другая Габи! Вас тоже, как нерезаных собак. Дельта Дуная. В камышах староверы в цыганских одеждах. Придурковатые румыны с фольклорными лицами. Ну, почему так: чуть в сторону от канонов Европы, и... камыши! - Вертолет сбит, - вбежала Лора Павловна. - А где помощник капитана? - спросил я. -Где этот маньяк-контрреволюционер? - Ищем, - сказала Лора Павловна. - Дзержинский бы уже давно нашел, - сказал я. - Я думаю, адвокат знает. У него всезнающие глаза. Идите помучайте адвоката. Он скажет. Я выгнал адвоката пинками под зад. Мы остались втроем. Жена адвоката перестала плакать. - Муж у меня глупый, - сказала она. - Надоел. Посмотрите, какие у меня черные чулки. - Ну, давай посмотрим, - сказала немка, усаживаясь. - Пошли лучше купаться, - сказал я. - Оттянемся. - Нет, давай посмотрим, - сказала немка. - Нет, вы сначала послушайте мою историю, - сказал я. - Руководитель нашей группы был советский третьестепенный писатель-маринист. Трусы в цветочки. Сейчас они начнут раздвигать друг другу худые, как венские стулья, ноги, задирать платья и говорить о злодеяниях Штази. Если поездка по Рейну тебе предлагает четыре страны, выбора не миновать: Швейцария, Франция, Германия, Голландия. - Что вы думаете об объединении Европы? -спросил капитан. - Пустое, - ответил я. - Европа в русской мысли всегда была цельной. Мне здесь часто говорят: Европы не существует, все страны - разные. Мы разные! Мы разные! Ну, конечно! Все вы такие разные! Но при этом такие одинаковые. Это как византийское кредо Троицы: неслияны и нераздельны. Золото Рейна - девиз обладания. Европа состоит из глагола иметь, из его спряжений и видов. - Может быть, капитан станет вашей новой религией, - сказал я жене адвоката. - Полиция! - вбежала Лора Павловна. Вошли полицейские. Они хмуро проверили мой русский паспорт. Русский паспорт не любят в Европе. Может быть, только вьетнамский паспорт вызывает здесь большую аллергию. Они проверили, не приклеил ли я фальшивую фотографию. - У вас закончилась виза, - наконец, сказали они. - Ну и что теперь будет? - спросил я. -Мы вас арестуем, - сказали полицейские. Наш броненосец Потемкин номер два загудел на весь Рейн. Швейцария - это глагол иметь в натуральном виде. Швейцария - я имею. И она, действительно, все имеет; имеет подробно, солидно, суперсоциалистически. Конфедерация здоровых внутренних органов. Исправно работает ее коровий желудок. Лекие - парусники, почки - Женевское озеро. В полном порядке высокогорная печень. Я слоняюсь вечером перед отплытием (совсем, впрочем, не речное слово) по Базелю, и Швейцария имеет, имеет настолько, что на вопрос "Иметь или быть?" Швейцарии не ответить половинчато. Она не умеет быть, если она умеет иметь. Она раздавила "быть" под грузом "иметь". На рассвете я вышел на палубу полюбоваться. Я люблю речные восходы солнца за их беззащитность. Слабый запах реки - запах женских волос. Европа - хрупкий баланс жизни и смерти. В ней не хватает грубого пограничного материала. Прозрачные границы - отсутствие мужества. Европа - наседка, из-под которой украли все яйца. Я люблю реки - быстрые змеи жизни. Я люблю их серебристую шкурку. На холмах еще лежала тень. В ущельях был сквозняк, но вдруг он исчез, и взошло солнце, осветившее Лору Павловну. В короткой майке она стояла на корме парохода. Она разбрасывала вокруг себя куски пирога и поливала реку вином. - Очисти этого человека глиной! - говорила она. - Очисти все двенадцать частей его тела! "Во дает!" - подумал я. Я ничего не сказал и ушел от кормы подальше. Я слышал, что Рейн изначально состоял из пива, меда, вина, вазелина и водки. Германия - мне надо иметь. Историко-истерически, но с оправдательным оттенком: мол, так случилось, судьба: я вынуждена, но я и должна иметь. Тяжелое надо соответствует шукруту и способствует преодолению, если кто в этом сомневался, комплекса вины несомненно. Я лежал и думал, чем Франция отличается от Германии. Как-то раз в районе Саарбрюкена я перешел границу по заброшенному каменному мосту через ручей. Это был ручей между двумя половинками деревни. На немецкой стороне все было спокойно, в то время как французы валялись в липкой грязи, пили из бочки красное вино и громко икали. Франция - имею ли я, если имею? Наиболее изощренная европейская формула, уклончивая, но ответ стремится исключительно к позитиву: имеешь! имеешь! Изощренность формулы несколько убивает практическая поспешность. Но зато: как красиво имеешь! Голландия - имей совесть иметь. Примирительная картина, прочитываемая с тем ангельским двусмыслием, на которое имеет право страна, где так хорошо в январе кататься на коньках по замерзшему заливу, а после прийти в бар со снежными бровями и выпить стакан глинтвейна у полки камина с моделями старых парусников. - Русский-то вообще ничего не имеет, - прорвалась немка. - Даже братья-славяне, украинцы и белорусы, мают. У него только есть. - Дача! Русская жизнь - сплошная дача! -Помощник выскользнул из своего укрытия. - Цинично соскочим с мейнстрима? - предложил мне шопотом капитан. Я проснулся в деревенской гостинице в графстве Килдар с тем, чтобы до завтрака пробежать несколько миль по проселочной дороге. Запахи строго совпали с ирландской прозой, из-под ног со страшным шумом выпархивали куропатки и бежали со мной наперегонки. Овцы в этих краях похожи на панков: их красят в яркие цвета по принадлежности. Бег на длинные дистанции в Ирландии чреват погодными неожиданностями: выбежишь в солнце, прибежишь в грозу. Погодные условия тщательно закрепляются на бумаге: персонажей убивают лопатой по голове с подробным описанием природы. Порой теряешься в догадках, что важнее: Дракула или погода. Ирландский климат непереводим на другие языки, при нем произрастают и пальмообразные уродцы (которые хозяйка гостиницы, миссис Дойл, зовет по-домашнему "Чарли") и крайне северная морошка, что только благоволит моему воображению. Миссис Дойл, разумеется, тоже пишет, да и как не писать с ее именем про новых собак Баскервиллей, но ее главным произведением до сих пор остается загородный В&В неподалеку от Голвея, шедевральный приют для странствующих писателей. Ну что мне нужно? Россыпь ненужных подробностей, на которых остановится рассеянный взгляд: от старинных табакерок и ручных зеркал до шкафов рюстик, куда можно прятать покойников. В окна лезут сиреневые букеты разросшихся по всему острову рододендронов. За рододендронами - океан с бледно-желтыми пляжами из мелких обломков ракушек. Вокруг красоты мужского рода: каменистые поля суровой предысторической внешности, похожие на небритые скулы. В местных пабах по субботам музыканты с такими же скулами играют народную музыку: никто не танцует, но зато все братаются. - Нора хотела, чтобы ее Джеймс Джойс стал певцом, - неспешно пил какао отоспашавшийся на уикенде капитан. - Ирландия - идеальная страна для продолжения литературы. Я приеду к вам снова, миссис Дойл, с компьютером и очками. У меня серьезные намерения. Пусть вы и не красавица. - А вам и не кажется, что глагол иметь в ваших рассуждениях - отрыжка марксизма?! -прокричал оглохший капитан перед отлетом на военном вертолете из Дублина. Я задумался, застегивая шлем. - Нет, капитан, скорее марксизм - отрыжка глагола иметь.

ИГРА В ПОНЯТИЯ

Трещит буржуйка. По вечерам мы собираем свой маленький совнарком в салоне у капитана. За окнами погружается в сон старый мальчик-пай, доктор Рейн. Нас развлекает помощник капитана: за ужином вместо печеной картошки он таскает из печки горящие угли и ест с нескрываемым удовольствием. Разговоры за чашкой ароматного чая отличаются светской изысканностью. Лора Павловна сливки вечной женственности. Она порхает в расстегнутом ватнике, надетом на светлое платье, от одних гостей к другим, как настоящая хозяйка. При своем невысоком росте она поражает нас грациозностью, тонкими пальцами, сообразительностью, здоровым цветом лица. Помощник капитана с загадочным видом принес однажды видеокассету. Вначале просыпается Европа, затем рыбы в Атлантическом океане, затем, потягиваясь, встает в лучах солнца Америка. Внезапно географические пояса развязываются, и все тонет в едином плаче. Помощник капитана потирает руки. На экране телевизора возникает знакомая пара. - Героиня нашего времени, - говорит адвокат. - Да ну, - сомневаюсь я. - Завидуете, - смеется адвокат. - Признайтесь, что вы завидуете! Дегенеративное лицо принца противоречит его здравомыслию в вопросе о британском содружестве. Напротив, ее очаровательная мордашка, доведенная до победы стараниями опытных косметологов, несмотря на сомнительный нос, вступает в противоречие с дегенеративным характером ее речей. Похищенная фотографами, заподозренная в благотворительности на высшем уровне матери Терезы, она противно шепелявит, гундосит и паясничает. Наследный принц зевает и, тяготясь глупостью жены, совсем не демонстративно смотрит в сторону. Тогда она начинает соблазнять его разными женскими действиями. Например, она становится на колени, наклоняется и показывает ему свои белые трусики. Принц - ноль внимания. Тогда она начинает медленно сдвигать трусики в сторону, как занавес в театре. Собравшиеся в салоне гости замолкают и смотрят на экран с редким вниманием. Чего-чего, а этого они еще не видели. Принцесса резко поворачивается, садится на корточки. Презирая букенгемские условности, она начинает писать через трусы на персидский ковер с улыбкой, которая обошла свет. Идут нарезки из ранней жизни принцессы. Крикет, бассейны, теннис, шарады, угловатые позы тела неслучившейся балерины. Гадкий, слишком длинный, околоаристократический утенок, она не верит и верит в свое будущее. Камера наезжает на ее промежность. Что мне сказать об этих формах? Во всяком случае, они возбуждающе волосаты. Немка тяжело дышит невдалеке от меня. Принц тоже заинтересован происходящим. Он раздвигает ей ягодицы и показывает сзади то единственное место тела, куда никогда не проникает луч солнца. Казалось бы, розово-карий анус несколько треугольного вида в окружении мелких пупырышков, слипшихся волосинок, на которых дрожит крошка кала, и звездочки-родинки, указующей на родовую судьбу - это и есть кульминация. Я и не знал, что она так неуклюже вытирает попу. Но нет! Принцесса извлекает из своих трусиков средних размеров мужской член с весьма гармоничной залупой и яйца. У нее есть яйца! У нее замечательные яйца! И замечательный член! И замечательные яйца! И замечательный член! Делать нечего, принц с удивлением берет его в рот. - Ну, хорошо. А как же дети? - посреди всеобщего молчания раздается голосок Лоры Павловны. - А как же Англия! - восклицает адвокат. - Ничего себе некрофилия,- не выдерживаю я. - Завидуете? - смеется надо мной адвокат. - Отстаньте от него, наконец! - вступается за меня Лора Павловна. - Ерунда какая-то,- бормочет капитан. -Друзья мои, а как же Господь Бог? Он выпивает рюмку очень старого коньяка и, огорченный, покидает салон. - Теперь мне все ясно, - говорит жена адвоката с лицом оглашенной. - Может, хуй позже вырос, как гриб? -говорит адвокат. - Нет, все-таки, а как же дети? - недоумевает Лора Павловна. - Ххххххххххххххххххх, - вместо катарсиса хрипит немка. - Хххххххххххх.

Помощник капитана вскакивает - опля! - и начинает отбивать чечетку. Помощник ас. Заходится в чечетке. - А как же? А как же? А как же? - с плебейским шиком приговаривает чечеточник, широко разводя руками. Мы начитнаем хлопать в ладоши.

ПСЕВДОЦИТАТА

Спасибо Рейну. На Рейне мне пришла до смешного простая мысль: что есть красота? Вот замки, виноградники, мелкие городки, вся эта рейнская драматургия национальной эстетики, и все говорит очень ласковым голосом: правда, красиво? И маленький город шепчет мне на ухо: я, правда, красив? И замок над Хайдебергом: я тебе нравлюсь? Как я могу тебе не нравиться? Ты посмотри, как забавны мои скульптуры! Ты посмотри, как они наивны и очаровательны! Выйди в сад, глянь на город. Нравится? Ну, сфотографируй меня. Ну, пожалуйста. - Ленин прав. Надо мечтать! - сказал я капитану. Здесь красота зависима от суждения и фотоаппарата. Здесь красота недальновидна. Почему в заштатных городах Пулии в церквах совсем иной дух? Почему в Кельне, в соборе, мне хочется вон? Почему мне тесно плыть по Рейну, мне, зажатому между двух берегов? Где запруда? И вдруг в последнее утро светлый песок голландского берега, и я испытываю облегчение. Предубеждение? Может быть, у меня какая-нибудь тайная причина недолюбливать немцев? Я роюсь в себе и не нахожу. Напротив! Напротив! Только хорошее! Немецкая красота - красота! И бунт против кошечек, в дадаизме, в экспрессионизме - не мой. Мне этот бунт симпатичен, но - не мой. Я зря обижаю Рейн. Он хороший. Он - быстрый, стремительный, он общеевропейский. И меня не смущает название парохода - Дейчланд. Дейчланд - так Дейчланд. Кто-то должен делать машины. У меня в Москве сломался немецкий холодильник. Только купили -сломался. Я удивился. Немецкий холодильник сломался! Звоню по гарантии. Мастер приезжает с готовой запасной деталью. Откуда вы знали? -Она испанская, всегда ломается. Значит, я должен это принять и признать. - Кельн сдался! - вбежала Лора Павловна. - Отключите в Кельне электричество, - сказал я. - Пусть у них все скиснет в холодильниках! -Дюссельдорф тоже сдался,- сказала Лора Павловна. - А Хайдеберг? - Сдался. - А Туборг? - Это - пиво, - сказала вдова адвоката. - Ну и что? - сказал я. - Вы, может быть, знаете, сколько у Че Гевары было пальцев на ногах? - Нет, - сказала вдова адвоката. - Почему? У нас с ней культурная невменяемость. - Зачем ты меня не бьешь? - мимоходом спросила немка. - Я занят мыслью, - ответил я. - Из Москвы я хочу - еду в Азию, хочу - в Европу. То есть, понятно, куда я еду. Непонятно - откуда. Кто я такой, чтобы тебя бить? - Берлин тоже сдался, - сказал капитан. - Почему это он сдался? - удивился я. - Мы его не просили сдаваться. - А Париж? - спросила жена адвоката. - Париж давно сдался,- сказала Лора Павловна. - Париж всегда готов сдаться. - А помощника капитана нашли? - спросил я. -Нет. - А где он? - Прячется в машинном отделении. - У вас там, джунгли что ли? - заорал я на Лору Павловну. - Вы мне портите всю революцию. - А что с адвокатом? - спросила жена адвоката . - Не твое дело! - сказала Лора Павловна. - В общем, так, - сказал я. - Париж населите румынами. Они этого очень желают. А всех из Парижа грузите в Румынию. На перевоспитание. Завтра! - Господи! - обрадовалась Лора Павловна. - Неужели Европа снова станет веселой и интересной! - Вы сначала найдите помощника капитана, - сказал я Лоре Павловне,- а потом радуйтесь. Красота - не иное, как выдох: Боже, как хорошо! Хорошо - что? Мне не принадлежащее, мною, в лучшем случае, угаданное. Из другой энергии сотканное, а если из моей, то - преображенной. Это - в Пулии, на Сицилии. А здесь, в Германии, - имманентное. - И верните мне мое банное полотенце, сретишистка! - закричал я на Лору Павловну. Лора Павловна смутилась. Немка вынула из штанов маузер и хотела ее убить. Имманентная красота. Междусобойчик. Короткое замыкание умиления. Слезы наворачиваются на глаза подушечки, рюшечки, цветочки. Мне же тоже сначала понравилось! Я тоже открыл рот. Но потом закрыл и даже зевнул из равнодушия. Красота не умеет быть прирученной. Не думаю, что жена адвоката когда-нибудь примет революцию, но нам нужны маловеры для контраста и издевательства. Опять пришли ходоки-доходяги из дешевейших кают. Спрашивают, как жить. - Ребята, все хорошо,- сказал я им. - Вы будете новым типом человека. Будете красиво и мягко любить. - Амстердам тоже сдался? - спросил я жену адвоката. - Амстердам не сдался,- сказала честная женщина. - Молодцы, педерасы! - воскликнул я с ностальгией. - Берем курс на Амстердам! - Нет, нет и еще раз нет! - сказал капитан. - Я отказываюсь считать Рейн космической рекой. - Почему? - спросила жена адвоката. - В верховье космической реки обитают души еще не родившихся людей. Значит, Швейцария - будущее мира. - Не годится, - нахмурился я. - А что нам делать с сакральной речной нумерологией? - Какой еще нумерологией? - спросила немка. - 3, 7, 3 на 7, 99,- сказал капитан. - Хорошо! - растрогался я. - Вот это и есть капитан-религия? - Как сказать, - потупился капитан. - Долой попов! - крикнула немка и выстрелила в воздух. - Ты хочешь ни хрена не делать и жить в шоколаде, - объяснил я ее беспредметный поступок. Прирученная красота превращается в кич и, вывернувшись в киче наизнанку, начинает мне нравиться своим онтологическим неблагополучием. Я взял автомат и спустился в машинное отделение. Лора Павловна тоже взяла автомат. Мы долго бродили по машинному отделению в поисках помощника капитана. Сначала мы боялись, что он нас убьет и потому ходили очень осторожно, а потом перестали бояться и ходили, и пели песни. На пути нам попался помощник капитана, но мы не обратили на него внимания, потому что он прикинулся поршнем с болтами. Потом он прикинулся еще какой-то железной установкой, из него летели искры, потом он стал как озеро ртути, и мы снова прошли мимо него. Под душераздирающий военно-морской марш мы входим в Амстердамский порт. Народ выволакивает на набережную свою обезглавленную, когда-то любимую королеву. Амстердам -колыбель столовой клаустрофобии. Тот дом похож на солонку, этот - на перечницу. У проституток с островов Индонезии фарфоровые лица. Мы - вожди, экстремистские Гуливеры, мы братаемся с толпами революционной наркоты из кафе-шопов. На фонарных столбах, в театральных программах, газетах, на площадях, поперек каналов, в ресторанных меню один заказ: революция. Немка связала мне красные пролетарские носки. Капитан все-таки напросился вздернуть его на мачте. Сливки вечной женственности не прочь выйти за меня замуж. Капитан бесконечно рад за нас. Кавычки напрасны. "Красота спасет мир", - псевдоцитата из Достоевского. Ее нет в полном собрании его сочинений. Но теперь мне ясно, кто это сказал. Это сказал старый Рейн.

ОТ ГАНГА ДО НЕБА БЛИЖЕ, ЧЕМ ОТ БЕРЛИНА ДО МОСКВЫ

БАНАН

Я - человек беспафосный. Я знаю, что мост леденеет первым. Что же тогда я делаю в Индии, если у каждого индуса вместо сердца - пламен-ный Тадж-Махал? - Ищу Тадж-Махал. Всем миром возводим мавзолей любви. Весь кич мира стекается в Тадж-Махал. Есть ряд основных состояний, когда мудрость неотличима от тупости. Не найти Тадж-Махал в Агре, городе Тадж-Махала, все равно, что не увидеть Кремль в Москве. Но индийская не-сознанка - не стиль существования, как у русского придурка, а пожизненная сущность. - Что это у тебя? - спросил я уличного торговца фруктами, тыча в незнакомый мне плод. - Банан. - А это? - Банан! - А вон то? - Банан! - А вон там? -Где? - Над городом! - Банан, сэр! - Какой, блин, банан?! Это же Тадж-Махал!

ЛЮБОВНИК

Индусы - заводные игрушки. Красные жестяные божьи коровки. Жестяные крылья. Пружинки ржавые. Голова - жестяной барабан. - Когда с индусом занимаешься любовью, -смущаясь, рассказывала мне в Дели (я только что прилетел) Нана, старшая сестра моей немецкой переводчицы, - он весь скрипит, его хочется смазать постным маслом. Она подошла ко мне, напоила виски. - Боже, - сказала, - как надоел этот скрип!

СЛАДКАЯ ЛОВУШКА

Индия - сладкая ловушка. В Индии времени нет. Поезда в Индии ходят по звездному календарю, раз в миллион лет. Самолеты летают с точностью метеорита. Можно долго ехать назад, постепенно впадая в детство: там встретится страна слонов, обезьян. Задребезжит на ветру похоронным венком пальма. Из нее вылетит разноцветная птица с кредитной карточки ВИЗА. Встанет верблюд с бессмысленно гордой мордой. Из ребенка вырастет колониалист в английском пробковом шлеме. Индия, скажет он, страна проникающей пыли. Из задницы, скажет он, в Индии хлещет жижа. Вечная жижа из вечной задницы. Вода-отрава. Болезни-неизлечимы. Брезгливость - негласный пароль. Из колониалиста, как из лопуха, произрастает сестра милосердия. Она устроит в Калькутте приют для умирающих на сорок коек. Оденет сорок умирающих в синие пижамы. Попутно получит Нобелевскую премию, и выяснится главное различие. Никто не любит умирать. Но у индусов есть секретное оружие. Реинкарнация мощнее ядерной бомбы. Индусы сбрасывают телесную оболочку, как манекенщицы - платье. Их ждет новая примерка. Смешные люди! Они смотрят на европейцев снизу вверх. Они им завидуют. Хотят быть такими же высокими, мечтают о белой коже. Нет-нет, это не колониальные предрассудки. Они утверждают, что они, арийцы, пришли когда-то в Индию с Севера белыми, а тут безнадежно, навсегда загорели. Расисты микроскопических различий, они ввели не только касты, но и кожное цветоделение. Страна распалась на чуть-чуть более светлых и чуть-чуть более темных, и никогда индус не выдаст дочь замуж за более смуглого жениха без веских на то оснований. А европейцы, проснувшись однажды ночью в холодном поту, бросаются в Индию, в грязь, в нищету с единственной целью. Возьмите мой рост, заберите белую кожу - только лишите страха смерти! Выдайте визу в бессмертие! Как проехать в Индию? Наверх! Дайте лестницу! Пропустите меня на небо! Там начинается святая река Ганг. Туда мне и надо.

ГИМАЛАИ

Дорожные знаки в Гималаях полны назидательности. Полиция делает вид, что реинкарнация ее не касается, и готова спасать жизни сочинительством полицейских куплетов: The road is hilly, Don't drive silly. Однако индийский водитель верит в вечность больше, чем в дорожные знаки, и нет ничего более страшного, чем путешествовать в Гималаях на автомобиле. Дороги узки и неверны. Защитные столбики не предусмотрены. Колеса то и дело срываются в пропасть. Обгоны на повороте - общее место, лобовое столкновение - особый шик. Вдруг вылетает дракон в виде автобуса без тормозов, с выбитыми стеклами, миндалевидными глазами. Промеж глаз надпись: India is great. Индус в полете полон адреналина. В пропасти много автожелеза. Одно утешение: пропасть красива. Скажу даже больше: Гималаи зимой - это и есть выпадение в красоту. Редкая сосна ниже Эйфелевой башни. Горы горят, как петухи. Гималаи зимой - это такая нежность природы к тебе, что невольно оглянешься: не обозналась ли? Но, не найдя в тучах орденоносного близнеца, вступаешь в безмятежное чувство собственного несовершенства и благодарности. До истоков Ганга я не доехал. На повороте стояли солдаты с палками и чайниками вместо ружей. Похожие на обмороженных дровосеков, они объявили, что выше в горах дорога завалена снегом. От скуки горной армейской жизни они сделались гостеприимны и, напоив чаем с молоком, уже были готовы ради меня и забавы отдать по-быстрому свои жизни, но в Гималаях у их гостя нет врагов. Тогда солдаты отвели меня, тоже по-быстрому, в свой походный храм, где барачный Христос с красной точкой на лбу христосовался с барачным Буддой на глазах у всех прочих барачных богов. Дом высокой терпимости. Коммуналка образцового духа. - Подселите? - Давай, - по-простому решили барачные боги. Я пошел подселяться. На ветру трепетали треугольники религиозных флажков. На высоте трех тысяч метров Индия растворяется в воздухе, на фоне снежников и сосулек в страну поднебесья, и местные крестьянки, в полном согласии с этим, надели тибетские наряды, корзины с хворостом, сильные украшения. Я повернул назад в долину, на глазах у дровосеков, превращаясь в паломника с бусами в бледно-розовой рвани, русского сад-ху особого, еще не понятного мне самому назначения.

БОГ СЛАЩЕ ВСЕХ КОНФЕТ

- Сволочь! Путешествие в Индию началось со скандала. Фрау Абер была не допущена на элитный ужин к скрипучему индусу. Впрочем, обычный стареющий мудак с профессорским адюльтером. Сказалось подлое происхождение из lower Middle Europe. Ее забыли в гостинице. - Сволочь! В элитном клубе элитный ужин с артистами и губернаторскими дочками оказался полным говном. Дели - не дело. Дели представился мне Сызранью с пальмами. Мы уехали с Наной на ностальгической тачке Амбассадор сплетничать всю ночь напролет. - Фрау Абер не нужна Индия, - сплетничал я. - Ей нужен я, а я осмеливаюсь отказать ей в реальности. Я намекаю ей, что она - соринка, залетевшая в мое сознание, как в глаз. - Почему немецкая соринка? - Между Москвой и Берлином - груба ментальной интерактивности. В Гималаях фрау Абер решила, что она красивее Гималаев. Она бросила Гималаям вызов, дерзко выставив в горах напоказ всю свою германскую красоту. - Ауч! - поскользнулась старшая сестра и пошла пятнами, разглядывая снимок. - Искусство фотографии - свиное рыло, -непутанно объяснился я. - Столкновение всмятку вуаризма с эксгибиционизмом. - Вы утром не встанете, - поднялась хозяйка, вместо халата хватаясь за фотоаппарат. Фрау Абер плюхнулась ей на колени. Девчонки расцеловались. Фотография - эффект ненасытности. Ей всего мало. Ее всегда мало. Извернувшись, она желает быть малым. - Крымского шампанского! Blow up, сволочи! Мы были вместе как три Рембрандта. Фрау Абер считала, что Гималаи примут вызов. От напряжения из нее потекла в снег моча. Природа замерла. Горы безмолвствовали. Она почувствовала себя униженной. Я лежал и читал путеводитель по Индии, а она горько плакала. Я понял: жалость к ней будет доказательством ее реальности. Я читал о Ришикеше, в котором мы с ней вяло боролись. Это один из тех вегетарианских, безалкогольных городков северо-восточной Индии, которые славятся своей святостью. В Ришикеше не продаются даже яйца. Воздух здесь, у подножья Гималаев, чист и пылен одновременно. Длительное пребывание Битлз в городе совсем не чувствуется. От предчувствий у фрау Абер потеют подмышки, от воспоминаний - янтарного цвета штаны. Я предлагаю ей дружбу, но фрау Абер упрямится и в угоду своим feelings упрекает меня в неискренности. Приехав в Индию, она стала называть индусов братьями, призывать к социальной активности. Она упрекнула меня в колониализме, когда портье тащил мой тяжелый чемодан. Но прошло несколько дней, и она уже кричала нищим: "Пошли вон!". Она ловко научилась передразнивать индо-английский воляпюк шоферов. - ФАРРР Ю, СЭРРР! - хохотала она. -ФАРРР Ю! Наконец, она мне призналась, что индусы похожи на арийцев с грязными лицами, но потом страшно смутилась и просила, чтобы я забыл ее слова, чтобы не погубить ее социальный образ. - Все-таки у тебя душа - фашистка, - сказал я. - Яволь!- принялась кривляться фрау Абер. Тогда я отправился в один из отдаленных ашрамов Ришикеша, чтобы обсудить свое положение с гуру. Но я тоже человек! - увязалась она за мной. Я тайно звал ее фрау Абер. Она любила бунтарское слово НО. Боже! Фрау Абер начала размножаться! Помимо индийских паломников, в ашрамах много полукрасивых западных женщин, вроде нее, которые с постными лицами внедряются в святую жизнь. В полукрасивых женщинах есть извечная неадекватность: они считают себя красавицами, разбивают себе жизнь высокими претензиями и в результате - койка психоаналитика (n'est-ce pas, фрау Абер?) или ашрам с молитвами, песнопениями, со звоночками. Дзынь-дзынь! Проснись к духовной жизни! - Все мы лампочки! - сказал мне гуру без всякого предисловия. -Лампочки, по которым бежит ток божественной энергии. Мы умираем, как перегораем. В самом деле, он был похож на лампочку, которую включили в интуристских целях, и она стала ярко и честно светить. - У вас тут красиво, - сказал я недоверчиво, глядя из окна его опрятной бедной комнаты на закат солнца над Гангом. - А что такое красота? Она - наше внутреннее состояние. Все в мире - наше внутреннее состояние. Как-то мне в руки попалась брошюра "Философия всего". В ней было тринадцать страниц. Автора я не помню. Гуру с ходу брался за любую неподъемную тему. У него было отполированное чистой жизнью лицо человека без возраста с живыми глазами. Когда-то он был государственным чиновником. Выезжал служить в Лондон и выглядел на берегах Темзы доподлинным англичанином, как молодой Неру. Когда-то в Калькутте у гуру были жена и сын. Он бросил их, уехал в Ришикеш, и я подумал, что, верно, жена и сын проклинают его за святой эгоизм. - Сын - ваше внутреннее состояние? - спросил я. - Красавец офицер, сын год назад погиб в Кашмире. Я неотрывно смотрел на рот гуру. Он тяжело сглотнул, отрыгнул, и я увидел вспышку зеленого цвета, сорвавшуюся у него с губ. Вслед за ней изо рта выскочил предмет, который он поймал руками, сложенными снизу. Немедля он высоко его поднял, чтобы нам было видно. Это был прекрасный зеленый лингам, куда значительнее любого предмета, который нормальный человек мог бы извлечь из горла. Но полагать, что поклонение лингаму происходит из примитивного фаллического культа -глубокое заблуждение. Будучи амальгамой мужского и женского органа, священный эллипсоид, который в переводе с санскрита значит эмблема, предстал нам сущностным принципом, энергией творения. - Елы-палы. Извините, - сказал я, пораженный супериллюзией отцовского чувства. Он закивал головой по-индийски, и это утвердительное движение находится на грани европейского отрицательного жеста, что, должно быть, имеет под собой основание. - Надо отказаться от всего, чтобы обрести себя. Не переделывать мир, а переделывать себя, - опять загорелась "лампочка". - Вы тоже - мое внутреннее состояние? -спросил я. Он кивнул. Но глаз дернулся. Мне не надо было его ловить. - И она? - спросил я с тайной надеждой. - Ваше представление. - Светопреставление. Кому мне сказать спасибо за такое внутреннее состояние? показал я головой на фрау Абер. - Себе, - молвил гуру. Я понял, что изведу ее только упорным самоусовершенствованием. - Соблюдайте режим питания, но без особой аскезы. Не ешьте то, что сексуально возбуждает. Be good. Do good. Спите отдельно! Фрау Абер сильно перекосило, но она смолчала. - В чем главный грех? - спросил я. - В ненависти. Ненавидеть другого - значит ненавидеть себя. Я миролюбиво улыбнулся фрау Абер и даже похлопал ее по коленке. - Нам пора, - сказал я. Гуру скромно отказался от денег. - Бог слаще всех конфет, - сказал он мне на прощанье. Индийская святость прямолинейна, как американские доктора, в которых не верят лишь невежественные люди. - В свои семьдесят пять лет он выглядит моложе тебя, - не без злорадства сказала мне фрау Абер, садясь в машину. Обезьяны совсем по-людски оглядывались на проезжающие грузовики, чеша у себя в затылке. - Он спит отдельно, - строго ответил я. -Постой! Вдруг осенило. Я выскочил из машины и побежал по ступенькам вниз к скромной хижине на берегу Ганга. Районный аватар сидел в позе лотоса и ел палочками спагетти в томатном соусе. - Гуру, - сказал я. - Поменяйте поля фрау Абер! - Хау? - спросил гуру, откидывая палочки. -Уот фор? Я жарко зашептал ему что-то на ухо. Вместо ответа гуру положил мне в карман зеленый лингам.

ЛЮБИТЕЛЬСКИЙ СНИМОК

С лицом прилежного Ганеша, в дутых звенящих браслетах на щиколотках Индия пала к ногам фрау Абер. - Путешествия укорачиают жизнь, - объяснила она Индии. - Чтение о них делают ее практически бесконечной! Я с восхищением смотрел на нее. Индия урчала от восторга. Хороший писатель не отвечает за содержание своих книг. Они значительнее автора. Всякая книга задумывается как овладение словом, но во время овладения автор призван совершить акт самопредательства - сдаться слову, позволив ему восторжествовать над собой. Все остальное лишь порча бумаги. Фрау Абер не столько даже сдается, сколько отдается слову, причем с явным опережением любовного графика. В этом, наверное, основное отличие женской экритюр от мужской. Гордо реет фрау Абер вражеским флагом победы над Рейхстагом. Фрау Абер - новый шаг немецкой литературы, занесенный в вечность. На сегодняшний день фрау Абер - лучший современный писатель Германии. Она любит "автоматическое письмо", завещанное сюрреалистами, когда слово непредсказуемо вычерчивает вензеля, не сверяясь с волей создателя. "В своих книгах я кружусь по кругу", - признается фрау Абер, выдавая главный секрет харизматической неспособности справиться с текстом. Ее тексты озвучивают состояния, преодолевающие материальную вязкость речи. Это, скорее, пробелы и умолчания, нежели платоновские диалоги. В книгах фрау Абер речь идет не о любви к миру, а о любви как запаху страсти. Вы когда-нибудь нюхали у мужчины за ухом, а она нюхала! Длинными лиловыми ногтями она вам порвет любые трусы, невзирая на пол - но не рвет; сегодня она - выше пояса. В ее случае Восток помог женщине. Зеленый лингам-талисман. Слово фрау Абер стремится к бессловесности, которая то мнится отсутствием человеческого общения, то - его высочайшим смыслом. От неореалистических штампов и перепевов трэш-литературы, навороченных в ранних романах, фрау Абер быстрой походкой худой решительной немки, которая презирает колготки, идет к самой себе, чтобы раствориться в себе бесследно. Умри -лучше не напишешь. Писатель - сексуальная скотина. Биографически у него с сексом установлены спецотношения. Фрау Абер - тому пример. Но легко ошибиться, приняв безумие за предрасположенность к творчеству. Жизнь фрау Абер, какой бы лихой ни была, раскручивается как следствие ее писательства, а не его причина. Энергия слова сильнее, чем инцест или коммунистическая партия. Впрочем, это не значит, что фрау Абер не может увлечься как тем, так и другим. О чем и речь.

СМЫСЛ ТВОРЧЕСТВА

Я ехал на Ганг за смыслом смерти, а нашел там разгадку смысла творчества. Ганг замышляется как небесная река, несущая искупление. В Гималаях сила и чистота ее потока равны представлению о начале. Ганг в Гималаях - метафора креативности. У него вода цвета таланта. Ганг, как и творчество, есть конфликт между замыслом и исполнением. Спускаясь с гор, Ганг обретает земную силу в обмен на утрату своей чистоты. Даже у подножья Гималаев, в Ришикеше и Харидваре, Ганг еще настолько силен своей чистотой, что народ боится ловить в нем рыбу. Ловля рыбы приравнена к преступлению. С моста видна рыба всех форм и размеров, она становится наваждением для человека как хищника. Но в долине из небесной реки Ганг превращается в человеческую. Он вбирает в себя нечистоты жизни. Каждый, кто купается в Ганге, особенно в святых городах, смывает свои грехи. Ганг в буквальном смысле превращается в поток грехов. Он, как и творчество, обременен людским несовершенством. Смысл творчества есть наполнение нечеловеческого замысла человеческим содержанием, есть перевод его сущности на человеческие символы, есть искажение. Исполнение - не только раскрытие смысла, но и сокрытие. Нечистоты, которые обрушиваются в Ганг, начиная с первого города в горах, Уттаркаши, и кончая Калькуттой, суть нечистоты отношения к замыслу. Когда после Гималаев я увидел Ганг в среднем течении возле Аллахабада, я был смущен и разочарован. Ганг заматерел и обабился. Это была пожилая, неузнаваемая река. Но это был все равно единственный и неповторимый Ганг, потому что в Аллахабаде он принимал вторичное очищение в виде сангама, то есть слияния с двумя другими реками, одной, видимой, и другой, невидимой Сарасвати. Если бы Ганг вбирал в себя воды только видимой реки, он бы уподобился вундеркинду, который после блестящего старта выдыхается, выходя из бойскаутского возраста. На Ганге нет ни пароходов, ни моторных лодок. Но от Аллахабада до Варанаси можно плыть на веслах, в расписных челнах. Кто не курил гашиш на середине Ганга с индийскими лодочниками из глиняной трубки через марлю сомнительной чистоты, тот мало что поймет в этих галлюцинациях. Я вижу подземного цвета реку Сарасвати и старушонку с худыми обезьяньими ручками. Она - мать невидимого лодочника. Она же-мать-Индия. Она помогла мне найти ее сына. Ay! - кричит лодочник чайкам и кормит их кусками лепешки. Джау! - кричит лодочник чайкам, и они улетают. Творчество нуждается во вторичном очищении - вот что предлагает поездка по Гангу, - и сангам - знак включения дополнительной, очистительной энергии Сарасвати в тот момент, когда, казалось бы, исполнение превращается в разрушение замысла. Далее многое зависит от силы внушения и самовнушения. Ганг в нижнем течении далек от целомудрия. Он красив обычной земной красотой. У него один берег песчаный, другой - высокий. Он течет через саванну и влажные тропики. Он - разнообразен, нагружен грехами и реальным человеческим пеплом, выброшенным в его воды. Он - многоопытен, снисходителен. В нем ловят сетями рыбу и ходят на парусных лодках. Но он силен воспоминанием о замысле и верой в собственную уникальность. Ничего не осталось, но все сохранено в этой грязной воде. Ганг вливается в Индийский океан, и еще на четыреста миль от берега видна его посмертная полоса, резко отличающаяся от океанской соленой воды. Он входит в океанское бессмертие своими нечистотами, которые парадоксальным, казалось бы, образом прочитываются как память. Здесь предусмотрено ликование ироника. Вот оно - крушение иллюзий! Но ироник остается мастером предпоследнего уровня. Крушение иллюзий, в конце концов, получает значение иллюзии крушения иллюзий. В этом качестве обретшего грязь таланта Ганг закольцовывается в единую композицию: исполнение есть преодоление предательства замысла. Смысл же этого преодоления предательства каждый раз прочитывается по-новому.

СОБАКИ

Я нигде не видел более злых собак, чем в России. В России каждая собака видит свой долг в том, чтобы вас облаять, а еще лучше, укусить. Система спонтанного воспитания собак в России выстроена на агрессивности. Каждый прохожий - вор. Он должен быть выявлен и обезврежен. Собаки - индикаторы социального подсознания. На Западе собаки, как правило, декоративны. Они - часть выгородки личного пространства своих хозяев. Собаки обслуживают их сложный эмоциональный мир. Скорее всего, именно в нем они и живут. Они не выбегают в жизненную реальность. Им безразличны чужие люди. Нигде я не видел более покорных собак, чем в Индии. Они -самая рабская покорность, воплощение трусости. Все с поджатыми хвостами, довольствующиеся малым, на щедрую подачку не рассчитывающие. Слезящиеся глаза, подбитая лапа, слабые, шелудивые, часто зевающие, много спящие. Жалкие попрошайки, в отличие от веселых попрошаек с развевающимися хвостами - бездомных собак черной Африки, которых я встречу на Нигере. Несмотря на то, что Индия независима 50 лет, до индийских собак, не научившихся паять, еще не дошла весть о закате колониализма.

ИНОГДА

Два водителя и одна фрау Абер - вот и вся компания. Надо было их кормить, чистить, мыть. Я загонял водителей с фрау Абер по колени в Ганг и мыл им попы, как священным коровам. В гостиницах жили миллионы кузнечиков. Они хрустели под ногами. Они облепляли меня под душем. Их надо было как-то давить. Иногда попадались автобусы с русскими туристами. От них пахло индийским виски. Русские ехали в Катманду на учебу. Иногда я ехал с ними. Иногда -нет. Иногда русские кричали мне из автобуса, что я - все говно мира, импотент, красная рожа, мерзкий живот. А иногда - не кричали. Иногда я уезжал в Польшу. Вместе с Кришной в колеснице. Иногда - в Тадж-Махал. Тадж-Махал - отхожее место любви. Увидеть Тадж-Махал и - разлюбить. Индия вилась улицей, но иногда улица обрывалась, и в темном лесу попадались, бывало, разбойники. Мои драйверы с чистыми попами очень боялись их, а фрау Абер считала своим писательским долгом залезть от страха ко мне под мышку. Разбойники были первобытными людьми. Некоторые из них жили еще на деревьях. Некоторые не мыли волосы по три месяца. Когда не моешь волосы больше трех месяцев, волосы переходят в автономный режим самоотмывания. Разбойники валили ствол дерева поперек дороги, и мы останавливались. Мы пробовали пятиться задним ходом, но они валили сзади другое дерево и стучали грозными грязными пальцами в окна. Однажды мне это надоело, я открыл дверь нашего мини-автобуса и, вместо того, чтобы отдать кошелек и жизнь, сказал: - Ну, чего стучите, питекантропы? Вы знаете, кто я? Я - русский царь! - Кто? Кто? На объяснение ушла вся ночь. К утру они, наконец, испугались, убрали дерево, проводили с почетом.

ЦЕНТР ВСЕЛЕННОЙ

В каждом боге есть что-то от полицейского. Но только бог Шива совмещает в себе и стража порядка, и хулигана, создателя, защитника созданного, и разрушителя. У него пять лиц и еще больше масок. Он - бог маскировки и откровения. Он мужчина и женщина одновременно, одногрудый кастрат и половой гигант. Он - эманация своего возбужденного члена и полнота жизненной энергии. Он - бессменный мэр Варанаси. Варанаси три тысячи лет. Каждый иностранец чумеет от Варанаси. В Варанаси есть все, но это "все" перерабатывается в ничто, чтобы наутро снова стать всем. Круговорот энергии создает впечатление близости к центру мира. Должно быть, Варанаси и есть Центр Вселенной, закамуфлированный под индийский couleur local. В Центре Вселенной идет бешеная работа. Здесь рождаются религии. Здесь не так давно Будда на околице города, в Сарнатхе, прочел свою первую проповедь, и мир стал оранжевым. Здесь же возникла бледно-зеленая гностическая теология джайнизма, утверждающая, что Бог есть знание. Здесь идет бешеная работа очищения. Варанаси - город-прачка. Затеяна всемирная стирка. На священных ступенях, гхатах, разложены сырые предметы человеческой одежды и простыни. Здесь же коровы срут на эти простыни. Варанаси - город-банщик. На восходе солнца все моются в Ганге, молятся и моются, не отделяя одно от другого. Варанаси - город-уборная. На рассвете навстречу солнцу выставляется бесчисленное количество женских и мужских смуглых задов. У мужчин заметна приятная утренняя эрекция. Женщины залихвацки задирают сари и без смущения резко садятся на корточки. И покачиваются, как на рессорах. Срет великий индийский народ, плечом к плечу, не пользуясь бумагой. Идет бесконечное испражнение. - Странно, что в индийском кино запрещено показывать поцелуи, - глубокомысленно заметил я фрау Абер. Город-паломник. Город-ткач. Город - детский труд. Все в шелках. Брокеры тащат вас в шелковые лавки, а когда, наконец, их отталкиваешь, они говорят: - Don't make me angry! - и глаз их дрожит от ненависти. Варанаси - это тот самый базар в храме, который не стерпело христианство, отчего оказалось локальной религией Запада. Базар - это часть храмовой жизни. Храм это часть жизненного базара. Здесь по утрам все - йоги. Все машут руками. Варанаси - город-рикша. Он везет меня на велосипеде по своей толчее, звоня в бесконечный звонок, рябят рекламы кед, компьютеров, второсортной индийской версии кока-колы "Thums upl", на подъеме он соскакивает с седла, толкает велосипед, мне совестно, он вспотел, остановился и, слегка отойдя в сторону, помочился, как лошадь. Варанаси - суперпотемкинская деревня. В Варанаси я простил всех своих врагов и друзей. Я простил фрау Абер. Варанаси - город мертвых, архитектура духов и призраков, уползшая от гнета истории. Здесь махараджи выстроили дворцы на набережной Ганга для своих мертвых - людей бордо, между двух инкарнаций, по вынужденному безделью определившихся пособниками мировой черной магии. Не они ли сдали часть дворцов под посольства дагомейских вудунов, якутских шаманов, австралийских аборигенов с зубами в разные стороны, полинезийских друзей капитана Кука? Таких дворцов с безвременной архитектурой не знает ни один город мира. В Варанаси самый мелкий поэт может стать Данте, если только останется в городе больше тридцати дней. Варанаси - большой склад дров. Сюда завозят дрова, чтобы жечь трупы в желто-золотых одеждах со всей Индии, со всего света, с других планет. Варанаси город-крематорий. Все ходят по колено в пепле. Пахнет мертвечиной и паленой человечиной. Собаки бросаются в костер, чтобы утащить в пасти кусок человеческой ноги. Крематорщики - богатые люди, которым никто не подает руки. Варанаси-город-соглядатай. Глазами перепуганных иностранцев он следит за своими кремациями. Мертвецы встают с бамбуковых носилок. Они недавно умерли, всего три-четыре часа назад, и не привыкли к новому статусу. Крематорщики бамбуковыми палками усмиряют мятежных покойников. Впрочем, я видел, что когда во весь рост встает в огне мертвая четырнадцатилетняя красавица, они шалят палками, подстегивая ее к последнему танцу. Рядом козлы едят ритуальные цветы. Родственники в белом здесь не плачут. Здесь каждый сожженный идет в нирвану. - Это - ад, - сказала фрау Абер, отряхиваясь от пепла. Мы шли по замызганным переулкам старого города. Старый город прыгал на одной ноге, потому что второй ноги у него не было. Вокруг лежали куски непереваренной истории. Валялись страшные остатки мусульманских набегов. В затылок жарко дышала модернистская богиня Кали. - Сама ты - ад. Она не знала, обидеться или обрадоваться своей инфернальности. - От Варанаси до неба ближе, чем от Берлина до Москвы, - холодно заметил я. - Ты зачем удаляешься от меня? - грациозно испугалась фрау Абер. В Варанаси я понял, что рай - часть ада, а ад - часть рая. Смотря с какой стороны зайти. Раздались выстрелы. Полицейские стреляли в студентов, которые бросали в них камнями, бутылками, кокосовыми орехами.

ИНДУС В ПОЛЕТЕ ПОЛОН АДРЕНАЛИНА.

Толпа студентов бежала прямо на нас. Впереди толпы бежал бог Шива. - Революция! - возликовала фрау Абер. - Шива! Шива! - закричал я. - Хари! Хари!

НАЧАЛЬНИК СТАНЦИИ

Он дважды спас меня от верной смерти. Когда фрау Абер ушла пописать, начальник станции отвел меня в сторону и шепнул на ухо, чтобы я не садился в следующий поезд, идущий на Калькутту. - Я точно знаю, что он сойдет с рельсов. Я сидел на чемодане на вокзале в Патне уже третьи сутки: мне было все равно. Меня облюбовали городской сумасшедший с ножичком, который он угрожающе сжимал между ног, и двое прокаженных. Фрау Абер вернулась из "мочиловки", как официально назывался станционный туалет, в слезах: у нее открылся кровавый понос. - Уедем на первом поезде! - Он сойдет с рельсов. - Кто тебе это сказал? - Начальник станции. - Откуда он знает? Я пожал плечами. - Я поеду! - Езжай, химера! - сказал я. Она осталась. На следующий день мы прочли в газетах, что поезд сошел с рельсов. Пять перевернутых тяжелых коричнево-красных вагонов, сто двадцать убитых. - На этот проходящий вы тоже не садитесь! - шепнул мне снова начальник станции. - Почему? - спросил я из вежливости. - Грабители. - В первом классе есть охрана, - вяло возразил я. - Они убьют охрану, - сказал начальник станции. Мы открыли газету. Грабители убили полицейского и трех пассажиров. Ведутся поиски. Я оглянулся. Под тонкими одеялами на платформе неподвижно лежали тела. Трудно было отличить живых от мертвых. За полчаса до прихода правильного поезда начальник станции пригласил нас в свой кабинет. Он вписал в наши билеты от руки какие-то свои каракули, поставил печать и сказал, что теперь все в порядке. - Из какой вы страны? - спросил начальник станции. Если кто-нибудь в Индии спрашивает вас, из какой вы страны, значит, он ждет от вас денег. - Я из России, она - из Германии, - бессонным голосом сказал я, незаметно вынимая из кармана бумажку в сто рупий. - Ленин! - сказал он однозначно. Это все, что знают индусы о моей стране. -Да, - вздохнул я. На восходе солнца у начальника станции был молодцеватый вид. Глаза горели. Он стал усиленно крутить диск черного телефона, потом - красного. Телефоны молчали. Они не работали. - Откуда вы узнаете о приближении поезда? - спросил я. Он весело закивал головой. Я догадался, что он ничего не понял. Я положил под красный телефон бумажку в сто рупий и показал глазами. Мы сфотографировались, пожимая друг другу руки. Помощник начальника станции отнес мой чемодан в купе первого класса. В купе уже сидело и стояло человек семнадцать пассажиров. Какой-то невинно замученный индийский парень тут же заснул у меня на плече. - Чай! Чай! Чай! - вопили в зарешеченные окна поезда разносчики чая. Когда поезд собрался было трогаться, в купе вбежал начальник станции, расталкивая народ. Ему было пятьдесят пять лет. Лицо у него было взволнованное. Я подумал бог знает что. Он пожал мне руку и пожелал счастливого пути. Он сказал, что будет обо мне помнить и что те два поезда были опасными, а этот безопасный. - Ленин, - сказал он однозначно и вышел из моей жизни.

БЕРЛИН - МОСКВА

- Я их жду. - Кого? Правда, я лучше Кафки? - Ненамного. Почему их нет в Индии? - Тебе мало меня? - Давай лучше поговорим. - Ну, пожалуйста! На гостиничном потолке три длинные тени. Сплетенье - чего? - Не хочется. Позже. На Миссисипи. В каком-нибудь южном штате. - Не будем ждать Алабамы! Ну, очень пожалуйста! О чем я думаю, когда, сдавшись на уговоры, поздней ночью порю ремнем надежду новой немецкой литературы, которая лежит в Индии на животе? Думаю ли я, что индусы - красные жестяные божьи коровки? Когда я порю фрау Абер, я, конечно, порой думаю, что индусы - красные жестяные божьи коровки, но не часто. Вспоминаю ли будущей мыслью черную Африку? Повариху Элен с тремя колечками в тайном месте? палача Мамаду? трех американок на нежной, бурой Миссисипи? Да. Особенно трех американок. Мы говорим с тремя американками о том, что мужчины в любви бескорыстнее женщин. У них обычно нет дополнительного интереса. Но, как правило, в голове бродят другие мысли. Я наблюдаю сиротливый свет над Волгой. Волга глядит на меня круглыми от героина глазами. На лбу у Волги наркотическая сыпь. Точно ли я знаю, что значат пять рек? Да, пять рек - золотое руно моей жизни. Но это пока что не больше, чем интуиция. Все знание мира уперлось в четыре реки. Они текут в четыре стороны горизонта. Мало! Не то. Не то. Где еще одна? Где мне найти словесный сангам пятиречья? Да! Где? Да, собака! Размахивая ремнем, я мерно думаю о трубе Берлин - Москва. - Плевала я на революцию! - из-под ремня раздался голос фрау Абер. Вот он - голос модной плоти. Линяет немецкий рот фронт! По вечерам мы обсуждаем с фрау Абер потолочную мозаику на станции метро "Маяковская". Дейнека и Мухина ее художественные приоритеты. Между головокружительно субъективной, бестолково эфемерной Москвой и столь же головокружительно объективным, реальным Парижем Берлин меньше, чем город, но несколько больше, чем вывеска. Сорвавшееся с реальности в язык, накачанное спертым воздухом и криками "Ахтунг! Ахтунг!", слово "Берлин" возникает в моем сознании перевалочным пунктом, в котором нет смысла ни обживаться, ни даже оглядываться. Берлин как вокзал имеет в качестве тотема дупло буфета. Соскочив с тамбура, теряя на ходу не слишком зашнурованную обувь, надо бежать за горячей сосиской с горчицей, булочкой, бутылкой пива. Бегу, чтобы не опоздать к отправлению. Но если отправление в ту или другую сторону задерживается, особенно по причинам политического свойства, вокзал превращается в пересыльную тюрьму русского духа, о которой не принято вспоминать добрым словом. Как мало сохранилось свидетельств благодарности от людей, в сущности, хорошо воспитанных, русских эмигрантов первого поколения, Берлину как городу, их приютившему! Одни капризы. То улицы слишком длинны и унылы, то мрачно и скучно, то немецкие художники, с которыми накануне пили пиво, лобзались, тискались -всего лишь плоды брака Шагала с Кандинским. Ах, русские свиньи! А какие еще будут три американки на Миссисипи! Обиды! Обиды! Но еще, может быть, обиднее то, что русские в Берлине и не чувствовали себя эмигрантами; скорее, временными переселенцами из квартиры, где начался ремонт, закончившийся катастрофой. Берлин никогда не брался всерьез. Эмиграция - это Париж и Нью-Йорк, новый экзистенциональный прищур, а Берлин - муха, досадное недоразумение. Не на ком, не на чем остановить взгляд. Берлин - безобразен, берлинцы безобразны. Вот основное мнение русского художника, которое он скрывает от немцев не очень старательно, оказавшегося, в конце концов, мною. Я никогда не удосужился, будучи в Берлине десятки раз, запомнить названия главных улиц. Бранденбургские ворота умудряюсь выговорить неверно, ноль геоусидчивости, не говоря уж об Ундер ден Линден или Кюнферстендамм, имена которых пишу криво, со шпаргалки. Подвиг Набокова, отказавшегося выучить немецкий язык после пятнадцати лет, проведенных в Берлине, это не только рекорд неучтивости. На неприязни к немцам сходятся даже такие заклятые враги, как Набоков и Достоевский, написавший в "Бесах" с редкой злобой почти откровенно расистскую карикатуру на тупого губернатора Андрея Антоновича фон Лембке. Немец-для-русского - внутренний, утробный иностранец. Дама с собачкой у Чехова, кстати сказать, изменяет мужу тоже с немецкой фамилией. Берлинская стена была для меня куда более увлекательным знаком, чем город, который она разделяла. Собрание архитектурного сора достаточно пошлого века с добавкой тоталитарных перьев и орлов, Берлин не выходит за рамки прекрасной машины. Ось Берлин - Москва - геоабстракция, а не городские взаимные нежности. Кого порю - о той пою. Чем дальше нацизм, тем он ближе. Уйдя из памяти вымирающего на фотографиях поколения, он машет приветливо мне из окон берлинского быта. Повышенные степени добродетели воспринимаются как сигналы бедствия, чистоплотность переходит в чистоту расы, перфекционизм - в лагерь смерти, а что не пугает, опять-таки - в тупость. Берлинская электричка, как кукушка, расскажет мне, что вкус не переделать, не стоит и пробовать. Мне припомнится случайный советский офицер на берлинской платформе с опущенными, как у монаха, глазами, и я пожалею, что больше его не увижу. Берлин все чаще становится для меня местом встречи. Чаще всего - со стереотипами. Им меня научило немецкое искусство модернизма, которое я вижу как большое О, обведенное красной губной помадой. Что делать мне с классической немецкой музыкой или заявлением Гитлера о смехотворных ста миллионах славян на Востоке, которых надо уничтожить? Не знаю, это для меня - обычный ультразвук, но я невольно становлюсь свидетелем чьих-то очень чужих неврозов, зависти, внезапно открывшегося мазохизма или любви, хихиканья, показа недешевого белья и шепота на ковре "фик мих", спеси, тщеславия, прочих ароматных свойств. Они бросаются мне в глаза как случайному соглядатаю, вышедшему к Ванзее окунуться в июльскую воду и вдруг заметившему, что здешнее население преимущественно не бреет подмышек. Чем больнее ее стегаю, тем с большим количеством синяков просыпаюсь я поутру. Что делать мне с этим знанием? Обратить против критиков, которые без всякого физиологического стеснения так живо ненавидят мои книги, или же, напротив, поделиться им со сливками вечной женственности? Но где ты? На потолке.

ИНДИЯ КАК ПОДСОЗНАНИЕ РОССИИ

Чтобы понять Россию, надо ехать в Индию. Русский культуролог, живущий в Германии, считает Россию подсознанием Запада. Но у подсознания Запада есть свое подсознание - Индия. Географически Индия напоминает вымя, висящее под телом России. Туда стекает российская подсознательность. Россия замышляет себя как непознанную целостность - Индия осуществляет себя как загадку. Индия смелее России в своей нищете, неудачливости, бюрократии, тупости, катастрофах, безумии климата. Она смелее России в своей уникальности. Культура Индии не конвертируется. Все драгоценности Индии имеют символику, умирающую на границе. Впрочем, темный гиннес тоже лучше всего пьется в Дублине. Россия доходит во всем до предела. Индия переваливает за. Теологически Россия - девочка по сравнению с Индией. Русский язык прокололся на слове "Ганг". Вышел бессрочный лингвистический ляпсус. Река, названная именем богини Ганги, в русском сознании выступает с мужской бородой, наподобие отца-Рейна. Это все равно, что назвать Волгу Волгом. Трудно идти против языкового течения. Ганг - сильное русское слово. Ганга звучит гораздо слабее. Волга-матушка - для русских великая река, но она никогда не получила статуса святой. Не хватило мужества ее таковой назвать. Ганга-матушка заявила о своей святости. Русский был бы рад считать воду Волги чистой водой, но боится расстроить себе желудок. Индус верит в чистоту воды в Ганге настолько, что он ее пьет, и его вера побеждает грязь реки. Русский презирает смерть, индус ее побеждает.

КАЛЬКУТТА

Прогресс начинается с лицемерия. В Калькутте нет коров. Коровы лицемерно запрещены ради их же собственной безопасности. Зато есть проститутки в очень ярких сари. Они стоят так дешево, что за сто долларов можно накупить целую улицу греха и утонуть с головой в разврате. Прогресс начинается с отрицания чистоты Ганга и страха смерти. Продвинутая журналистка калькуттской газеты "Телеграф" призналась мне с радостью, что боится смерти. Исторически она еще была в сари, но уже без традиционных украшений. Под сари у нее были французские трусы и черный австрийский лифчик "Триумф". Под лифчиком - большие мягкие груди кормившей матери. - А вы, случайно, не здешние сливки вечной женственности? - потупился я. - Хотите, я вам приведу проститутку, организовавшую первый независимый профсоюз блядей Калькутты? - Их мамка - богиня Кали? - Наши бляди - коммунистки! -Ты зачем ее раздеваешь взглядом? - недовольно шепнула мне фрау Абер, грызя свой вегетарианский сэндвич. Я перевел взгляд на фрау Абер. Груди самой фрау Абер похожи на сосцы волчицы. В Калькутте она на моих глазах опустилась. Она отползла в разряд эссеистики с умным порядком слов, разменялась на телеграфные сентенции, на ловлю новизны. Зеленый лингам гимала некого гуру в Калькутте уже не работал, связь кончилась. Мне стало жаль немецкую литературу. Хотя русские панически не любят уподобляться Индии, индийская интеллигенция считает, что Индия начинается в московских двориках и совершенно по-русски боится в процессе вестернизации утратить "человеческие отношения". Сыновья журналистки из "Телеграфа", насмотревшись сателлитарного телевидения, скандируют американские рекламные частушки, стыдятся говорить на родном бенгальском языке. Журналистка сказала, что ее подруги имеют любовников и делают аборты. Тревожный симптом! Если Индию охватит страх смерти и супружеская неверность, Индия станет неуправляемой. Калькутта - тропический гибрид. Это чумовое видение Англии, если бы та проиграла войну с Германией, обанкротилась и облезла, как бездомная кошка. Меж тем жизнь в Калькутте бьет ключом. Воздух состоит из выхлопных газов, гудков черно-желтых такси, университетских лекций и жалобных бормотании попрошаек, организованных городской мафией. Не слышно только сирен "скорой помощи". Этот звук отсутствует в индийской жизни. У Калькутты гротескное ролевое сознание: она играет роль современного делового города. Однако в калькуттских храмах козлам по-прежнему рубят головы, дети женятся по приказу родителей, за невесту платят приданое в размере 10000 долларов, и красный цветок гибискуса - отнюдь не бесстыжий фантазм, а полная открытость праведника перед Богом.

ОКЕАН

На острове Сагар с оравой нищих детей и паломников я вхожу в теплую воду дельты. Молодой священнослужитель служит прямо на берегу службу в честь окончания путешествия. На моем лбу он обозначает глаз мудрости. Служитель крематория, весь в красном, вешает мне на шею гирлянду человеческих костей. Я похож на людоеда. Я Индией сыт по горло. Она достала меня благовонными силлогизмами, непролазной нищетой деревень, жестяными игрушками, ашрамным рупором Больших Слов с Большой Буквы, разгромленной армией населения в рваных пледах, натянутых на голову, отступающего по Смоленской дороге к Тадж-Махалу, тусклым светом фонарей, шелухой арахиса, мухами в однообразной острой пище. Надоело бороться с непониманием, медлительностью. - Как вы можете спокойно жить в этой стране? - спросил я в поезде учительницу санскрита в чистом виде. - У вас не разрывается сердце при виде народных бед? - Индийский народ сам виноват, - ответила учительница. - Он наказан за свои грехи. - Какие грехи? - обрадовался я решению вопроса о народе и интеллигенции. - Грехи эгоизма, - лаконично ответила она. - Вы согласны с этим? - спросил я своего калькуттского гида Шанти, образца индийского интеллигента. - Индийский народ нищ в результате колониализма и нынешней бюрократии! - Что же делать? - Индия морально пойдет на поправку, если несчастных вдов прекратят, по традиции, подталкивать к самоубийству. - Неужели их подталкивают? - пришла в журналистский ужас фрау Абер. - Нам нужен порядок и сильная власть, -продолжал Шанти. - Мы не доросли до демократии. Нам нужен Гитлер. - Что??? - возопила фрау Абур. - Гитлер убил шесть миллионов евреев! - Евреи отказались помочь ему деньгами в деле восстановления Германии, спокойно парировал индийский интеллигент. Ни слова не говоря, я иду в сторону океана. Фрау Абер, немка-для-русского, с оравой нищих детей и паломников, во французском купальничке, бежит за мной. - Но это невозможно! Я не сяду с этим монстром в одну машину! -Смирись, гордый человек! - смеюсь я, моча в Индийском океане мои стоптанные тапки. Бог - един. Именно к этому подводит Индия, в пантеоне которой триста тридцать миллионов богов. На трех индусов - один бог. Богов больше, чем коров, а коровы везде: в горах, в Ганге по глаза в воде, поперек шоссе, на платформах вокзалов. Калькутта не в счет. Боги похожи на мельницы - они многоруки. Среди них Кали царица мира. Они ползают, щипаются, скалят зубы, показывают язык. Поверь хоть в одного, хоть в общую мамку Кали - и жизнь удалась! Езда в Индию целебна до тех пор, пока свастика из нацистского символа не перевернется в сознании в вековечный символ движения.

ЛЕТАЮЩИЕ АЛЛИГАТОРЫ НАД МИССИСИПИ

УБОРНАЯ БОГОВ И ГЕРОЕВ

Я чувствую себя Колумбом. С этим чувством вхожу в уборную. - Америку нужно открывать заново, - говорит капитан перед зеркалом, переодеваясь в форму американского капитана. - В Америку надо входить, как в фильм. Лора, кто у меня родители? Лора! Нет ответа. -Лора, ты где?! - Я - здесь! - донеслось из соседней комнаты. - Я примеряю лифчик! Ваш папа ирландец, мама - русская. - Почему я тогда не говорю по-русски? - Мама хотела сделать из вас стопроцентного американца. - Дура мама! Из какого она города? - Из Пинска или из Двинска. Нет, из Гданьска! - Гребаный Голливуд! - вскричал капитан. -А ты кто? - спросил он, увидев меня. - Я - Колумб, - сказал я. - Покажи Лоре фотографию своей дочери, - подмигнул мне капитан, - и ты получишь бесплатно напиток дня: безалкогольный коктейль "Пароходный рассвет". - Все правильно, - сказал помощник, откладывая газету. На голове у него была красная, с длинным козырьком кепка, на которой гигантскими буквами было написано "ЦРУ". - Они индейцев считали за диких зверей, а теперь сами перестали быть людьми. - Оторвались от человеческого образа, -сказала Лора Павловна, появляясь в дверях без лифчика. - Классные груди! - с волнением одобрил помощник капитана, пригубив чашку чая с молоком. - Вот это груди, а не то, что у них - надувные резинки! - Глазной насильник! - напустилась на него Лора Павловна. - Отвернись! Мы в Америке! - Мне все можно! - захохотал помощник капитана. - Я - создатель новой религии. Религия сверхсчастья. Миллиарды долларов на сверхсчастье. Президент США у меня в кармане! - Христианская религия? - спросил я. - Почему христианская? - отозвался помощник. - Научная. Цифровая. - Я - имя звука и звук имени, - нежным голосом запела Лора, бесстыдно вертясь перед помощником, - жена и девственница, мать и дочь. - Хватит! - прикрикнул на нее капитан. -А это что? Снова немка? Почему она чернокожая? Немка обиженно сделала брови домиком. - Я думал, так будет веселее, - сказал помощник капитана. - Перекрасьте, - резко сказал капитан. Немка приобрела арийские очертания. - Хай! У нее самое неизгладимое впечатление от рек - стыд и позор оставленности в Нью-Дели. Ей каждую ночь снится это, - наябедничал "цеэрушник". - Я запрещаю! - взвизгнула немка. - Не пыли, - посочувствовал я. - Немка с сосцами волчицы, - приветливо обратилась к ней Лора Павловна. Депрессивная крыса. Образ врага.

ЭТНОГРАФИЯ

Не успел я высадиться в Америке, как американцы окружили меня на зеленой лужайке. Их было несметное количество. Они визжали, подпрыгивали, попукивали от удовольствия. Они тянули ко мне свои ручки, пытаясь дотронуться до моей одежды. Каждый хотел чем-то похвастаться и показать самое дорогое, что у него есть. Одни американцы показывали мне свои рыбы, которые они поймали в Миссисипи, другие - своих детей, третьи тыкали пальцами в свои автомобили, четвертые демонстрировали искусство хождения на руках, катание на большом шаре, полет на аэроплане, приготовление пиццы, вязание веников, игру в бейсбол. Я жал всем руки и целовал в обе щеки. Кто-то показал мне забор Тома Сойера. Кто-то принес картины Энди Урхола. Завязалась непринужденная дискуссия. Какие-то технари замучили меня историей о будущем компьютеров. У компьютеров, оказывается, вот-вот появится самосознание, и они будут отказываться выполнять политически неграмотные команды. Я принялся спорить, но технари стояли на своем. - Дикость! - фыркнула немка. - Америку слишком легко критиковать, -нахмурился капитан. - Дикарей надо использовать, - сказал помощник. - Техника бесконечных возможностей в руках глупых людей опасна для жизни, изрек я. После отплытия капитан произнес речь о принципах навигации на Миссисипи. Обязательная лекция для тех пассажиров, кто интересуется навигационными аспектами круиза. Затем за дело взялся помощник. Он рассказал о правилах пароходной безопасности. - В Америке все начинается с правил безопасности, - сказал помощник. - Хотите улучшить качество своей жизни, заполните эти анкеты и несите по пять долларов. Пассажиры принялись заполнять анкеты. - Хочешь разбогатеть, работай со мной, -сказал мне помощник. - Не связывайся с ним, - сказала Габи. -Давай лучше презирать американцев. - И что дальше? - засомневался я. - Напишем о них гадости. - Зачем? - Надо жить честно, - сказала Габи. - Я помогу тебе найти дочку, - сказал помощник. - По рукам, - согласился я. Когда стемнело, американцы разожгли костры. - Смотрите все вон туда, - сказал я американцам, показывая на луну. - Ну, как вам нравится американский народ? - спросила меня Сюзан Зонтаг в нью-йоркском баре. Она была на меня обижена, потому что я опоздал на двадцать минут. Она забычилась от возмущения. Она, как выяснилось, никогда в жизни не ждала мужчину больше пятнадцати минут. Я сказал, что мне было очень трудно убежать от американцев, но помогла луна. - Они прикидываются? - спросил я. - Это необратимо, - сказала она, понизив голос и беспокойно оглядываясь по сторонам. У меня создалось впечатление, что сейчас нас схватят и арестуют. - Сторонитесь академических кругов, - сказала Сюзан Зонтаг. - Стадо баранов. - Писатели? - Да вы что! - Кто тут нормальные люди? - Почему вы опоздали на двадцать минут? - с мукой спросила меня совесть американской нации. - Я больше не буду, - ответил я. Я вышел из бара и пошел вверх по вечернему Манхэттену, не зная, что делать. Нью-Йорк, как глобус, крутился у меня на пальце. Я люблю Нью-Йорк. В нем столько же энергии, сколько в Риме- неба. СМЕРТЬ НЕГРА Я сделал глупость. Я убил негра. Все началось с того, что я позвонил Ольге. Это единственная общая подруга. Она живет через реку, в Нью-Джерси. - Я начал новую жизнь, - сказал я, когда она взяла трубку. - Хочешь, приеду? - сказала она. - Это и есть твоя новая жизнь? - спросила Ольга в японском баре по-русски, кивая на немку. - Это твоя новая жизнь, - сказал я. - Хочешь попробовать? Мы стали быстро напиваться теплой японской водкой. -Я никогда не считал Чарли Чаплина американцем, - вдруг сказал я. - Вокруг него в фильмах были американцы. Они на него наезжали. Он только расшаркивался. Теперь мне кажется, он хотел спасти Америку. Он яростно сопротивлялся, а не расшаркивался. Не получилось. Они победили. - Зачем тебе реки? - спросила Ольга. -Почему не океаны? - Реки, крокодилы, - ответил я. До сих пор американцев воспринимали как отклонение. Так, видимо, оно и было. Но они перешли границу отклонения. Завершив основной цикл иммиграции, они обрели статус туземцев, никем еще не описанных. Я шел впереди, они - сзади. У них блестели глаза. В гостинице мы разбомбили мини-бар, смешали все со всем и занялись тем, что когда-то называлось "морской бой". Мы с Ольгой выкатили немку на середину комнаты, как Царь-пушку, и принялись гладить по голове; мы гладили ее нежно по шелковистым волосам, мы гладили ее остервенело по медной щетине, мы читали наизусть письма Рильке к Цветаевой, мы ворковали, завинчиваясь все глубже и глубже в европейский предмет саморазрушительных желаний, пока она не выстрелила с такой силой, что нам в знак протеста застучали ботинком в стену. -Дух Хрущева! - восстала из мертвых Габи, блаженно потирая ягодицы. - Ребята, какие вы умные! Я вам завидую по-хорошему! - разволновалась Ольга. - Не понимаю роль Лоры Павловны в моей жизни, - сказал я Ольге, когда она одевалась. - Лора Павловна - мать твоей дочери Лорочки, - объяснила Ольга. - А я - ваша общая подруга. - Значит, она раздвоилась, - сказал я, -на маму и дочку, как обещала. - О чем ты? - спросила Ольга. - Дай сорок долларов на такси. - Я хочу забрать дочку из этой страны, -сказал я. - Америка - гадость, - сказала Ольга с большим отвращением. - Что же вы все, как дурочки, уехали в эту гадость, а Лора Павловна -так даже с пузом? -возмутился я. - Где она теперь? - Страшная история, - сказала Ольга. -Лора Павловна со своим негром поругалась. Негр продал Лорочку в подпольный бордель малолеток. Я остановил такси и поехал в Гарлем. Нашел этого ублюдка на кухне. Он ругался с поварами, которые готовили сладкую негритянскую жижу. - Чего приехал? - спросил он. -Догадайся. - Я выгнал ее. Оказалась стервой, - сказал ублюдок. - Где они? - закричал я. - Не знаю, - сказал ублюдок. - Ты продал Лорочку в бордель! - Ты бредишь, парень! Я схватил кухонный нож и набросился на него. - Они на Миссисипи, - закричал ублюдок, убегая от ножа. Мы стали носиться вокруг жаровен. Повара разбежались. Падали кастрюли. - Они на Миссисипи, - кричал ублюдок. -Лора поет в казино. Я вылил ему на голову негритянский суп с черной фасолью. Он завизжал от ужаса. Он поскользнулся. - В каком казино? Назови город! - Не знаю! Я замахнулся ножом. - Что ты сделал с Лорочкой? - Ничего. - Но ты изнасиловал ее! - Нет! - Мне сказала Ольга! - Я спал с ней только один раз. Я крякнул и всадил ему нож в грудь по рукоятку.

ПАРИ

Путешествовать по Америке бессмысленно. За редким исключением ее города собраны из одних и тех же кубиков. Большая мама Миссисипи, как величают ее старожилы, на редкость зигзагообразна. Она похожа на длинную человеческую кишку, подвешенную в анатомическом атласе близ канадской границы и испражняющуюся огромным запасом воды, ила, грязи в Мексиканский залив возле Нового Орлеана. Кишка обсажена городами с дублирующей географией Старого Света. В каком-то месте, непонятно с чего, в Миссисипи впадает Волга. Все эти подробности отражают ностальгическое неверие первых переселенцев в успехи трансатлантических коммуникаций. - Видишь полицейские машины на берегу? -сказал помощник капитана. - Приехали тебя брать. - За что? - кисло удивился я. - За негра. - Негр - это кино, - сказал я. Полицейские стали готовиться к штурму парохода. - Я тебя отмажу, - сказал помощник. - При одном условии. - Ну? - Пари. Если твои принципы цифровой религии будут лучше моих, будешь жить. Миссисипи имеет устойчивый цвет кока-колы, что говорит в пользу их взаимного патриотизма, хотя по вкусу как будто отличается от нее, поскольку вовсе непригодна для питья. Плодородная долина реки представляет собой, в сущности, единое кукурузное поле с поруганным чучелом Чаплина посредине. Поле перегружено бесчисленным количеством початков. Стратегически идеальная местность для изучения нравов местного населения, от созерцания единого поля пришедшего к пониманию психоанализа как единой духовной пищи. "Три правила сверхсчастливой жизни, - писал я в своей каюте на борту парохода "Дельта Куин". - Жизнь имеет свои повороты, но не превращай ее в неуправляемые американские горки. Ты умеешь заставить людей тебя слушать?".

БОЛЬШОЕ АМЕРИКАНСКОЕ ТЕЛО

- Название организации? - Мы с Габи переглянулись. - Русско-немецкая экспедиция имени лошади Пржевальского. Нас зарегистрировали в книге почетных гостей. Окружные газеты вышли с жеребячьимми здравницами. Американцы отметили нашу высадку на Миссисипи татуировками на верхних и нижних конечностях, лимонно-желтым пивом в бумажных стаканах, фейерверками, каруселями. - Ждите сюрприза! - сказали они. "Бриллианты мудрости по сниженным ценам. Как улучшить ваш брак? - писал я с вдохновением в своей каюте. - Как установить настоящие отношения с детьми? Человек по сути своей хорош, но он способен совершать ошибки. Цифровая религия научит вас любить и отучит от ненависти. Чтобы быть и есть, мы должны работать. Хотите знать двенадцать секретов успешных отношений с вашими сотрудниками ид а же с боссом? Что такое деньги? Что происходит с нами, когда мы умираем?". Помощник стал собирать с пассажиров по пятьдесят долларов на улучшение качества жизни. Шорты, спортивная обувь и майки с короткими рукавами, украшенные полуостроумными надписями, являются летней национальной одеждой американцев, отклонение от которой грозит наказанием в виде недоуменных взглядов вплоть до тюремного заключения. Асексуальность их одежды стерла различие между полами до такой степени, что женщин можно вычислить только по обязательному ношению лифчиков, не менее спортивных по своему дизайну, чем белые теннисные носки. Овладеть душой американца непросто, ибо ее местонахождение неопределенно. Американцы приветливы, но не щедры, веселы, но не ироничны, чистоплотны, но не догадливы. Они смешливы, смешны и смехотворны одновременно. Каждому американцу в детстве снился сон, как его из кроватки похищает русский с "Калашниковым" на груди. Но хотя русские вкупе с немцами были двумя основными образами врагов в американском сознании XX века, теперь об этом никто не помнит. Холодные и горячие войны приравнены ко вчерашнему ресторанному меню. Моя ученая спутница Габи, усидчивая подруга новейшей французской философии, маргинальная мисс-малолетка Европы 1968 года, вынуждена постоянно подчеркивать, что Германия и Россия, в общем-то, разные блюда. Ей верят и не верят, так как мы в одинаковой степени выглядим белым вороньем. Ощущение себя иностранцем на Миссисипи не менее выражено, чем когда-то в бывшем Советском Союзе. Подвижные лица и выразительные глаза среди янки практически не существуют. Но грех жаловаться на отсутствие к нам интереса. При всем топографическом кретинизме здесь есть тонкая градация отношения к иностранцам. - Вы откуда? Неплохо быть из Лондона. Хорошо - из Ирландии. Умеренно хорошо - из Италии. Хуже - из Франции. Забавно - из Китая. Так себе - из Берлина и Токио. Ничего, если из Амстердама. Мексика - скрытая тревога. Канаду хлопают по плечу. Варшава, Вена, Будапешт, Мадрид -мимо. Самый большой хит - быть из Москвы. - О! Узнав, что я из Москвы, американцы все как один радостно восклицают "OI", будто их ущипнули. Затем, не зная, что спросить, так же радостно расстаются со мной, обещая увидеться позже. Ольга зовет американцев тсе-1о-тее1'никами, что отражает сущность дела. Впрочем, я бы не стал преувеличивать роль американцев в жизни Америки. Американцы - бесплатное приложение к Америке. Они составляют необходимый, но дополнительный материал к тем общеамериканским facilities, без которых Америка перестает быть США. Америка - страна не столько людей, бритых женских ног и газонов, сколько витальных шоссейных дорог, по которым происходит ее кровообращение. - Американцы, когда умирают, превращаются в автомобили, - подсказал мне помощник капитана. - В момент смерти они сходят с конвейера. Автомобили как кровяные шарики порождают и обеспечивают жизнедеятельность Америки. Разветвленная кровеносная система страны, разгоняя трейлеры и легковые машины с вежливыми, туповатыми физиономиями, похожими на их водителей в каждую точку своего тела от Сан-Диего до Бостона, создает страну высокой энергетийной активности, которой сами американцы соответствуют лишь в незначительной степени. Вопрос о метафизическом смысле большого американского тела решается автономно. Америка подчинила себе население как макроорганизм, качественно отличный от создавших его микроорганизмов. На Америке лежит тень нейтронной бомбы. Когда я говорю, что люблю Америку, я имею в виду скорее не пипл, а озера,виадуки, заправочные станции,зеленые холмы вдоль Миссисипи, муниципальные аэродромы в каждом заштатном городе, лысых орлов, парящих над кукурузой. Америка оттеснила эмоции на задний план, заставив их носителей поклоняться себе язычески: вывешивать флаги и наклеивать на бамперы патриотические лозунги подхалимского свойства. НЕЛЮБИМАЯ МАМА В краеведческом музее Миниаполиса я обратил внимание на текст под антикварной фотографией пассажирского поезда. Раньше, гласила надпись, поезда перевозили не только грузы, но и пассажиров. Америка умеет избавляться от барахла. Дошла очередь и до Миссисипи. - Реальность - это психологические комфорт, - сказал пассажирам помощник капитана. - Не больше и не меньше того. Во время круиза помогайте блюстителям порядка, держа при себе посадочный талон или ключ от каюты. Не забывайте, что туалеты на борту склонны к засору в большей степени, нежели те, которыми мы пользуемся в нашей жизни на берегу. Даже такие мелкие предметы, как заколки, способны вызвать беду. Жизнь на Миссисипи напоминает семейный скандал, перепахавший усатый честный дух Марка Твена. На этой индейской реке не надо быть спиритом, чтобы общаться с духами, скрипящими половицами в каждом уважающем себя Bed & Breakfast. При ближайшем рассмотрении река оказывается не большой мамой, а разорившейся мачехой. После счастливой поры пароходов с длинными черными трубами и красными, лопатящими воду колесами, к ней охладели. Река безработна, и вынуждена впасть в спячку вторичной девственности, которую смущают лишь игорные заведения, размещенные на пришвартованных навечно, раскрашенных мумиях проходов и спортивный азарт воскресных рыболовов. О Миссисипи и вовсе бы позабыли, если б не наводнения. Река мстит за отношение. Против реки возводят дамбы, защищаются мешками с песком, в городах нет набережных, о ней говорят сквозь зубы. Если бы река пересохла и умерла, все были бы только рады.

ЖИЗНЬ - ПАРАД

Наконец, настал день обещанного сюрприза. Им стал данный в нашу честь общегражданский парад в городе Войнона, штат Миннесота, случайно совпавший с Днем Независимости. - А где ваша лошадь? - спросили американцы. - Бы имеете в виду немку? Она прихорашивается. - Нет, лошадь с польской фамилией! - Готовится к параду. - Ну, понятно... Значит, говорите, готовится? А вот мы, американцы, всегда готовы к параду! В самом деле, американские свадьбы, роды, похороны, трудовые будни, совокупления, воскресные мессы, споры о том, кто был лучшим президентом США и представляют собой парад, идущий под звуки уличного оркестра. Перестраивающийся на ходу с компьютерной безупречностью, он призывает население к гармонии, успеху, демократическом идеалу. Впереди - полицейские на юношеских велосипедах. За ними - старинные автомобили с намеком, что в Америке есть история. За ними девочки-акробатки возраста моей Лорочки, обещающие Америке будущее. Дальше - бесконечная, строго организованная вакханалия. Она состоит из членов яблочного фестиваля, местных каратистов, работников химчистки Bluff Country, автомехаников, почтальонов, медсестер. В нее вливаются заслуженные польские американки, искусственная черно-белая корова, команда пенсионеров на роликах, конгрессмен, клоуны, масоны, монахини с голыми пятками, национальная гвардия из империалистического комикса, воспитанники средних школ, боящиеся сделать неверный шаг и потому идущие вперед с выпученными глазами. Парад завершают холеные бездомные собаки с табличками, где и как их нашли. "Попугай тоже играет в прятки. Америка приручила Бога. Он - в клетке. Цель религии сверхсчастья - сделать американского Бога полностью ручным", - сидя на праздничной мостовой, записывал я в блокнот. Помимо сверхсчастливых бездомных собак и Бога в клетке, самое большое впечатление от парада - габариты местных красавиц. Америка за последние годы сильно потолстела. На конкурсах красоты безобразно толстые женщины занимают призовые места. Витрины тоже сдались. Манекены делают толстыми. Скоро толстые победят повсеместно. Америка готова поделиться с миром своим бескомплексным идеалом тела. В вихре парада, осыпаемая конфетами, поцелуями, конфетти, благими напутствиями русско-немецкая лошадь Пржевальского внедрилась в Америку. Пред нашим взором лежала страна фамильных иконостасов - все зубы вперед. Вокруг - образцовые американские семьи. Все рассказывают наперебой смешные истории, которым положено быть не слишком смешными, но не умеют делать обобщений. Вы - гедонисты? Нет, труженики. Успех-деньги? Нет, гордость за то, чего мы добились. Бизнес, самостоятельность. Еще поколение назад с образцовыми семьями не здоровалась соседка-расистка, так как они дружили с негром. Негр помог им с устройством фундамента (старый развалился, негр работал бесплатно два дня). Соседка примирилась с негром. Дочь соседки завела с негром роман. В возрасте шестидесяти двух лет все превращаются в прадедушек-прабабушек. Помощник капитана предложил мне свои разработки религии сверхсчастья. Они меня рассмешили. В них безграмотно упоминались Ленин в пломбированном вагоне и Сталинград как примеры немецкой хитрости и военной жадности. Я предложил более испытанные русские модели. - И смените ваш матюгальник на микрофон, - добавил я. - Научитесь играть своим голосом. - Три принципа сверхсчастливой жизни: Любовь, Честность, Сила, буквально пропел помощник капитана в пароходный микрофон в духе Фрэнка Синатры. Двенадцать девчонок, которых мы наняли вопить и балдеть, сделали то, что им велели. Но остальная сотня пассажиров, которых мы не нанимали, завопила еще более восторженно и преданно. - Парень, ты далеко пойдешь, если возьмешь себе американскую фамилию, - сказал мне помощник капитана. - Бери мои идеи, но оставь мне мою фамилию, - ответил я, вынимая зубочистку изо рта. -Кстати, как насчет прибавки к гонорару? Светлячки, кукуруза, дощатые дома, колибри. Габи жалуется, что срать в американском туалете неудобно. Все говно остается, как борщ, на поверхности. Войдя в антикварную лавку, вдруг понимаешь: сегодняшняя Америка бесстильна. Она утратила стиль в 60-е годы. Бабушка никогда не выходила из дома без шляпы и перчаток. Внуки бегают по дому в бейсбольных кепках козырьком назад. Это им в наказание за вьетнамскую войну, считает Габи. Мы ссоримся за ужином по поводу вьетнамской войны, Ленина и фашизма. Она не хочет признать, что Шталин для русских был хуже, чем Guitlеr для немцев. Почему хуже?! Все это, естественно, по-английски, только она от волнения приобретает жуткий немецкий акцент, а я жуткий русский. Мы продолжаем выяснять отношения в муниципальном бассейне. Габи набрасывается на меня, чтобы утопить. Вместо меня тонут местные дети. Спасатель не выдерживает, гонит нас из бассейна, как Адама и Еву. Приходится укрыться в казино - суррогате парадиза с дешевым джин-тоником. Вместо фрустрации выигрыш -двенадцать долларов за вечер. Выходим под кайфом. С грехом пополам садимся верхом на лошадь Пржевальского. Перед нами великая арка Сент-Луиса. Приставить к ней вторую, и выйдет "М" ресторана Макдональдс. - Но! - кричим мы. - Вперед! На дикий Запад! Лошадь Пржевальского скачет галопом. Вот это - жизнь. Мы растворяемся в сверхсчастье.

ТРИ АМЕРИКАНКИ

Если кого и надо опасаться Лоре Павловне, так это трех американок. Помощник поднял на мачте флаг новой религии. Флаг отчасти похож на игорную кость. От желающих приобщиться нет отбоя. Нас завалили письмами. "Какое облегчение!-написала мне какая-то медсестра из Аляски. - Раньше я считала себя за дрянь, а теперь испытываю к себе уважение. Я стопа более чем счастливой в профессионапьной и личной жизни". Я зачитываю ее письмо в пароходной радиорубке. Нас поддерживают актеры, предприниматели, рекламные агенты, летчики, секретарши. - Идите к нам, и вы поймете, что человек не создан из грязи, - звучит мой голос на весь пароход. Собираем нал и чеки в мешки. Кипит работа. Американцы несут все свои сбережения. Сдают драгоценности. Мы постепенно подчиняем себе ведущих адвокатов Америки. Меня охватывают сомнения. - Капитан! - сказал я. - Ваш помощник растлевает невинный народ. Под видом цифровой религии и улучшения качества жизни он обирает пассажиров. Поиграли и хватит! Остановите его! - Что вы не поделили? - Капитан посмотрел на меня непонимающим взглядом. Каждый народ заслуживает своей религии. Ночью в мою каюту пришли три американки. - Так больше нельзя, - сказали они. - Пора покончить с помощником. У Мэгги ирландские веснушки и мускулы, которых ей хватает для того, чтобы оказаться на обложке американского журнала "Здоровье". Она говорит мне, что читать по-настоящему так и не выучилась. Ей приходится выговаривать каждую букву. Лиз следит за порядком в стране и мире. Время от времени она наезжает на Мадагаскар и в Молдавию, пишет им гражданский кодекс, по которому они будут жить следующую тысячу лет. Третья не выходит у меня из головы. Вернее, они все три не выходят, каждая не выходит по-своему, но третья совсем не выходит у меня из головы. По своей глубине и грусти она приближается к моему идеалу. У нее большой дом на берегу Тихого моря, на скале, которую подмывают волны. Дом грозит свалиться в океан, не пережить будущую зиму. У нее спортивный "Понтиак" 1968 года выпуска, серебристая мощная тачка, на которую оборачиваются люди, когда попадаются нам по дороге. У нее друг - художник, они с Марком любят друг друга, но, наверное, скоро расстанутся, потому что что-то не складывается. Она -хозяйка большой интернетовской компании, настолько передовой, что ей приходится придумывать новые слова, чтобы объяснить, что она делает, и там такие скорости прогресса, что, смеясь, она говорит: если что-то уже работает, значит это уже устарело. У нее большие доходы и любимый папа, которые патронирует ее бизнес, но такие же расходы, от которых болит голова, и они сердят даже самого любящего папу. Мэгги делает мне массаж. Она рассказывает, что сообщают ей руки от прикосновения к моему телу. На ее лице улыбка чистого блаженства, которого, может быть, не знает и Восток. Она видит в своем подсознании множество крупных черных зрачков, она видит человека, который, может быть, моя бабушка, и она говорит, что этот человек всегда со мной, и что бабушка никогда не осуждает меня. Мэгги - фотограф. Она показала мне тайно сделанные ею фотографии, на которых помощник капитана превращает американцев в рабов цифровой религии. Оказывается, там много неприятных, унизительных обрядов, связанных напрямую с очищением плоти. - Ни одна газета не хочет печатать, - сказала Мэгги. - Все слишком запущено. Лиз делится со мной всеми возможными критическими замечаниями. У нее хорошее чувство дураков, особенно американских. Она их определяет безошибочно и, по американским нормам, беспощадно. Она не дает нам расфокусироваться на фронте идиотов. - Кто привьет американцам знание о глупости, тот разрушит цифровую религию и освободит Америку, - скромно считает Лиз. Третья американка пытается по-сестрински вступиться за американцев. - Я по-прежнему думаю о том, что ты сказал, - говорит она мне. - О культуре как поисках абсолютных ценностей и о том, как это относится к Америке. Во всяком случае, разве и у тебя в России нет огромных пространств, где господствуют сельскохозяйственные рабочие, а не интеллигенция? Вот что такое Миссисипи в Америке. - Всякое представление об Америке ошибочно, - говорю я. Каждое утро три американки бегают по берегу Миссисипи, потом плавают на каноэ. Однажды утром их нашли убитыми в каюте. - Капитан! - не выдержал я. - Что творится у вас на пароходе? Убивают лучших людей.

HOTEL "PEABODY"

Больше всего на свете Габи любит ебаться. Хотя это так, но это не совсем так. Больше всего на свете Габи хочет быть знаменитой. Она хочет, чтобы о ней много говорили, чтобы ею восхищались и чтобы ее высоко ценили. И это так, но не совсем окончательно. Больше всего на свете Габи хочет, чтобы ее любили и чтобы она любила, чтобы была большая, по ее словам, любовь. Не маленькая, а большая. Габи растоптала мое затянувшееся отрочество. Не воздержание, но томительный перебор привел меня, наконец, к избавлению. Я вдруг увидел закаты на Миссисипи. В Мемфисе в гостинице "Peabody" мы подрались с ней совсем по-зверски. "Peabody" - шикарная гостиница. В таких мы не останавливались. - Я одна ищу истину в реке, - закричала немецкая естествоиспытательница, - а ты только и делаешь, что в каждой дыре ищешь свою блудную дочь! Мы пошли с ней в музей полиции, где висели фотографии убитых полицейских, выполнивших свой долг, и прочие интересные экспонаты, полицейские наряды разных лет, она заметила, что в департаменте расследования убийств все полицейские (на общей фотографии) с большими носами, что, правда, смешно, но я на нее посмотрел, как на червя. Мы пошли с ней слушать блюзы сначала в клуб Би Би Кинга (где съели невкусный ужин) и послушали сына Кинга, который кусал струны зубами, показушник, но пел неплохо. А потом - в более простонародный кабак, и там молодые ребята играли и пели рок, а под конец вышла короткостриженная блондинка в черной ти-шерт и белых штанах, с ломовой грудью и стала лихо танцевать, и я снова подумал об американской дочке и о том, что у нее, должно быть, уже начались менструации. Габи напилась и решила истерически звонить в Берлин своему другу Маттиасу и хохотать истерически, и говорить по-немецки. Когда она кончила, я решил тоже позвонить, и она тогда сказала, что я хочу взять реванш и отключила телефон, и даже хотела вырвать его с корнем. Тогда я сказал, чтобы она этого не делала, а она стала кричать, что я большой кусок говна, такой большой, какого она в жизни еще не видела. А потом она закричала, что никто в жизни не говорил ей fuck off и не считал ее за говно и так воспалилась, что набросилась на меня и стала хлестать по щекам. Я сбил ее с ног и пару раз ударил по лицу, правда, ладонью и не слишком больно. - Габи! - вскричал я. - У тебя черные пятки! Тебя не до конца перекрасили! Ты не настоящая. - У негров розовые пятки, - успокоила меня Габи. Она рыдала, как вообще никто не рыдает, то есть началась чудовищная истерика, и я стал опасаться американской полиции из музея. Она стала звонить в полицию и кричать, что я убил негра. Хорошо, что я перерезал заранее провод. Но я знал, что она может выскочить из комнаты и побежать донести на меня. Я скрутил ее, отвел под холодный душ, перед душем она сказала, что я боюсь только одного: она обо всем этом напишет и я потеряю свою немецкую репутацию. В Германии они меня все пугают этой немецкой репутацией. Я нехотя ей возражал и, пораженный снова ее тщеславием, я ее помыл с мылом. - На кого ты меня променял? На эту замухрышку Лору Павловну? Она маленькая и страшная. - Подожди, вот она пострижет волосы и станет красоткой! Новый этап истерики и даже немного мордобоя с ее стороны. Я лежал до рассвета одетый, в ожидании какой-нибудь ее глупости. От волнения она выкурила первую сигарету за девять лет. Чтобы снять накопившееся напряжение, я решил закончить все трахом, что и сделал с отвращением, не без сопротивления немецкого партнера. - Еще! - раздался хриплый голос. Потом она неумеренно хвалила этот трах. Наутро мы починили очки (она сломала мне очки для чтения) у оптика, который оказался оптиком Элвиса Пресли, у доктора Метца, который рассказал мне, что Элвис приезжал к нему на прием в 12 ночи, чтобы никто не видел. Ну, и как, он был хорошим пациентом? Он говорил, да, доктор Метц, спасибо, доктор Метц. Тщеславие доктора было пожизненно удовлетворено. Габи каждый день с пяти до шести вечера находится в приподнятом настроении, много смеется и шутит. А потом снова - неврастеничка и стерва. То всего стесняется, то разгуливает голой. Я говорю, ты при подружках тоже пукаешь, сидишь, говорю, с Сабиной, обсуждаете последние художественные новости и обе пукаете, так у вас в Берлине заведено? Но она сказала, что нет. А тут она пукает. На кладбище пришли к конфедератам. Казалось бы, священное место. Дубы вокруг. Кто на кладбище громко пукает? Перед могилами героев, которые выбрали неверное место в истории, но, тем не менее, выбрали. Может, я спрашиваю, ты громко пукаешь потому, что протестуешь против их фашистского, как ты выражаешься, места в истории? Оказывается, все вегетарианцы громко пукают. Ужас какой. Вот и Габи пукает. Вместо того, чтобы есть мясо. А что хуже? Пукать или есть мясо? Вот вопрос.

В ГОСТЯХ У ЭЛВИСА

- Элвис Пресли - пророк цифровой религии, - сказал я помощнику капитана. - Микки Маус - тоже наш человек, - добавил он. Мы с помощником поехали поклониться пророку. Если поставить себе задачу увидеть плачущего американца, надо ехать в Мемфис. Здесь на бульваре Элвиса Пресли в особняке Grace-land слезы льются рекой. Плачут дети, плачут старухи в каталках. Всем жалко Пресли. Начало дельты Миссисипи. Фронтир Севера и Юга. Как раз тут и должен был явиться Элвис. На ранних фотографиях видно, что он - пришелец. Но как он жестоко разыграл Америку, по жизни прикинувшись буреющим вымпелом американского конформизма! - Мерилин Монро - тоже розыгрыш, - сознался помощник. - Мы закончили тем, что ее труп оттрахали в полицейском морге. - А Кеннеди? - Подкидыш, - отрезал помощник. Издевательская страсть Элвиса коллекционировать солдатские мундиры (150 комплектов) и полицейские знаки симпатии. Он в разных штатах объявлялся почетным замом начальников полицейских участков, шерифов. Классовый комплекс водителя грузовика - низкий старт, когда полиция кажется всемогущей и так хочется стать ее другом. Культ личности, мифологическая зона. Ни слова о наркотиках, пьянстве, пеленках не контролирующего мочеиспускание кумира. - Смотри! Ни слова о его доносе в ФБР на Битлс! - обрадовался помощник капитана. Бесчисленные золотые и платиновые диски, акцент на финансовом триумфе и благотворительной деятельности. Ни слова о смысле рока. Ни слова о социальных, расовых мятежах 60-х. Ни разу, нигде на фотографии с негром. Конформизм плюс успех - святая связка Америки. Три телевизора в одной стенке, можно смотреть сразу три разных программы, и скромный набор чужих пластинок, тир во дворе, живые рысаки-экспонаты с завязанными глазами. У покойника в доме большая кухня обжоры и ни одной книги. Могила секс-символа - в детских игрушках. Мы возложили чистые памперсы.

АЛЛИГАТОРЫ

Я пригласил капитана в бар. - Устал, - отказался он. - Я пошел спать. Разбирайтесь сами. - Раньше у нас все ЧП сводились к тому, -сказал мне черный, с рыжей гривой по грудь бармен, проводив капитана глазами, - что команда браталась по ночам с пассажирами в спасательных шлюпках. - Бензин с кампари, - заказал я. - Я не ослышался? - уточнил честный парень. Как только я окончательно решил, что Америка лишена элегантности, майки и шорты сменились блузками, рубашками, длинными платьями. Темные очки плантаторов обрели европейские очертания. На полках магазинов Виксбурга и Нетчета - сладкие статуэтки негритянского отцовства-материнства, в гостиницах - сладкие, если не приторные, завтраки. Мы въехали в другую культуру. Американский Юг элегантен. На фоне аристократических южанок дерзкая Габи сама выглядит замухрышкой. Как только мы очутились в рабовладельческих штатах, Габи в знак протеста перестала носить трусы. Сознание и подсознание Америки отражаются на мемориальных досках. На лицевой стороне - даты сражений Гражданской войны. На обороте - гомосексуальные объяснения в вечной любви и горячие номера телефонов, написанные гвоздем. Жара. Влажность. Гора льда в апельсиновом соке. Ходишь вареный. Не пишется, не думается. Только в середине ночи наступает прохлада. Мне снится, что у меня в Америке растет дочь, короткостриженная блондинка в черной ти-шерт и белых штанах до колен, и что у нее, должно быть, уже начались менструации. Ее мама работает певицей и пианисткой на туристическом, роскошно реанимированном четырехпалубном пароходе "Дельта Куин". Капитан и помощник капитана берут меня за руки, ведут в салон. - Мы выполнили свое обещание. - Они открывают дверь. - Капитан, - говорю я. - Прикажите ему отменить цифровую религию. Капитан молчит. - Капитан, - говорю я. - Проснитесь! Вы же не американец. - У меня папа - ирландец. Мама - русская. Из Гданьска. - Ты зачем убил трех американок? - спрашиваю я помощника капитана. - Агентки хаоса. У меня алиби. А кто убил негра? - Негр - кино. - Все - кино, - говорит помощник. - Америка России подарила пароход... - в стиле блюз поет певица в ковбойской шляпе. Я встречаю их обеих за ужином. Мать и дочь странно смотрят на меня. А вот и муж Лоры Павловны - диссидент Питер Феррен. Мечтал жить в Европе, не получилось. 58 лет. Профессор европейской литературы в городе Рочестере, штат Нью-Йорк, родине пленки "Кодак", он подрабатывает летом на пароходе игрой на кларнете и саксофоне. Мы разговорились. По мнению профессора, причина американской беды - неудавшаяся сексуальная революция. Она разрушила общество тем, что общество ответило на нее ультраконсервативной пуританской контрреакцией. А вот и два его сына-дебила. - Завтра экскурсия на озера. Поедем охотиться на аллигаторов? - говорю я. - That sounds like a plan, - соглашается диссидент. За штурвалом моторной лодки - Дональд, ветеран вьетнамской войны. - Лора, - тихо говорю я певице. - Ну, чего? - Да, так. Ничего. Дональд был, в основном, в Камбодже, минером, добровольно ушел воевать в 17 лет, ему после снились кошмары, у него три инсульта, он все забыл: детство, войну, жену - когда смотрит по телевизору о войне, переключает программу, живет в плавучем домике на озере (чтобы не платить налог на недвижимость). Вообще красота неземная. Кувшинки, цапли, деревья в воде. - Американцы не любят природу, - вдруг сказала девочка Лорочка. Мы все молча переглянулись. Первый из увиденных нами аллигаторов вылезает на берег, чтобы съесть кусок пирога с черникой, который я ему бросаю. Хвостатый, полтора метра, шустрый и опасный. Вылезает и от всей души пердит. Габи хлопает в ладоши. Счастье ее не знает пределов. Ах, если бы она знала, что это сигнал к нападению! - Как там у вас в России решается проблема с черными и латиносами? собрав все свои знания, спрашивают меня два брата-дебила. Не успеваю им ответить. Внезапно, подняв фонтаны воды, со дна озера взлетает чудо природы: стая летающих аллигаторов. Все в ужасе. Волны. Тайфун. Лодка едва не переворачивается. Аллигаторы летят, как истребители. Они приближаются, зубастые. Они подлетают к нам, улыбающиеся. - Возьмем их на понт! - кричит нам Дональд. - Аллигаторы боятся шума! Схватившись за руки, мы начинаем дико орать первое, что приходит в Америке в голову: - Happy birthday to you! Аллигаторы еще шире открывают рты. Увы, не от удивления! На бреющем полете с холодной кровью они атакуют вьетнамского ветерана. Тот, в последний момент вспомнив Вьетнам, впивается одному из них в горло. Поздно! Нет ветерана! Аллигаторы налетают на братьев-дебилов. Те, по опыту школьных драк, оказавшись в меньшинстве, честно поднимают руки вверх. Аллигаторы четвертуют зубами дебильных братьев. Питер Феррен отбивается кларнетом; он обещал нам на закате исполнить Гершвина. Земноводные негодяи проглатывают кларнет. Они откусывают седеющую диссидентскую голову Питера Феррена. Тот умирает со словами "Бертольд Брехт". Лора Павловна! Милая! Прыгайте за борт! Лора Павловна хочет нырнуть с кормы. Аллигаторы ловят ее в прыжке, похожем на уже облупившиеся советские скульптуры пловчих вдоль Москвы-реки. Они подхватывают ее и, подняв высоко в воздух, бросаются ею, как дельфины -мячом. Она летает между ними, сжимая руки, как святая. Больно на это смотреть! Аллигаторы, натешившись добычей, хищно проглатывают Лору Павловну. Съедают вместе с ковбойской шляпой и православным крестом на груди (мой давнишний подарок). Наконец, сорвав с Габи одежду, глумливо похрюкивая, словно Гришки Распутины, аллигаторы потрошат оголенную немку с черным лобком и номером 1968 между лопаток. Она не должна как "образ врага" выжить и низким голосом визжит: - Der Tod ist vulgar!.. Море крови. - Папа, ружье! Дочка выхватывает со дна лодки крупнокалиберный ствол. Счастье, ты назвала меня папой! Внезапные слезы мешают мне временно видеть противника. Меж тем аллигаторы, описав в светло-оранжевом предзакатном воздухе круг, хотят сожрать маленькую собачку вьетнамского ветерана по имени Никсон, но мы с американской дочкой даем сокрушительный отпор. Я палю без остановки из крупнокалиберного ружья. Паф! Паф! Паф! Разорванные куски аллигаторов падают в озеро, один за другим. Никсон понимающе лает. Я поправляю свои темные очки от Трусарди, купленные в прошлом году в Венеции, и закуриваю, пользуясь бензиновой зажигалкой. Мы definitely в восторге друг от друга. - Дочка! - Папа! - Ну, как ты? - I am fine! - Ну, слава Богу! Через пять минут Лорочка уже забывает о съеденных маме, братьях и диссиденте, берет Никсона на руки, и мы с ней уезжаем на джипе поужинать в ресторан. Я заберу ее в Москву. Вместе с Никсоном.

ЗОМБИ