Сон — дело святое

Он, наверное, так старался удержаться в рамках сюжета, что начисто забыл об Алмазе, который только и мог покончить со Змеем. Я не стал ему напоминать.

Но тысяча локспанов по раскаленным равнинам для пешей прогулки, пожалуй, чересчур. Независимо от величины этого самого локспана.

— Красвелл, — сказал я, — зачем ты все так усложняешь?

— Мое имя, — ответствовал он с величайшим достоинством, — Мултан.

— Называй себя как хочешь — Султан, Мултан, Шашлык, Труляля! Я спросил: зачем все так усложнять? Кругом всегда полно такси. Только свистни.

Я свистнул. Появилось такси. Обычное нью-йоркское такси, убедительное до последней детали, включая сутулого небритого водителя, как две капли воды похожего на того грубияна, который подвозил меня к госпиталю.

Нет ничего прозаичнее, чем нью-йоркское такси, да еще с подобным шофером. Его вид просто потряс Красвелла, и зеленые пески вновь заколебались, но он втиснул-таки все это в свой мир!

— Вновь могучие чары! Ты величайший маг, Неллпар! — Ему снова это удалось. Но он буквально дрожал от напряжения, удерживая «на плаву» свой мир, сопротивляясь моим попыткам вернуть его в бесцветную, но истинную реальность.

Я почувствовал внезапную жалость к нему и вдруг осознал, что мне придется заставить Красвелла подняться до самых вершин его фантазии, прежде чем удастся устроить полноценный отрезвляющий душ, который вернет его из страны иллюзий.

Это была опасная мысль. Опасная прежде всего для меня самого.

Тысяча локспанов, как оказалось, равнялись приблизительно десяти кварталам. А может, Красвелл просто хотел поскорее проскочить этот момент, слишком уж напоминающий реальность. Он указал вперед, поверх плеча водителя, и воскликнул:

— Вот он, замок Змея!

Свадебный пирог, вылепленный Сальвадором Дали из красной пластмассы, выглядел бы приблизительно так же: десять ярусов, каждый вроде тарелки в полмили толщиной, причем следующая тарелка поменьше предыдущей, так что все сооружение спиралью ввинчивается в раскаленное небо.

Автомобиль въехал в тень и остановился у отвесного края нижней «тарелки». Диаметр этой штуки был, наверное, мили две. Или три. Или четыре. Что нам миля-другая, если мы спим?

Красвелл выбрался из машины. Я вышел со стороны водителя.

— Полтора доллара, — проворчал шофер. Небритая квадратная челюсть, низкий лоб, — грязные рыжие волосы, выбивающиеся из-под фуражки.

— Что-то многовато за такую поездку, — сказал я.

— Посмотри на счетчик! — огрызнулся он. — Или мне выйти, чтобы ты раскошелился?

— Да провались ты! — ласково сказал я.

Такси вместе с водителем ушло в песок с быстротой скоростного лифта. Эх, если бы и наяву можно было так…

Красвелл наблюдал за всем этим, разинув рот.

— Извини, старина, — сказал я. — Я, оказывается, тоже иногда не прочь сбежать от действительности. Ты уж свяжи это как-нибудь с сюжетом, ладно?

Он пробурчал что-то себе под нос и направился к красной стене, в которой виднелись контуры исполинских запертых ворот.

— Открывай, Гарор! Пришла твоя погибель! Мултан и Неллпар явились сюда, дабы преодолеть все опасности Замка и освободить мир от тирании Змея!

И он забарабанил в дверь рукояткой меча.

— Да тише ты, соседей разбудишь, — проворчал я. — Позвонить нельзя, что ли?

И нажал на кнопку звонка. Ворота дрогнули и открылись.

— Ты… был здесь раньше?!

— Было как-то раз — после слишком плотного ужина с омарами… Нет, только после вас!

Я пропустил его вперед, а потом и сам вошел в огромный туннель с фосфоресцирующими стенами, возвращавшими гулкое эхо наших шагов. Ворота захлопнулись за спиной. Красвелл вдруг остановился, тут же взглянув на меня. Выражение его лица было странным, но в глазах явно появилась некоторая доля здравомыслия. Он был разгневан, и гнев его относился не к Змею и не к Гарор, а к моей скромной персоне.

А вам было бы приятно, если бы кто-то принялся подминать под себя ваше «я»? Самолюбие — это тигр, которого не стоит будить — ни наяву, ни во сне. Я ведь смеялся не над миром, порожденным бредовым состоянием Красвелла, я высмеивал его самого — его фантазии, его логику.

Он, наверное, и сам не понимал, что с ним происходит.

— Ты ограничен, Неллпар, — сказал Красвелл. — Твои глаза смотрят лишь вовне. Ты слеп для мук творчества. Для тебя все едино: что хрусталь звездного света, что блестки на вечернем платье. Ты смеешься над святым безрассудством, но лишь оно одно делает нашу жизнь достойной. Ты срываешь покров с тайны, но разрушаешь при этом не тайну — ибо в мире множество тайн, миллионы покровов наяву и во сне, — ты разрушаешь красоту. И, разрушая красоту, ты разрушаешь свою душу…

Эхо подхватило его последние слова, и они заметались, отражаясь от изогнутых стен туннеля, то усиливаясь, то затихая: «Разрушаешь свою Душу… свою ДУШУ… разрушаешь… ДУШУ…»

Красвелл указал мечом куда-то мне за спину и с грозной радостью провозгласил:

— Вот еще один покров, Неллпар. Сорви его! Сорви, иначе он станет твоим саваном! Смотри — это Поглощающий Туман!

Честно говоря, своим монологом он едва не выбил меня из седла. В первый раз я по-настоящему ощутил его силу — мощь создателя миров.

Я понял, что теперь придется сражаться всерьез, и обернулся.

Заполняя весь проем туннеля, на нас катился густой серый туман. Он надвигался, выпуская вперед плотные отростки, будто жадные щупальца.

— Он живет, но не своей жизнью, — выкрикнул Красвелл. — Он поглощает не плоть, а жизненную силу. Мне он не опасен, Неллпар, ибо у меня есть Меч. Но ты! Сможет ли твоя магия защитить тебя?

— Магия, магия, — проворчал я. — Противогаз М-8 защищает от всех известных отравляющих веществ!

Выдохнуть — надеть маску — расправить ремешки за ушами — открыть глаза — вдохнуть. Все-таки старая выучка немало значит.

Я поправил маску.

— Ну а если это не газ, мы его все равно остановим… — нащупав за плечом распылитель, я отстегнул его и привел в боевую готовность.

Только раз мне приходилось пользоваться ранцевым огнеметом, да и то на учениях, но впечатление осталось сильное. К тому же я организовал себе модель экстра-класса. После первого же залпа (десятиметровая тугая струя гудящего пламени) туман скукожился и убрался туда, откуда пришел. Только гораздо быстрее.

Свечение стен внезапно потускнело, и я различил сквозь него нерезкое, словно снятое не в фокусе, напряженное лицо Стива Блэкистона.

Затем все вернулось, и Красвелл, все тот же бронзовый гигант, озабоченно хмурясь, взглянул на меня.

— Сдается мне, — магия твоя превосходит все доселе известное…

Я сделал такое же лицо, с каким отдаю редактору отчет о расходах — максимум сочувствия и толика осознания собственной вины.

— Твоя беда, Красвелл, что ты просто не хочешь ничего вспоминать. Не хочешь, и все. Больше здесь тебя ничто не держит. А настоящая жизнь, скажу я тебе, не такая уж плохая штука… Слушай, давай плюнем на эту историю и завалимся в кабак, возьмем по стаканчику…

— Не понимаю тебя, — отрезал он. — Мы должны свершить то, что суждено Роком! — И он двинулся по туннелю.

Разговор о выпивке навел меня на забавную идею. В туннеле было так же жарко, как и в зеленой пустыне. А я вспомнил симпатичную шотландскую забегаловку в самом конце Сейшел-стрит в Глазго, сразу за трамвайным парком. И рыжеусого старикана, который услышал, как я нахваливаю какую-то марку местного виски. «Так ты считаешь, что это виски, приятель? — сказал он. — Ну, это только потому, что ты не пробовал настоящего, моей перегонки. На-ка вот, попробуй, только язык не проглоти…» Он вытащил старинную серебряную флягу и налил в мой стакан изрядную порцию золотистого виски. Ничего подобного мне с тех пор пробовать не доводилось — до того момента, пока я не попал в сон Красвелла.

Я повертел в руке стакан и превратил его в старинную серебряную флягу. Нет, что ни говори, а воображение — это, скажу я вам, сила!

Красвелл (я о нем чуть не забыл) что-то бубнил:

— …у самого Зала Безумия, где колдовская музыка овладевает разумом смертных, где ужасные созвучия сначала лишают воли, а затем убивают, разрушая клетки мозга сочетанием инфразвуковых колебаний. Слушай же!

Туннель кончился, и мы стояли у широкого и длинного спуска, полого уходящего вниз, к центру громадного круглого зала, заполненного голубоватой дымкой, которую способны нагнать пять — десять миллионов дешевых сигарет. Дымка колыхалась в ленивых потоках воздуха, открывая взгляду сумасшедшую конструкцию из труб и клавиатур.

Десяток самых больших органов, поставленных друг на друга, по сравнению с этой махиной выглядели бы не больше игрушечного пианино. За множеством клавиатур (каждая — не меньше дюжины рядов клавиш) сидели восьмируки, а может, паукоиды — не знаю уж, как их там называл Красвелл. А спрашивать я не хотел. Я хотел слушать.

Вступительные аккорды были довольно странными, но вреда они мне не причинили. Затем с нарастающей громкостью стали вступать все новые регистры. Я различил притягательную загадочную партию басов и гобоев, дикое визжание сотен скрипок, пронзительные адские вопли тысячи флейт, плач неисчислимых виолончелей… Хватит, пожалуй. Музыку я люблю и не хотел бы сейчас погрузиться в описание этой безумной симфонии, как я погрузился тогда в ее звучание.

Если Красвелл когда-нибудь будет читать все это, — пусть узнает: он выбрал не ту профессию. Ему следовало бы стать музыкантом. Придуманная им музыка показывала недюжинное интуитивное понимание композиции и оркестровки. Если бы он смог повторить нечто столь же грандиозное наяву, то стал бы великим композитором.

Может, даже более чем великим. Музыка действительно завораживала. Пронзительный ритм и необузданная мелодия, казалось, пульсировали в моей голове, заставляли мозг гореть, вибрировать…

Представьте себе «Recondita Armonia» Пуччини, оркестрованную Стравинским и аранжированную Хонэггером, которую исполняют одновременно пятьдесят полных симфонических оркестров на главной эстраде Голливуда. Представили? Вот именно это я и почувствовал.

Это было слишком. Да, музыка — мое увлечение. Правда, единственный инструмент, на котором я играю, — губная гармошка. Ничего, с хорошим усилителем и с ней можно устроить неплохой тарарам.

Так, микрофон — и побольше динамиков. Я достал из кармана губную гармошку, набрал в легкие воздуха и врезал «Тайгер Рэг» — мой коронный номер.

Взрывная волна заводного джаза — со всеми синкопами, хрипами и диссонирующими трелями моего карманного органа обрушилась из колонок в круглый зал и безжалостно расправилась с безумной музыкой Красвелла.

Красвелл издал такой вопль, что я подумал, будто ему конец. Разбирался он в музыке или нет, его вкусы в корне отличались от моих. Он ненавидел джаз.

Музыкальный монстр зашатался, многорукие органисты, чувствуя неминуемую гибель, усохли и съежились, превратившись в шустрых черных жучков, неземная игра цвета, пылавшая над клавиатурами, быстро перешла в бледное голубоватое свечение.

Затем вся махина дрогнула, столкнувшись с бурей смявших ее музыку звуков, развалилась на куски и мертвой грудой рухнула на пол зала.

Я услышал, как снова закричал Красвелл — и декорации резко переменились. Как я понял, стремясь изгнать из памяти победную песнь джаза (а может быть, стремясь лишить меня заслуженного триумфа), он проскочил солидный кусок придуманной им истории. Если кинорежиссеры обожают бесконечно повторять сцены из прошлого, то он, наоборот, проскочил на целую часть вперед.

Мы оказались в совершенно другом месте.

То ли начинала сказываться усталость, то ли за хлопотами Красвелл забыл, какой он могучий и сильный, только сейчас он был гораздо ниже ростом. Примерно с меня.

Он так захрипел, что мне показалось, будто его хватит удар.

— Я… я оставил тебя в Зале Безумия… Твои заклинания обрушили своды, я думал, ты погиб…

Значит, скачок вперед по сюжету не был простой попыткой сбить меня с толку. Он хотел вывести меня из игры.

Я укоризненно покачал головой.

— Так вот чего ты добиваешься, старина! Ну уж нет, тебе не удастся выкинуть меня в щель между главами. Видишь ли, я вовсе не твой персонаж. Неужели ты до сих пор этого не понял? Нет, ты, конечно, можешь от меня избавиться, но для этого тебе придется проснуться!

— Ты снова говоришь загадками, — пробормотал он, но в голосе уже не было прежней уверенности.

Мы находились в огромном зале с высокими сводчатыми потолками. Освещение было совершенно необыкновенным: множество разноцветных лучей, исходящих из невидимых движущихся источников, сливались в белый ореол, сияющий над стоящей в дальнем конце зала конструкцией, отдаленно напоминающей трон.

Масштабы воображения Красвелла просто изумляли. Трон находился приблизительно в полумиле от нас и постепенно приближался, хотя мы оставались стоять. Я взглянул на стены и понял, что это пол, как огромный конвейер, чуть пружиня под ногами, несет нас вперед.

Медленное и плавное движение производило сильное впечатление. Красвелл, видимо, наблюдал за мной исподтишка — ему хотелось проверить действие очередной выдумки. Я нанес ответный удар, увеличив скорость раза в три. Он сделал вид, что ничего не заметил, и объявил:

— Это Тронный Зал. У Трона нас ждет защитница и приспешница Змея — Гарор. В борьбе с ней тебе понадобится все твое искусство, Неллпар. Она защищена непроницаемым силовым полем. Разрушь эту преграду, чтобы я мог поразить колдунью Мечом. Без нее Змей, ее повелитель, этот самозваный владыка Вселенной, бессилен. Он будет в нашей власти…

Конвейер подошел к конечной остановке. Мы находились у подножия лестницы, ведущей к самому Трону — массивной металлической платформе, на которой лежал Змей, окруженный сверкающим куполом света.

Змей был… ну, Змей — и все. Свернувшийся кольцами питон, переросток с противной мордой, которой он плавно покачивал туда-сюда.

Глядел я на него недолго. Что я, змей никогда не видел, что ли? Тем более, перед Троном находился кое-кто, гораздо более достойный моего внимания.

Что касается женщин, вкус у Красвелла был выше всяких похвал. Я был убежден, что Гарор — какая-нибудь древняя, сморщенная старушенция.

Но это оказалась стройная брюнетка с зелеными глазами, изысканным овалом лица, с прекрасной фигурой. Одета она была без особых излишеств: металлический панцирь на груди, наколенники и не очень длинная, до колен, узкая зеленая юбка. На щеке у нее была маленькая очаровательная родинка.

Красвелл решил, что молчание затянулось и с бесцеремонностью гиппопотама самодовольно заявил:

— Мы пришли, Гарор!

— Самонадеянные глупцы! — ответила девушка. — Вы пришли, чтобы умереть!

О-о-о! Ее голос был глубок и звучал, как виолончель Пятигорского. Если бы я был уверен, что Красвелл сам придумал такую красотку, я встал бы перед ним на колени. Но я догадывался, что он использует в своих произведениях то, что отложилось некогда в копилке памяти — точно так же, как я использовал Майка и грубияна-таксиста. С кое-какими из его впечатлений я был бы не прочь познакомиться…

— Эффектная барышня, — заметил я.— Телефончик оригинала не одолжишь, а, Красвелл?

И тут я повел себя так скверно, что до сих пор вспоминаю об этом со стыдом. Совсем не по-джентльменски я громко заявил:

— В этом сезоне, знаете ли, носят все гораздо более длинное… — и посмотрел на ее юбку. Подол рванулся вниз и закрыл щиколотки, сравнявшись по длине с вечерним платьем.

Красвелл был оскорблен. Он впился глазами в свое самое прекрасное творение и укоротил юбку до колен. Я вновь привел ее в соответствие с модой.

Потом подол юбки стал прыгать вверх и вниз, от колен до щиколоток, словно взбесившаяся оконная штора. Это был настоящий поединок. Воля против воли, воображение против воображения. А полем битвы были две прехорошенькие ножки. Глаза Гарор метали молнии, и это делало зрелище еще более восхитительным. Мне даже начало казаться, что она была совсем не против, чтобы из-за нее устраивали поединки.

Вдруг Красвелл испустил яростный вопль, в котором явственно слышалась обида младенца, лишившегося любимой погремушки. Место действия заволокло клубами черного дыма.

Дым, впрочем, скоро рассеялся. Красвелл стоял передо мной, примерно на том же расстоянии, но меча у него уже не было, гладиаторский костюм был изодран и в нескольких местах прожжен, а по рукам струйками стекала кровь.

Его взгляд мне очень не понравился. Должно быть, я перестарался и слишком сильно задел его самолюбие.

— Ну, дружище, — сказал я, — это не по правилам. Ты опять перепрыгнул главу. Так не пойдет. Отмотай назад, туда, где мы остановились.

Почему-то это прозвучало совсем не так убедительно, как я хотел.

— Мы пленены и осуждены на смерть, Неллпар, — ответил он. — Мы в логове Зверя, и спасения нет. Я лишен Меча, а ты — магической силы. Голыми руками Зверя не остановить, Неллпар. Это конец!