Твой день и час

— Скажите, а убийством он вам не грозил?

— На Октябрьских достал свой перочинник, раскрыл: «Гляди, дождешься у меня, зафигачу. Так, что больше не встанешь».

— Никто не видел?

— Нет.

Ну, неважно. Устроить очную ставку — пройдет и эта статья. Двести седьмая, угроза убийством. Бытовые преступления обычно зыбкие, труднодоказуемые, в суде потерпевшие и свидетели, близкие обвиняемому люди, могут изменить показания — поэтому важно на следствии натянуть побольше статей, чтобы не было оправдательного приговора — это брак в работе, весьма чреватый для следователя. Но здесь, похоже, дело чистое. Обычно «бытовики» с таким букетом и уходили в суд: 206-я плюс 113-я.

Порой пристегнется еще какая-нибудь статейка. Больше, больше вали ему на загривок! Недавно в верхах утвердили новую систему следственной работы: там все учитывалось в баллах. За каждую статью, добавленную к той, по которой было возбуждено дело, начислялись дополнительные баллы. По графе «преступления, выявленные в ходе следствия». Нет, не перевелись еще в МВД умы пытливые и инициативные…

— Пришел, как заорет, — ныла Коскова: — «А, вот вы где, бляди!.». — да шварк меня кулаком! Подскочил да по новой… Людка видела, она все скажет…

Носов дал ей подписать протокол допроса, протянул повестку:

— Отдашь своей подружке Савочкиной. И имей в виду: чтобы назад — ни шагу! Оформим ему арест, отвезем в тюрьму — хватит, нагулялся!

— Прямо в тюрьму? — потерпевшая поежилась. — А надолго?

Начинается…

— Ну, года на три, я думаю, по первости потянет… Но повторяю: обратного хода уже нет. Так что не вздумай отлынивать и увиливать. Наведайся после праздников, узнаешь, кто будет вести следствие.

— А разве не вы?

— Не знаю… Начальство решает. До свиданья!

Выпроводив ее, он занялся Балиным.

14

— Оказывается, мы с тобой ровесники, Анатолий Петрович… Ты не судим?

— Раз залетал по малолетке, — хрипло ответил тот. — Сто сорок четвертая, вторая часть. С пацанами мотор на лодочной станции увели. Два года условно давали.

— Без ареста?

— Бог миловал. Только в КПЗ трое суток держали. И — на подписку.

— А неймется… Снова лезешь. Пьянствуешь, жену бьешь. Ножом ей грозишь.

Балин чуть дернул вбок углом рта — такая у него была усмешка.

— Это что… Ее, гражданин следователь, еще и не так надо было гонять. Другой на моем месте давно бы уже до смерти ее притырил. Закурить можно?

— Давай.

— Х-ху-у… Она ведь, Анька, паскудка давняя. Ее еще в школе кто из пацанов только не давил. А потом она с Санькой Гладышем сошлась, гуляла с ним, пока его не посадили. У нее как раз бабка умерла тогда, она в ее доме жить стала, — ну, я и затесался как-то… Пошло-поехало… Думал сначала — там, мол, видно будет… Да так четыре года и прожили. Вдруг — н-на! — Гладыш возвращается, отбыл срок. Я и в голову это не стал брать: все, думаю, кончено дело, раз баба со мной живет! Через сколько-то времени узнаю — гуляют! Мне пацаны говорили: ставь обоих на нож, кого тут жалеть! А я промедлил чего-то, запил, к матери ушел жить и пацана забрал… Гладыша снова скоро посадили, пятерку бросили, за грабеж. Она тогда на пузе ко мне приползла… с-сука…

Глубоко сидящие глаза, короткие черные волосы, ранние резкие морщины. Он был откровенен, конечно — но маленькие глаза блестели и щурились, в складках похмельно-дряблого лица прочитывались не только злоба и недоумение, но и — напряженность, замешательство, тяжкое желание понять: что случилось, почему я здесь должен все это рассказывать? Хотя раньше наверняка делился, выпив, с друзьями по гаражу и просто случайными людьми своими горестями. Но это тогда было обычным делом, не нарушающим ни жизни с Анькой, ни других привычных вещей… А сейчас прошлое с каждым словом обрубается, становится все дальше, дальше…

— Она не гулять не может уже. Припрется ночью или утром, шары красные, рожа красная… Они на пару с Людкой этой, подружкой ее магазинской — у той тоже свой дом, одна живет. Я сколько туда приходил, гонял обеих. Раз какие-то сверхсрочники выскочили, так уделали, что на больничной справке две недели сидел. А этим сучкам все нипочем, как с гуся вода…

— Чего же не ушел-то?

— Легко сказать… С работы придешь — надо, чтобы кто-то и пожрать сготовил, постирал, прибрался… Сам я не очень-то по хозяйству. А она вообще… когда не гуляет, баба добрая, заботливая, хозяйственная. А пацана куда? Ей отдавать — жалко, мать старая у меня, сам я — видишь какой отец… Пробовал с другими бабами сходиться — нет, все не то… Снова к ней тянет.

— Тянет, пацана жалко… Вот и дожалелся. Три статьи! На первый только взгляд. Может, по ходу дела и больше наскребется. Она ведь ничего не насочиняла, так я понимаю?

— Да нет, все верно… И бил я ее, и ножиком грозил, и пятнадцать суток сидел. Давайте, я готов…

— Готов так готов…

На улице снова падал снег, крупный и мягкий. За ним не было видно ни земли, ни неба. Следователь встал перед райотдельской дверью, закинул вверх лицо.

Вот Я.

Это Я, Господи.

Будем знакомы. Носов Михаил Егорович.

Бывший шофер, бывший студент, ныне старший лейтенант милиции.

Не состоял.

Не привлекался.

Матушка, пожалей своего бедного сыночка!

Характер нордический, стойкий.

Часть третья

— Ты бы хоть брился, — сказал Носову грозивший убить его человек. — Ведь не старый еще, а щетина седая торчит… это неприятно!

Но Михаил Егорович не слышал его. В меру опохмеленный, он плавал в немыслимой эйфории:

Пр-росто наш сосед играет Н-на кларнете и тр-рубе! Папф-папф, папараба-папф-папф, Папараба-папф-папф, Папараба-ра-а!..

Незнакомец вытащил нож с наборной рукоятью, обоюдоострым стальным клинком и всадил в щербатый стол.

— Мастер делал, — сказал он. — И дорого взял. Считай, что год я на него т а м отпахал. Так вот: специально для тебя точена штука.

— Убери, — брезгливо отозвался бывший следователь. — Что за глупость… позерство это. Немолодой — а таких вещей не усвоил!

— Много, много усвоил… — голос стал сразу хриплым, напряженным. — Твое счастье, что я тебя не прежним, в кабинете, а в пивной нашел — пьяного, рваного… А то не жил бы уже. — Он захохотал, выдернул нож, сунул обратно. — Дай-ко и я выпью. На радостях.

Налил себе, проглотил одним махом. Зажевал дряблой мокрой помидорой. Поглядел вверх. Оттуда, через крохотный оконный проемчик, шел в подвал слабый свет дня.

— Странная осень! То палит, то гроза за грозой…

1

День Советской армии и флота, как и родной день милиции, в отделе начинали справлять загодя. Тем более, что он в этом году приходился на выходной — поэтому торопились отметить великий праздник с друзьями и сослуживцами. В пятницу из закрытых изнутри кабинетов слышался легкий звяк граненых стаканов, приглушенные голоса, гуще обычного был табачный запах. Начальство в такие дни сидело тихонько у себя, молясь Богу, чтобы личный состав не натворил чего-нибудь по пьянке, а пуще того — чтобы скорее настал вечер и можно было бы самим приникнуть к заветному стакану.

Лишь следственное отделение пребывало нынче в глубоком унынии: головы болели у многих, а ранняя пьянка исключалась: вчера залетел на дежурстве Фаткуллин. Он после работы сбегал к своей подружке Надьке в кафе, нарезался там до совершенного опупения и вернулся таким в отдел, где его уже искали: на мясокомбинате задержали вора с колбасой, надо было разбираться. Из начальства этим делом решил заняться зам по службе майор Байдин, молодцеватый коротышка, вечно ходящий в сверкающих сапогах. Увидав «самого старого старшего лейтенента» — что-то бубнящего, с некоординированными движениями — Байдин закричал: «Вы в нетрезвом состоянии! Вы употребили! Я вас отстраняю!» — и Фаткуллин немедленно исчез, смылся. Послали машину за Бормотовым — тому пришлось ехать, самому разбираться с кражей, выслушивать байдинские крики. Поехали ночью к Фаткуллину — но там окна были темные и никто не открыл. Конечно! Уж не думали ли они, что напали на дурака? Он был мужик битый, тертый и умел прятать концы в воду. Рано Байдин потирал руки, предвидя любезное всякому начальству судилище. Утром Фаткуллин явился как огурчик и на разборе, проведенном в отделении, отперся ото всего внаглую: никак нет, вчера, на дежурстве, он был абсолютно трезв. Байдин даже растерялся: «Вы ведь и говорить-то толком не могли!» — «Так я нерусский… русский худо знаю…» — «От вас пахло!» — «Это может быть. В обед выпил бутылку пива — ну и что?» — «Почему не ушли сразу, исчезли?» — «Я обиделся. Смотрю — кричат на меня, обижают, отстраняют… расстроился, понимаешь…» — «Пойдете на экспертизу». — «Это пожалуйста. Только знайте, что я вчера от расстройства зашел к другу, там выпил, действительно…» Иди, подкопайся к нему! Взбешенный зам вызвал дежурившего вчера Колю Мельникова: «Вы ведь видели, в каком он был состоянии, подтвердите!» Однако Колю еще труднее было расколоть, чем Фаткуллина: он туго знал, что начальство начальством, а жить ему с коллективом. «Я почем знаю, чего с меня-то спрашивать? Нет мне больше дела, кроме как своих же сотрудников обнюхивать… Навезут шарамыг, хулиганья полную дежурку — от них успевай только отмахиваться. Не знаю, какой он был, и отвяжитесь от меня». Такой получился концерт. Вывернулся Фаридыч! Байдин аж взмок от ярости: он-то рассчитывал на принципиальную постановку вопроса в плане укрепления дисциплины, борьбы с пьянкой в отделе, на суд чести…

В кабинет Фаткуллин вернулся радостный.

Явился старый фаткуллинский дружок Хозяшев, и они захихикали, потешаясь над глупым начальством, так легко обведенным вокруг пальца. Этих двоих связывал возраст, в какой-то степени общая биография, общее дело: выслуга. Они воевали, кончили юридические школы, были следователями прокуратуры, оба вылетели оттуда в разное время за грехи, работали на заводах, а когда в милиции организовали следственный аппарат, угодили в него по партийной мобилизации, как опытные кадры. Но стаж прежней следственной работы им не засчитали в выслугу, соответственно отодвигалась и пенсия, и — прилично. Чуть не каждый месяц они писали и отправляли письма: министру, председателю Совета Министров, в Президиум Верховного Совета, Генеральному секретарю…

Внезапно дверь отворилась, и в кабинет вступил начальник БХСС отдела майор Кочев. Следователи притихли: Виктор Николаевич был председателем суда офицерской чести. Он работал здесь давным-давно, год оставался на пенсии.

— Ну что, пьяная рожа, получил по заслугам? — сурово обратился он к Фаридычу. — Ж-жалко, жалко, что ты ко мне в лапы не попал, я бы тебе врезал…

— Разве получил? — замямлил Фаткуллин. — Я вроде как не заметил…

— Не понял, значит, ничего… До таких лет дожил и не усвоил до сих пор: не можешь пить — не пей! Выпил — сиди, помалкивай, не разводи сабантуй. Может, пронесло бы тихонько… Господи, ну что за милиционер пошел: и пить, и работать разучился. Раньше и то, и другое делали — и все ладно было. Когда я сюда пришел, начальником был майор Кушнарев, потом подполковника ему дали. Он и сам пил, и другим это прощал — если с умом. Богом считался в оперативной работе. Он после войны знаешь чем занимался? Толкался в лагерях среди тех, кто раньше в плену был. Сам под пленного косил: жил с ними, на работу ходил — выявлял, короче. Та еще хватка была… Как-то тут студентку задержали, по подозрению в краже вещей из общаги. А доказательств-то нет! Вот завел он ее в свой кабинет, туда же втолкнул нашу агентшу, старую ханыгу, и — выходит, дверь на ключ: вроде как по срочному делу его позвали. Только вышел — бандерша к девчонке подскакивает, к окошку толкает ее: «Беги, беги скорей!.». Та и полезла. А снаружи ее уж Кушнарев встречает: «Куда собралась, голубка? Не знаешь, что полагается за попытку к бегству?» Как-кой ход, скажи? Если, мол, не виновата — зачем бежишь? А семь или даже шесть классов всего имел. Здоровый, рожа красная, глазки маленькие, кулаки — во! Его и урки боялись, уважали, в те времена тоже заслужить надо было, контингент серьезный работал, не то что нынешние алкаши да шарамыги. С нами не церемонился особо: увидит, что кто-то перебрал, затащит к себе, и — в ухо. Сам разбирался, всех замполитов в гробу видал. И опера, участковые — ему под стать. Образование малое — но и ребята были простые, умели со шпаной на равных говорить. Вечером, бывало, пистоль в карман, стакан хватил и — сгинул. Глядим — или сведения ценные тащит, или в разработку кого-нибудь волокет. А теперь иной, глядишь — ходит, кум королю, как же — у него вуз за плечами, хоть сейчас, мол, увольняйте — что я, работы не найду? Так и служит — не крутится, а пакостит больше-то. Ну, это больше молодежь, конечно… А ведь ты, Фаридыч — на год старше меня, как ты сорвался? Хоть бы совесть поимел…

Врать Кочеву было не только бесполезно, но и вредно: если сослуживец юлил и изворачивался — майор отталкивал его тяжело и брезгливо, и с тех пор тому нелегко становилось жить в отделе. И Фаткуллин возрыдал в сердцах:

— Да виноват я, Виктор Николаич! Хоть ты мне не рви душу.

— Ладно, не буду. Впрочем, тебя и воспитывать-то бесполезно уже, язык только расходовать…

После его ухода Фаридыч смял ладонями лицо:

— Эх, чертовщина! Вот сейчас бы выпить-то, Мишка — в самый бы раз!

Но приходилось сидеть, терпеть.

И явился Боренька Вайсбурд: этот-то был точно опохмелившийся, и пребывал в абсолютнейшем неведении насчет всего, что случилось в отделении.

— Салуд, камарадос! С днем Советской Армии, друзья мои! Почему не слышу звона бокалов и радостных криков?

Фудзияме в последнее время все было до лампочки: он опаздывал, прогуливал, вообще редко появлялся в отделе; от него несло водочным духом. Но дела у него по-прежнему шли чисто, сроки выдерживались нормально. Начальник отделения кривился, ежился — только Вайсбурда не так просто было ухватить за бока: язык у него подвешен будь здоров!

— Да вы чего-то совсем закисли. А ну! Содвинем бокалы!

Борька вытащил из портфеля бутылку водки.

— Уйди! — ухнул Фаткуллин. — Запрячь!

— Что? Чеченец бродит за рекой? Не бо-ойся…

— Уйди! Уйди! — махал руками Фаридыч. — Где-то бродишь, не знаешь, какие тут дела творятся…

— И знать не хочу. — Фудзияма плеснул водки в стакан, выпил, зажевал печенюшкой из кармана. — Душа горит, братцы!

На заросшей тропе стою, Не видал этих мест давно И теперь их не узнаю. А вокруг печаль и тоска И на тысячу ли ни дымка…

Ладно, сидите, бздуны! А я к рыжему пойду, насчет Мошонкиной разбираться.

— Не ходи! — сказал Носов. — Он злой сегодня, а ты поддатый… хреновина может получиться.

— Да клал я на все с прибором… — Борька усмехнулся. — Дрожите тут, прижали хвосты… — он исчез, оставив портфель и бутылку.

2

Вайсбурд с недавних пор объявил газават — священную войну — отдельскому начальству. Все происходило на глазах, Фудзияма ничего не таил, и отделение замерло в выжидательном молчании: что-то из этого выйдет?

Жила в своей двухкомнатной квартире такая профура Зинка Мошонкина. Муж у нее сидел, девятилетний сын прозябал где-то в бараках, со стариками. После посадки мужа Зинка довольно быстро впала в большой разврат, пьянство, вылетела с работы. Благо что жизнь способствовала, рядом с домом располагались аж две точки: винный магазин и пивной ларек, павильон. И к завсегдатайке обоих Зинке валом валил народ, причем мужики часто шли и с бабами; если потребность в них возникала по ходу выпивки — заваливали Мошонкину. В той квартире шла постоянная половая жизнь. Конечно, мимо глаз начальника райотдела подполковника Монина Алексея Гаврилыча ни Зинка, ни ее жилплощадь проскочить не могли. С квартирами в милиции была полная катастрофа, а председатель райисполкома не давал ни метра: рассчитывайте, мол, лишь на то, что остается после преступного и нетрудового элемента. И каждый владелец квартиры, комнаты ли, проходящий по материалам следствия или дознания, брался на особый учет. И дела по ним старались доводить до конца, несмотря на трудности, чтобы хоть немного разрешить жилищную проблему. В один прекрасный день отдельская машина привезла саму Зинку и первую партию ее завсегдатаев. Бормотов возбудил дело по двести двадцать шестой статье — содержание притонов и сводничество. Мошонкину арестовали, квартиру ее тут же отдали дежурному Коле Мельникову, у него условия были вообще страшные: угловая комната старого барака, печное отопление, стены зимой промерзают, жена болеет постоянно, у младшей дочки астма. Отдали ему попросту ключи, ордер пообещали после суда. На суд Зинку привезли в «воронке», ушла же она оттуда сама, на собственных ногах, без охраны: Маша Киреева вынесла оправдательный приговор!

Милицейское начальство с перекошенными физиономиями поскакало в суд: что такое, на каком основании?! Но Маша отмахнула их, словно мух. Вы что, товарищи? Читайте статью: «Содержание притонов разврата, сводничество с корыстной целью». С корыстной! Где у Мошонкиной была корысть? Она что, деньги брала за предоставление квартиры? В деле нет таких данных. Второе: чтобы признать квартиру притоном, необходимо специальное решение райисполкома. Где оно? Ах, не знали… Ваши проблемы. Но вообще — признайтесь-ка откровенно: хотели отхватить квартиру? «Да видите… — замямлил начальник отдела, — я и то хотел сказать… ведь в квартире-то уже наш сотрудник живет…» Майор Бормотов кряхтел обескураженно: следствие под давлением Монина вел он сам, и — на тебе! — такой позор, оправдательный приговор… Следователи удивлялись: зачем он вообще впутался в это темное дело? Добро бы кому-нибудь из его отделения нужна была квартира — так ведь нет! В нем вообще не было необеспеченных: Фаткуллин получил квартиру вместо пошедшего под снос собственного дома, Носову ее подарили тесть с тещей, — у Демченко была еще райкомовская, Хозяшев жил у сожительницы и никаких притязаний на этот счет не заявлял, у Вайсбурда мать после женитьбы разменяла двухкомнатную и дала ему просторную комнату; сам майор получил жилье, еще работая в управлении. Теперь, когда дело не выгорело, он перетрухал и отдал его на откуп Фудзияме, с указанием продолжить следствие. События тем временем развивались так: Коля Мельников выезжать категорически отказался. Да и куда ему было ехать? В его барачную каморку успели уже засунуть какую-то милицейскую бедолагу-одиночку. Подполковник кинулся в райисполком, ударил там челом. Председатель устроил настоящую истерику, Монин уж думал — не усидеть ему на месте; поехали в горсовет, виниться и просить жилье для Зинки. Там дали — но душевную травму челобитчикам нанесли основательную: Зинка получила новую квартиру взамен изгаженной старой, тут же запила на радостях, — и по новому адресу перекочевали вместе с нею старые друзья и подружки: там пили, дрались, пели песни, рыгали, бились тела на кухне, в комнатах — на полу, на ветхом диване… А подполковник Монин утратил доверие и благосклонность исполкомовских деятелей — председатель не мог простить ему ужасной сцены в кабинете шефа города, когда на него орали, как на мальчишку. С расположением уходила и давняя мечта начальника райотдела — снести два парка, березовый привокзальный и тополевый на въезде в город. Вроде наступило наконец-то взаимопонимание в этом вопросе — и вот поди ж ты… Туда, в эти парки, действительно приходили вечерами люди не только отдыхать, но и распивать спиртное, случались насилия, грабежи, и Монин прямодушно, по-милицейски, верил, что стоит срубить деревья и покрыть эту землю бетоном — как пьянство и преступность прекратятся. То, что люди уйдут неизбежно в другие места, в подъезды, например, или во дворы, где вообще невозможен станет никакой контроль — его мало волновало. Ведь провинциальное начальство живет одним днем. Пускай в подъездах, пускай во дворах — но только не в парках, не на виду у многих людей, в том числе у городского руководства, которое тоже иногда гуляет вечерами, а после предъявляет претензии, что милиция плохо следит за порядком. Нет, лучше пусть будет все голо — авось, не станет и претензий. Тем более что скопилось уже множество писем, разного рода заявлений от жильцов, домкомов, общественников, добровольных помощников, неутомимых пенсионеров о том, что темные силы мешают жить и дышать. Потом, через несколько лет, те же самые люди начнут писать жалобы на городские и районные власти, обвиняя их в погублении прекрасных уголоков отдыха, зеленой среды, но будет уже поздно, поезд уйдет, лишь голые бетонные плиты будут лежать на земле, зимой — невыносимо холодные, летом — отдающие неживым зноем. Но много пришлось биться ради того подполковнику Монину, восстанавливать отношения с начальством и заставить-таки его подмахнуть бумаги о вырубках!

Фудзияма принял мошонкинское дело к своему производству — и опять оно дало сбой: вдруг Борька встал на сторону судьи, уверяя всех, что приговор она вынесла правильный. Это вывело уже из терпения и Ваню Таскаева: какой-то наглый милицейский следователишка осмелился восстать против него самого, районного прокурора, утверждавшего обвинительное заключение и направлявшего дело в суд! Бросает вызов его опыту, убеждениям, принципам! Да я его!.. В общем, Борьку кусали со всех сторон. Но он держался стойко и всем твердил: тут нет состава притоносодержательства, ибо нет корыстной цели. А ему долбили: есть! есть! есть! Ибо заключение Зинки обратно за решетку стало теперь для подполковника Монина и майора Бормотова делом принципа, доказательства их правоты.

3

В дверь просунулось круглое женское лицо:

— Товарищ следователь, Михаил Егорович, можно к вам?

Коскова, сожительница истязателя Балина. А это еще что за бабенка маячит сзади?

— С праздником вас, Михаил Егорович! С днем Советской Армии! Вот, примите… — протиснувшаяся в кабинет Коскова вынула из сумки и протянула бутылку шампанского.

— Э, э, брось! — остановил ее Михаил. — Это что за новости! С вином еще тут заходили! Убирай.

— Нет уж, ты девушек не обижай, — Фаткуллин алчно глянул на бутылку. — Оставьте, оставьте. Они же от всей души, ты что! Поздравить хотят. Верно, девушки? Грех, грех не принять.

Бутылка исчезла в его столе.

Михаил тяжко сопел, глядя в окно.

— А это я вам Людку Савочкину привела, подружечку свою.

Вон кто, оказывается. Наконец-то…

— Ну, пускай заходит, я ее допрошу.

— А чего ее допрашивать? Мы ведь с ней это… пришли вас просить, чтобы вы Толькино дело прикрыли.

Вот оно, шампанское-то…

— Перестань, Коскова. Здесь никто ничего не прикрывает. Это ведь не дело частного обвинения. Что ты! Будем вести его до конца. И направлять в суд.

— В суд… а зачем тогда Тольку-то отпускали? — слезливо крикнула она.