Твой день и час

Дело ее возбудили в первую неделю декабря, вот по каким обстоятельствам: напившись с утра, Валька начала с громким матом носиться по барачному коридору, пинать стены. Выглянула соседка, прикрикнула — и тут же скрылась, бросилась запираться с визгом, потому что Князева, обретя, наконец, конкретный объект посягательства, стала яростно терзать ее дверь. Кто-то распахнул окно, выскочил на улицу (все происходило на первом этаже), побежал звонить в милицию. С шофером Валеркой Двойничниковым выехал помощник дежурного Женька Арбузов. Они втащили бушующую Вальку в ее комнату. Арбузов пошел записывать объяснения соседей, а Валерка остался наедине с нею. Валька продолжала метаться, пыталась вырваться обратно, орала, — и неожиданно, схватив короткий черенок от лопаты (мать ее работала дворником), стукнула им шофера прямо по лбу. Шапка смягчила удар. Отсюда действия Вальки — хулиганство, связанное с сопротивлением работнику милиции — приобретали уже серьезный уголовный характер. Дело легло на носовский стол. И тотчас прибежал к нему начальник уголовки Севка Панич, зашумел, засуетился:

— Князиха загремела! Не верится… Майский день, именины сердца! Чес-слово… Всю, сука, плешь нам переела… И когда только мы их всех, сволочей, пересадим?..

Слава над Валькиной головой действительно витала худая. Она, во-первых, была известной проституткой, хоть и самого нижнего уровня: ловила клиентов возле винных магазинов, на улицах, в дни получек караулила у заводских проходных — ее «вычисляли» моментально, без работы она не сидела. Оставив мужика у себя дома, она бежала в магазин, купить на его деньги вина и закуски. Тем временем вступала в дело князевская мать: садилась на колени к клиенту, лезла целоваться — и, бывало, урывала свое. Тут же, в этой обстановке, существовала и четырехлетняя Валькина дочка. Второе: нередко на выходе из ее дома клиента стерегли уже шустрые, жестокие барачные ребятишки и обирали уже окончательно. Так что страдала и общая оперативная обстановка.

Вальку сутки продержали в отделе по указу о мелком хулиганстве и еще двое суток — по сто двадцать второй, — и когда Носов впервые увидал ее, она была уже вполне трезвая, с покорным и смиренным лицом. Оно было смуглое, тонкое, скорее грузинского, чем русского типа. Но виделся уже и хищный, низко-чувственный разлет ноздрей, недобрый прищур глаз, складки у рта. Как оказалось, ее высылали раньше за тунеядство и проституцию, а после судили за хулиганку.

— Это… что, у тебя тогда уже и ребенок был?

— Я ее в колонии родила. Мне немного давали, полтора года, она это время там же, в Доме ребенка, была.

— Судьбу же вы своим детям готовите… Не жалко их?

— Что вы говорите, гражданин следователь! Как не жалко. Так уж… получается.

— Может, проще было не заводить?

— Может, проще… Только женщине без ребенка трудно, это тоже надо понять. А если взять в заключении? Подумаешь о нем — вот душа и согреется.

Конечно, есть еще бабий инстинкт, тело, могущее плодоносить… Как-то при допросе одной воровки, рецидивистки из отпетых, он удивился, узнав, что у нее есть семилетний сын где-то в детдоме. «Как ты на это пошла?» — «Очень просто. Освободилась как-то, поширмачила маленько, пододелась, сажусь ночью в такси, кричу шефу: „Шеф, заделай ребенка!“ — „Бутылка, мать!“ И всех дел… Теперь хоть есть о ком думать, кому письма писать…»

Удар палкой-черенком Князева категорически отрицала:

— Не трогала и не трогала! Сам там бегал за мной, упал…

Вызванный шофер заорал на нее с порога:

— Глаза бы мои на тебя, Князева, не глядели, уши не слушали! Товарищ следователь, можно я ей самой по башке шмякну? Покоя нет никакого. Что ни неделя, то вызов в ихний барак: опять дебоширит. Последний стыд ты и совесть потеряла!

— Не била. Не била, и все.

— Я тебе покажу «не била»…

— Э, э, тихо! — вмешался Носов. — Вот что: провожу теперь очную ставку, выписываю тебе, Валера, постановление, и дуй с ним на экспертизу. А тебе, любезная Валентина, греметь да греметь под фанфары…

— Конечно, — заханжила Князева, — я хоть что скажи, мне никто не поверит. Вам ведь вся вера. А вы только и думаете, как человека засадить…

После очной ставки вдруг заплакала:

— Отпусти-и! Дочку мою… ну пожалей, а? Она умрет с матерью, мать сука у меня… специально ее заморит, чтобы жить не мешала, лишний кусок не тянула. Ну родила же я ее… что делать-то, что?! Одна она только и есть. Не бери грех на душу, дай мне самой ее в детдом устроить…

Вроде не врет. Да и какой смысл — так все, видно, и есть. Конечно, если девчонка останется со старухой и та действительно заморит ее, никто не назовет посадившего мать следователя царем Иродом. И все же, все же… Преступников наказывать, конечно, надо — но должно ведь быть и еще что-то…

— Ладно, замолчи. Недели хватит тебе?

Она вздрогнула; наклонившись вперед, быстро забормотала:

— Неделю? Нет, не хватит, оформлять еще надо… Десять дней, но? Я успею… надо успеть!

— Ну, так… Мерой пресечения объявляю тебе подписку о невыезде. Вот, распишись здесь. И учти: я за тебя сейчас в ответе. Хорошенько это усвой. Все, можешь идти.

Когда об этом узнал майор Бормотов, он аж позеленел:

— Что так?

— У нее девчонка четырехлетняя, она боится ее с матерью оставлять, говорит, что та ее все равно до смерти доведет.

— Ну доведет, допустим. Тебе-то какое дело?

— Как какое? Людьми же надо быть. Странно вы говорите!

— Вон что! Странно, оказывается… Ну, так: ты — следователь, выбор меры пресечения — твое дело. Но и отвечать готовься сам. А подзалетишь ты со своим говенным гуманизмом обязательно.

Десяти дней Вальке, конечно, не хватило, она явилась в отдел и попросила еще пять. Носов дал. Они прошли, прошла неделя… Валька не появлялась. Он запаниковал и в ближайшее дежурство, заполночь, полетел на машине к баракам, вместе с инспектором уголовки Вовиком Синицыным. Открыла им мать. Валька лежала на убогой койке, укрытая одеялом. Синицын подошел к ней, толкнул легонько в бок: «Эй, Князева, вставай. Пора, душенька…» Она открыла глаза и зашептала, часто дыша: «Не… могу я… Что-то… не могу… Болею… болит все…» Следователь приблизился к изголовью, тронул лоб. «Да она же горит вся! Жар у нее! Ты, мать, врача-то хоть вызывала?» Та не ответила. «Граждани-ин следователь… — Валька слабо потянулась рукой к Михаилу. — Вы тихо… как вы меня теперь… понесете, а?.. Я… не могу встать-то… положите куда-нибудь, но-о?.». Носов отшатнулся: «Да ты что? Куда тебя в таком состоянии нести-везти? Лежи! Парни, я к автомату сбегаю, „скорую“ вызову. Когда хоть началось-то?» — спросил он безучастную мать. «А вчера! — ответила старуха. — Как приехала из детдома, куда девчонку отвозила, так и легла, не вставала почти…» Носов подоткнул старое ватное одеяло: «Ну давай, Князева, выздоравливай…»

2

Было тихо — люди спали после бессонной новогодней ночи. Над дверью в барак горела тусклая лампочка. В коридоре — лари возле комнат, кислый запах. На стук открыла Валька.

— С Новым годом! — сказал Носов.

Она недоверчиво, с трудом улыбнулась тонкими губами.

— Спасибо… Вас также… Здравствуйте… А я вот… вас жду сижу…

— И не пьяная? И без кавалера? Трудно поверить: словно бы и не ты.

— Кавалеры… Все кавалеры в такую ночь по своим домам расползаются. А я так: сидела, гадала… Вот и нагадала, что надо вас по утрянке ждать. Еще собраться надо было, все передумать.

Старенький жакет, под ним — тонкая кофта; кургузая юбка, бумажные чулки. Старая дешевая сумка.

— Да… немного же ты, Валентина, за жизнь приобрела себе барахла. Продула все, пропила…

— Так ведь жить торопилась! — хрипловато хохотнула она. — Как знала, что она на свободе короткая будет. Ничего, я с этого кона тоже немало урвала… Эй, маханя! Раскинь-ка на дорожку…

Мать быстро стасовала, разбросила карты на ветхом щербатом столике. Валька глянула:

— Яс-сно… Идемте, что ли… — надела замызганное демисезонное пальтецо, завязала шалюшку.

— Пока, маханя. Зла не помни. Аленку не забывай.

До райотдела они шли молча, каждый думал о своем. Лишь Князева ежилась иногда, быстро и глубоко вздыхала. Мягкий утренний снег, первый снег 1975 года, сыпал на плечи и головы.

Приблизившись к окошку дежурного, Михаил отодвинул стекло, сунул внутрь голову:

— С Новым годом, господа удавы!

Дежурный, капитан Вася Меркушев, отвлекся на момент, рявкнул:

— А? Ну, и тебя также! — и снова устремился на середину дежурки, где раскорякою дыбилась известная городская бродяга Амина Моисеевна Иванова, старуха неясной национальности. С седыми космами, грязная, ободранная донельзя. Когда-то она закончила торговый институт, дослужилась до директора небольшого гастронома, нахимичила там, получила срок и уже не вернулась к нормальной жизни. Вся милиция знала ее и уповала: может, замерзнет в конце концов, или подохнет, наглотавшись дряни, или задушат в подвале такие же бродяги — но Иванова опрокидывала такие предположения, ничего с ней не делалось. Иногда ее пытались образумить сыновья, хорошие, видные специалисты — затаскивали мать к себе, отмывали, отпаивали чаем, вели воспитательную работу. Иванова с удовольствием поддерживала такие разговоры — и неизменно удирала, прихватывая что-нибудь подороже, чтобы продать и напиться. И смеялась в компании других шарамыг над сынками-ротозеями.

— Я ведь поссяла! — крякала она, тряся мокрой юбкой. — А теперь срать охота. Веди, веди, хрен собачий! Имею право.

Тут же крутился какой-то капитан из управления, посланный на праздники в низовой орган для усиления и оказания оперативной помощи. Ничего такие друзья, конечно, не усиливали и никакой помощи не оказывали, только мешали — ну куда пошлешь, что заставишь делать человека, если он не твой подчиненный?

— Вас только что водили на оправку! Сядьте! Сядьте! — надрывался он.

— А, так! А, так! — бродяга еще больше растопырилась и начала закидывать юбку. — Щас сюда навалю! Имею право! Посеру! Похезаю!

Тут Вася ухватил ее за руку и поволок к лавке.

— Надо ее отправить в спецприемник для бродяг и нищих, — глубокомысленно сказал сотрудник управления.

— Да-а! — отозвался дежурный. — Так они ее и взяли! А то там ее не знают. Скажут, что у них все под завязку — и концы… Эх, распостылая ты моя жизнь! Дождешься, Иванова, что я тебя лично укокаю…

— Не много ли вас, не надо ли нас? — снова подал голос Носов. — Глядите, какую я вам еще красавицу привел. Принимай, принимай, Василий!

— Вот следователь пришел, — сказал Меркушев Ивановой. — Он тебя сейчас в тюрьму посадит. Большой срок даст. И будешь мотать.

Бродяга затихла, бессмысленно огляделась вокруг и шмякнулась на лавку — уснула.

— Ну, вот… — Михаил неторопливо заполнял бланк постановления. — Главное, ребята — сердцем не стареть! Хотя все-таки и кажется мне, товарищ дежурный, что она того… — он потянул воздух, — обмаралась маленько… Как говорят в армии — ваши действия, капитан?

Вася длинно, затейливо выругался.

— А ты, Князева, считаешься пока задержанной. Сиди. К обеду, или чуть позже, подъедет прокурор, даст санкцию на твой арест, и тебя отвезут в тюрьму. До встречи!

— Я не хочу тут… с этой… — Валька поглядела на Иванову и содрогнулась.

— Привыка-ай! — раздался бодрый голос из окошка. — Набирайся опыта-то. Скоро ведь такая же будешь. Тебе, Князева, другой дороги нет.

Это подошла Васина смена, капитан Коля Мельников. Отлично! С Колей дежурство коротать можно. Он парень свой, за ним как за каменной стеной, и не дергает следователей по пустякам. Не то что Вася, дурачок и кляузник, или хам Фоменко.

Самое интересное — с этим Васей он когда-то шоферил в одной автоколонне, тот работал на ЗИЛе. Парень он был ни то, ни се — и вдруг узнали, что Меркушев окончил вечернюю школу и собирается поступать учиться на офицера милиции. Думали сначала, что хочет стать гаишником, такое хоть сколько-то можно было понять, но оказалось — метит в обычные службисты, чуть ли не в участковые. Когда спрашивали об этом — Вася оттявкивался обычной скороговоркой: «Ну и что, что! Ну и участковый, ну и что! Порядок доложен быть? Доложен. И усвой: это офицер, не какой-нибудь тебе… Время подошло — звание дай. Выслугу добавь. Двадцать пять лет отбухал — пожалуйте пенсию. О ней ведь уже сейчас пора думать!.». А через шесть лет — надо же! — встретились в одном райотделе. Вася работал инспектором в БХСС, без всяких надежд на повышение, из-за своей тупости; ему поручали только самые мелкие, самые дрянные материалы. И когда открылась вакансия в дежурке, с радостью побежал туда: майорская должность, на четвертную больше зарплата! Вот такой оказался в отделе давний друг.

3

Самому Носову предстояло сменить с дежурства старшего следователя — ей недавно присвоили капитана — Анну Степановну Демченко. Она числилась старушкой в отделе, да такою уж и была, подкатывало под пятьдесят. Демченко сама просилась на праздничные дежурства, здесь ей было веселее, чем дома. Она была когда-то замужем за военным, работала завпарткабинетом в райкоме; муж ушел к молодой, оставив ее с двумя детьми — и Анна Степановна, вспомнив вдруг о полученном в молодости юридическом образовании — пошла в милицию! Дети у нее — дочь и сын — были уже взрослые, имели своих детей, но вечно у них что-то не ладилось, какие-то там бушевали семейные драмы, в которых Демченко тоже играла свою роль. Вообще о детях она говорила с мучительными интонациями, очень страдала за них: видно, вырастить их и поставить на ноги — далось ей исключительно тяжело. В общем, к ней можно было бы относиться без раздражения, если бы не вечные партийный пыл и задор — она секретарила в партбюро и везде совала свой нос.

— Мишенька, милый! С Новым годом! — воскликнула она, вздымая руки.

Носов чмокнул ее в щеку:

— Вас также. Как дежурилось?

— Но-ормально. Новогодняя ночь ведь тихая. Мы телевизор посмотрели, потом выпили маленько, и — спать я легла, Диккенса немножно почитала еще… А ты?

— Ну, так… Среднесдельно. Не выспался вот…

— Это самое плохое. Сейчас публика опохмелится, как начнет друг другу кровя пускать — только держись!

— Может, ничего, обойдется втихую?

— Бывает и так… Ты вот что мне скажи, Михаил: когда в партию заявление будешь подавать?

Гос-споди, опять…

— Все мозги вы мне запудрили с этим делом, — раздраженно сказал Носов. — Ну не созрел я, понимаете? Не созрел!

— Это чепуха, отговорка. Ты имей в виду вот что: мы у себя в отделе имеем право принять всего одного человека в год. Такая разнарядка у райкома. А если я попрошу — дадут еще одно место. Но я буду просить только за тебя. Ибо считаю, что достоин. Ты мне нравишься. И как специалист, и как человек. Не созрел он! Ты погляди на Фаткуллина с Хозяшевым: на них пробы негде ставить, а они коммунисты.

Недавно на ту же тему толковал с ним начальник отделения. «Без этого тебе в верха не попасть». Все верно: вон Севку Панича полгода не утверждали в должности начальника уголовного розыска, покуда не вступил в партию. Выпала эта доля и Славке Мухлынину: ему нравилось быть военным, он с желанием пошел в армию, — однако там, где он служил, членство в партии значилось непременным условием. «В армии теперь строго, — рассказывал он. — Даже на роту не ставят, если не коммунист. Поэтому обычно принимают гамузом, еще в училищах». Носов не осуждал его: что же делать, если нет другой возможности выполнять работу, которая по душе!

— Ну не хватит ли об этом, Анна Степановна? Словно бы без партийных корочек — я уже и не человек для вас. Обидно, ей-богу… А у меня, может быть, имеются разногласия с партийной программой.

Демченко выпучила глаза.

— Как… как ты сказал… — в замешательстве забормотала она. — Ты… я думала… ты преданный…

— Да. Я преданный. Я Родину люблю. Работать стараюсь добросовестно. Но ведь это независимо от того, в партии я или нет. Что так смотрите? Я не боюсь. И за свое место не держусь нисколько.

— Какие вы… — старший следователь цокнула языком.

Носов стоял и глядел в окно, вдруг встрепенулся:

— А вон и ваша крестница поспешает! Не иначе, с Новым годом идет поздравлять. Еще с ней какая-то дама. К нам, точно…

— Клюева, что ли? — тоскливо воскликнула Демченко. — Ох, горе, горе… — она заметалась по кабинету, в спешке набрасывая одежду. — Не успеть, не успеть…

— А ну закрывайтесь изнутри! — приказал Михаил. — Я ее встречу сам. Принимаю, как говорится, огонь на себя. В благодарность за партийное доверие.

Он прошел к себе и настежь распахнул дверь кабинета. Теперь Клюева обязательно влетит сюда. Надо же, и в такой день не сидится ей дома…

4

Доцент Клюева, Татьяна Федоровна, кандидат философских наук, с университетской кафедры научного коммунизма. Второй год она изводила и терроризировала их. Сначала участкового, потом, по каким-то высоким звонкам, материалы оказались у Монина, он их отдал в уголовный розыск, там маялись с ними довольно долго, потом совсем уж непонятным путем они оказались у следователей, конкретно — у Анны Степановны, как у женщины и секретаря парторганизации. Она боролась, боролась с Клюевой и — пала, замученная разговорами о заговоре и предвзятости: пришла к Бормотову, бросила бумаги на стол и заявила: «Или забирайте, или ноги моей больше здесь не будет, увольняюсь, к черту, перевожусь, куда угодно!» — «Что за слова, что за слова… — заюлил майор. — Как это… даже странно… старый коммунист…» — «А что вы скажете, если она тоже партбилетом передо мной машет и кричит, что она старая коммунистка! Вот поговорите с ней сами и поймете!» — «Разговаривал уже… — угрюмо сказал Бормотов. — поговорил, а она после в ЦК бумагу накатала, меня по ней в обком, в партком управления тягали… Что же нам делать-то, а?» — «Пускай управление с ней и разбирается». — «Ну, скажете! Нашли дураков… тут же конкретную ответственность надо на себя брать. А они только указания дают». Хотели спихнуть стажеру-студенту, но одумались: парню еще полгода учиться в том же университете, зачем же ставить его под удар!

Отдали Фаткуллину: во-первых, сыграли роль неприязненные отношения между ним и Бормотовым, во-вторых — Фаридыч был постарше других, тоже член партии, участник войны. И он как-то умел разговаривать со стареющими бабами: что-нибудь вспомнит из прежней жизни, ввернет комплимент, нажмет на чувства, на сознательность, а то еще и прижмет, лапнет в углу словно бы ненароком, с хохоточком. Однако доцент и для него оказалась твердым орешком.

Дело тут было в соседях по подъезду, по лестничной клетке. С некоторых пор начавшая свихиваться Клюева стала подозревать их в попытках отравить ее, а паче того — ее собаку. Они якобы также подключали провода к ее одинокой квартирке, чтобы внедрить туда антисоветскую и диссидентскую идеологию. Поначалу она сунулась было со своими бреднями в КГБ, там вознамерились отправить ее на психиатрическую экспертизу; перепуганная Татьяна Федоровна быстренько смылась оттуда и больше не появлялась, переведя манию в другую плоскость: они хотят отравить меня и Тошу, окуривают ядовитыми веществами дверь квартиры, рассыпают по лестнице какую-то гадость, подсылают специально зараженных собачек к Тоше, чтобы он с ними совокуплялся! Однажды продавщица в магазине, предварительно перемигнувшись с тоже стоящими в очереди соседями, дала ей такую колбасу, от которой Тошу рвало, и она тоже чувствовала недомогание… И так далее, прочая бредятина. Казалось бы — ясно, одиночество, неустойчивая психика, вместе с климактерическими изменениями организма, породили обычную шизофреническую манию преследования, дополненную еще и сутяжными, кверулентскими склонностями. Но стоило заикнуться снова об экспертизе — Клюева кинулась сразу в университетский партком, там ударили в колокола: как так, смеют подвергать сомнению психику кандидата наук, члена партии, такого идеологически выдержанного товарища! В дело встряли райком, горком, обком — хватало строгих звонков, требований «разобраться со всей принципиальностью», просто окриков: милиция ведь не КГБ, с ней можно не церемониться! В общем, вопрос об экспертизе был безнадежно похерен, — а что тут можно было предпринять без нее? Идиотски кивать заявительнице и завести дело на ее соседей, чтобы обвинить их в террористических намерениях? Предписать им сдать на живодерню своих собак, чтобы не нюхались с Тошкой? Словом, куда ни кинь — везде выходила сплошная дурь. Фаткуллин перепробовал все свои способы воздействия, но Татьяна Федоровна держалась крепко, со стойкостью истинной сумасшедшей. Она вообще часто приходила в отдел и, не застав «своего», заходила в любой следовательский кабинет, садилась и начинала излагать претензии. Дело пухло, бумаги заполняли уже два объемных скоросшивателя, они почти беспрерывно находились в движении: из отдела — в управление, прокуратуру, еще неизвестно куда таскали его Монин с Бормотовым — и обратно, с обязательными указаниями сделать еще то-то и то-то… Бремя окончательного решения не хотел брать на себя никто, все сваливали вниз, на самую крайнюю ступеньку, следователя райотдела… Следователь же мог в этой ситуации сделать только одно: вынести очередное постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Сразу же шла следующая жалоба, постановление отменялось, начиналась новая возня… Этих постановлений по материалу накопилось уже штук пятнадцать — по сути, дознание шло почти непрерывно. В отделении только Носов не занимался еще клюевскими кляузами — проносил Господь, миновала, слава ему, чаша сия… Хоть и знал тоже доцентшу как облупленную, и она знала его.

5

— Да-да, заходите! С Новым годом вас! Что же вы не отдыхаете? Народ весь спит еще после новогодней ночи. Кроме нас, конечно, окаянных дежурных.

— О какой ночи вы говорите! — быстро заговорила доцентша. — У меня каждая ночь, знаете… Испытывать такие мучения из-за того, что люди за стеной позволяют себе незаконные вещи… Спасибо за поздравление. Я вас тоже поздравляю. А Анвар Фаридович где?

— Дома, отдыхает, где же ему быть? У нас только дежурные работают по праздникам — если, конечно, нет чрезвычайных обстоятельств. Сегодня я дежурю от следствия.