Твой день и час

И через некоторое время выдала:

— А вы уверены, что его надо заключать под стражу?

Носов сначала даже не нашелся, что ответить:

— Так эть… так эть это… — забормотал он. — Вы что? Он трижды судим! Ударил ножом! Все доказано. Чистая сто восьмая, а это — тяжкое преступление!

— Не надо меня учить. Пока нет заключения экспертизы, я не могу принять решения на арест.

У Михаила кровь ударила в мозг, в глаза, в щеки.

— По вашей логике, нельзя арестовывать и убийц, пока нет экспертизы трупа! Но в данном случае экспертизу можно провести лишь тогда, когда потерпевшая выйдет из больницы. А этот… он же ее ножом ударил, понимаете, он общественно опасен, его надо изолировать!

— Прекратите свою демагогию! — отчеканила прокурорша. — И пригласите этого… гражданина.

Носов крикнул в дверь Волощаку:

— Заходи!

— Ну, гражданин… и что же вы со своей подружкой не поделили? Поссорились, что ли?

— Аха… пошумели маненько… — глазки Волощака метались по сторонам: он пытался уловить ситуацию и выбрать линию поведения. — Пошумели… маненько… аха…

— И часто вы с ней так шумите? Соседей беспокоите? Почему нормально жить не можете?

— Не-ет… зачем! Этот раз вот только… шутя-любя…

— Ну, а ножом-то зачем махаться?

— Ножом? Это, как сказать… — Волощак начал, видно, что-то усекать. — Да какой это нож… я и не думал вовсе, что нож… стукнул, что в руке было…

— Вот видите, — это уже следователю, — он говорит, что не имел умысла. И вы не доказали конкретно, что имел.

— Что еще нужно доказывать, если один человек посреди разговора бьет другого ножом?

— Вы, мне кажется, задаете детские вопросы. Сколько работаете на следствии?

— Почти три года.

— Пора уже кое-что усвоить, квалификация у вас довольно низкая. Вот, я пишу на постановлении: «Считаю, что доказательств вины подозреваемого собрано следователем недостаточно, чтобы решить вопрос об аресте. Нет данных о тяжести телесных повреждений, не проведена очная ставка. Надо восполнить неполноту расследования, уточнить квалификацию». Вы все поняли, товарищ Носов?

Он молча взял со стола постановление и дело, вышел из кабинета. В приемной стоял некоторое время, как истукан.

— Что, не заштамповала? — спросила его пожилая секретарша Ерофеевна, сопровождавшая Ваню по всем местам работы уже двадцать лет.

Носов помотал головой.

— Наверно, вы ее с праздником не поздравили?

— Возможно… на арестах… как-то не думаешь о праздниках…

— А она знаете какая злопамятная! Да она и не арестовывает по праздникам или когда у нее день рождения. Считает, что делает тем подарок себе и обществу.

— Гы-гы-ы!.. — разевал Волощак свой большой гнилозубый рот. — Ты начальничек… ключик-чайничек… хы-гы-ы!..

Надо же, какая вышла пакость! Да Таскаев даже разговаривать не стал бы с этим хмырем, только узнал бы про нож — все, ступай, ты арестован и будешь сидеть! Ярость, испытанное унижение вновь затопили мозг, и Носову захотелось рвануться назад и бить, бить в кровь сытую размалеванную морду…

— Что с тобой? — спросил начальник отделения, когда Носов вернулся в отдел. — Случилось что-то?

Странное дело, после недавней размолвки он не изменил своего отношения к Носову, — по крайней мере внешне, — и был ровен, довольно даже доброжелателен. Дело Мошонкиной лежало теперь в суде, ждало своего часа, и бормотовская судьба зависела от результатов его рассмотрения.

Михаил бросил на его стол папку. Петр Сергеич полистал, нашел постановление на арест, склонился над ним.

— Да… — промычал он. — Ахинея какая… Вот раздолбайка хренова! Какая очная ставка, если у них нет противоречий в показаниях? Крупного волчину отпускаем… Что ж, гони его на подписку, никуда не денешься.

— Он же не прописан нигде.

— Ну, неважно… по месту прежнего жительства. А потом мы это дело прекратим.

— Как — прекратим? Ничего себе…

— Я сказал — прекратим! — крикнул майор. — А что ты еще можешь предложить?

— Дождаться Таскаева и с ним лично решить вопрос об аресте.

— Наивный ты… Для Таскаева вопрос авторитета его сотрудников — тоже не последний. Он не станет отменять решения этой лярвы, даже если будет с нею категорически не согласен. Потом, затей мы эту заваруху — думаешь, она забудет, простит? Замучает придирками или еще того лучше — проверку организует. Что, грехов за нами мало? Хоть за тобой самим, к примеру? Нам с ней еще жить да жить. Так что отпускай этого подонка и настраивайся на прекращение. Пускай гуляет, все равно рано или поздно у нас окажется. Вот примочит сожительницу — к тому, кажется, дело идет… Но нашей вины, что он на свободе, нет. У тебя еще двести первая сегодня? Там ведь срок-то кончается, гляди у меня…

6

Давлетшинское дело — о нападении в такси на пьяного пассажира — памятно было Михаилу одним эпизодом: как-то его пригласил посидеть вечерком у него в кабинете старший лейтенант Вася Габов из вневедомственной охраны. «А что за повод?» — поинтересовался следователь. «Да так, просто хочется угостить хорошего человека». Вася встретил его бутылкой «Плиски», шпротами, икрой, апельсинами, банкой лосося. «Откуда такое богатство?» — «Ну… с торговлей дружим, с торговлей…» За хорошим разговором выпили первую бутылку. Когда приступили ко второй, опьянели и накурились изрядно, Габов вдруг сказал, показывая на стол: «А ведь это тебе от Костьки Мусихина привет!» — «От… от какого еще Костьки? Чего ты плетешь?» — не разобрался сначала Носов. «А таксист, шоферик. С Давлетшиным-то… помнишь? Он ведь друг мне давний». — «А-а, вон как! Н-ну и что теперь? Говори-говори, я слушаю». Вася поглядел на следователя, помолчал; засуетился пуще прежнего: «Ладно, ладно! Посидели, выпили… давай-ка еще нальем. Я ему, Костьке-то, говорю: „Чего ты прыгаешь, дурачок? Ты же не выходил, не трогал его, за рулем сидел, — верно, Миш?“ — „Идет следствие, обстоятельства выясняются. Какой будет исход дела, я не знаю и сам.“ — „Ну скажи хоть, какие Костьке показания давать, какую держать линию?“ — „А ты не знаешь? Правду… и только правду. Ничего, кроме правды.“ — „Брось, слушай! — поморщился Васька. — Я же серьезно.“ — „Я тоже. И еще: ты насчет Мусихина только хлопочешь? А с Давлетшиным как?“ — „Наплевать. Он мне никто, понял? И пускай сидит. Выпьем, выпьем еще, Миша…“» По идее, следовало сейчас же и уйти, но выпить хотелось еще, — Носов остался, пил, ночью его привезла домой какая-то дежурная от охраны машина. Утром обнаружил в портфеле еще бутылку «Плиски». Мучаясь с тяжкого похмелья, забрел к Бормотову:

— Петр Сергеич, вы дело Давлетшина помните?

— Давлетшина? А… э… таксисты? Ну, дальше.

— Уведомляю вас, что пил вчера коньяк за счет шофера этой машины Мусихина.

Какое-то время майор внимательно разглядывал собственный стол; очень пристально, словно отыскивая на нем едва видимую штуковинку; быстро мигал.

— Ишь ты… коньяком еще его поят. Порядочным, видно, считают.

— А разве нет?

— Конечно, нет. Ну, говори… Дома у него был? Или в ресторане встречались?

— Нет, тут другое… один товарищ из нашего же отдела пригласил выпить, а потом говорит: так и так, не мой это коньяк, дорогой…

— Пиши немедленно объяснение. Все там укажи.

— Это уж увольте. Я кляуз не пишу, и из таких обстоятельств стараюсь выбираться самостоятельно. Решил просто вас проинформировать. Станете давить, брать за горло — отопрусь от всего.

— Вон чего… в детстве за ябедничество сильно били, что ли?

— Били не так чтобы сильно и часто, но… научили презирать это дело.

— Значит, ты для органов человек не свой.

— Может быть…

Про бутылку в портфеле Михаил ничего не сказал, они ее распили с Фаткуллиным.

А вскоре Бормотов вызвал Носова:

— Ну, слушай — задал же ты мне нынче беготни! Я уж где только с утра не побывал: и в тюрьме, и в политотделе, и в инспекции по личному составу…

— По какому такому поводу? Что случилось?

— То и случилось… Хорошо, что ты мне тогда рассказал, как и что с коньяком вышло… Значит, так: тюремные оперативники, компания лучшего твоего дружка Пашки Киреева, получили информацию из камеры, где сидит Давлетшин, следующего рода: мол, быть здесь ему осталось недолго, на воле работают, дружка его и подельника уже отмазали. Вот такую чушь он там несет. Дескать, стоило это всего пять бутылок коньяка. Вы что, неужели целых пять бутылок тогда выжрали?

— Ну, где пять… Что мы, проглоты, что ли? Две, не больше…

— С собой не брал?

— Не…

— Значит, остальное взял посредник за комиссию. В общем, работай, я тебя там в обиду не дал. Но имей в виду: если дело начало вонять, оно воняет обычно до конца. Осторожным будь с ним! Ступай, взяточник…

7

— А ты, оказывается, болтун, Ильдус! — говорил он обвиняемому, покуда ждали Гохберга.

— Это почему же?

— Зачем в камере трепался, что меня коньяком запоили, чтобы я тебя на свободу отпустил?

Давлетшин напряженно блеснул глазами.

— Понял вас, больше не буду трепаться… — И вдруг усмехнулся: — А что, разве не поили?

— Ну, ты же ведь здесь, не на свободе.

— Значит, мало поили…

Целых полчаса они сидели так друг против друга, препирались, пока не появился наконец седой, внушительный Гохберг. Без него обвиняемый не соглашался прочесть ни единой страницы. По лицу его было видно, что он решил биться до конца.

— Соскучились, заждались меня? — Исаак Абрамович был оживлен, подвижен, несмотря на возраст. Потирая руки, он сел к столу, открыл дело. Носов отошел к окну. В темнеющем воздухе виднелся тюремный сад, посаженный, по преданию, содержавшимися здесь по дороге в Сибирь декабристами; детишки бегали между деревьями, что-то кричали друг другу. Взрослые выгуливали собак. Картина Брейгеля.

Он маялся — бродил по опустевшим кабинетам, сидел, глядел в окна — добрых часа два. Стрелка бежала к девяти. «Какого хрена Гохберг тянет резину? — злился следователь. — Такое простое дело, а он сидит, копается…» Подошел, глянул через плечо, чем тот занимается — и оторопел: адвокат старательно переписывал на какие-то маленькие листочки протокол допроса Мусихина. «Вы что, все дело так собираетесь копировать?» — «Не мешайте мне исполнять свои обязанности! — отмахнулся Исаак Абрамович. — Я же не мешал вам исполнять свои». — «Так ночь наступает, сколько можно здесь торчать?»

Гохберг оторвался от бумаг, засмеялся, потряс рукой:

— А ведь верно, поздно уже! Что ж, давайте отложим эту процедуру до понедельника, я согласен. А вы как? — обратился он к Давлетшину.

— Нет, так тоже не получается, — сказал Михаил. — Завтра по делу истекает срок следствия и содержания под стражей.

— Ну и подумаешь, что за беда! — адвокат захлопнул папку. — Мы оформим протокол двести первой сегодняшним числом, только и всего. Вы в понедельник сдадите его в прокуратуру — все, уверяю вас, будет нормально! Что ж — завтра праздник, а мы тут будем сидеть… Одевайтесь, одевайтесь! Где выводной? Возвращайтесь, Ильдус, к себе, и до встречи!

8

Еще на улице Носов услыхал несущийся из своей квартиры ор, бряканье гитары:

— Люблю я Машку — ах она каналья!

Люблю ее — и боле никого!

Только вошел — все бросились из-за стола в прихожую, устроили свалку. Михаил сразу поддался настроению, тоже начал обнимать и целовать лезущих. «Дайте, дайте мне! Я его задушу-у!.». — кричала Галочка Деревянко. С трудом он разделся, и его потащили в комнату. Феликса не было («Вот-вот должен появиться!»), во главе стола водрузился Родька, «Моральное право», он пришел с филологиней Лидусей, они уже три года пребывали в неких сложных отношениях, и женитьбой там, кажется, не пахло. Из троих только Витек был женат — его Вета, ужасная зануда, работала вместе с ним в школе учительницей биологии. Она зыркала из-за стола по сторонам, напряженно улыбаясь. Зато сам Витек, вырвавшись на простор, веселился вовсю. Он немедленно сел рядом с Михаилом, налил ему водки в фужер, стукнулся своей рюмкой:

— За женщин мы пили и еще выпьем. За хозяина!

— Всем, всем наливай!..

Лилька сияла и лучилась: все вместе, все веселые, нет проблем, все хорошо. Радостно суетилась: то на кухню, то менять пластинку.

— Ну что там, как? — допытывался Витек. — Любимый город, я так понимаю, может спать спокойно?

— Хочу, чтобы он рассказал что-нибудь! — сказала Галочка. — Я обож-жаю всяческие детективы!

— Ой, я сейчас расскажу! — воскликнула Лилька. — Этой осенью, в начале сентября — приезжает с дежурства, привозит корзину с грибами. Давай, мол, вари грибовницу. Я стала чистить, гляжу — грибы в чем-то черном таком, липком. «Где это ты их собирал, интересно?» — «Это кровь, — говорит, — да она отмоется, ничего страшного». Ой, как я испугалась! А он: «Глупость какая-то вышла, охотник в лесу грибника за дичь принял и давай по нему палить…» Представляете?

— Ну и что, что, что?! — заорала компания почти в голос.

— Нашли тоже о чем говорить — о моей работе… — нехотя отозвался Михаил. — Обычный случай — что в нем такого интересного?

Галочка встала и протянула к Носову руки:

— Танцы-танцы-танцы…

— С праздником тебя, Галка! — он коснулся губами ее волос. — Чего тебе пожелать, скажи?

— А, Господи! Чего хочешь. Чего не жалко. Как-то безразлично все в последнее время, и компания эта… Все скоро распадется, и никто никому не будет нужен. И я тоже раздумываю: не пойти ли по рукам?

— Ну перестань, что ты болтаешь…

«Все, сорвалась девка, — подумал он. — А долго терпела…»

Задребезжал звонок: появился Феликс с высокой белокурой девицей; был с ними еще полноватый, высокомерно держащийся парень, совершенно незнакомый ни Лильке, ни Михаилу. Он даже не поздоровался, не поздравил хозяйку. Разделся, спросил: «Ну, куда мы пойдем?» — и Феликс увел его в смежную с большой комнату. Родька и Витек уволоклись следом. Носов сунулся туда — но Феликс оттеснил его обратно, сказав: «Ну мы очень просим — дай нам поговорить, пожалуйста». Вино они принесли с собой, открывали там бутылки. Витек тащил фужеры, закуску со стола. «Кто это?» — спросил Михаил у Лидуси. «Это поэт Ваганов». — «Ваганов, Ваганов…» — «Как, разве ты не знаешь его? У него в прошлом году вышла первая книжка, „Запах листа“. Вот она! — филологиня вытащила из сумки тонкую, страниц в тридцать, книжонку. — Это восходящая величина. Большая удача, что Феликсу удалось заполучить его сюда». — «Ну прекрасно, что он пришел, только что же они так-то… За стол пускай садятся». — «Нет, он сразу поставил Феликсу условие: ради Бога, оградите меня от всяких ненужных знакомств, пошлости, глупых расспросов… Я хочу пить и общаться лишь в узком кругу». — «Ясно. Хозяева для него, значит, народ нежелательный. Но с вами-то хоть, ради праздника…» Носов поглядел на Лильку — она стояла бледная, губы ее дрожали. «Я сейчас спрошу», — Лидуся ушла к парням. Вернувшись, отрицательно мотнула головой. У Носова закололо в висках, он наклонился к жене: «Может, это… к едрене-фене? Прямой наводкой, по балде сковородкой? Как ты смотришь? Я мигом». Она схватила его за руку: «Нет, что ты! Пускай мальчики делают, как им удобнее. Мы и одни посидим». И они пошли к столу, за которым сидела Вета и ела салат. Время от времени она поднимала вверх глаза, вытягивала трубочкой вымазанные сметаной губы и мычала: «Вку-усно!.».

Скучно толклись пустые разговоры; включили снова радиолу. Вышел Феликс, что-то буркнул и убавил звук. Носову не танцевалось ни с Лилькой, ни с Ветой, ни с Лидусей — все-таки идеальной партнершей для него была всегда Галочка Деревянко. А она сидела квелая, и вид у нее был усталый, подавленный. Лидуся иногда проникала в другую комнату, а через некоторое время возвращалась обратно, занимала свое место за столом. Важно глядела: как же, ее удостоили чести посещать избранный круг! Она там почти свой человек. На одно из носовских предложений Галочка отозвалась — но танцевала плохо, неохотно. «Что с тобой?» — «Так, ничего…» — Галочка вырвалась, ушла на кухню. Михаил двинулся за ней, повернул к себе. Она запрокинулась, зажмурила мокрые глаза. Сердце его затрепыхалось сладко и тревожно. Но она опомнилась, толкнула его: «Ты что, с ума сошел? Гляди, скажу Лильке». — «Ну, ты чего нахохлилась, правда? Обидели, что ли?» — «Да… обидели девушку…» — «Кто?» — «А что, ты посадишь? Посади, посади, милый. Пускай поест тюремного хлебушка. Век буду благодарна».