Джихан-2

Амазонка пошарила позади себя, извлекла гитару из мешка, протянула ее девушке.

Ганя поломалась для приличия, потом провела по струнам, проверяя настройку, подкрутила колки.

— Давай нашу, — сказала она Клавдии.

Девушки запели. Никогда раньше я не слышал такого. Чувственные, глубокие голоса амазонок и звон струн гитары оттеснили на задний план, но не заглушили полностью звуки осенней ночи. Шум ветра и шорох деревьев под порывами ветра наполнил песню особым, тревожным колоритом. Всех слов я не запомнил, лишь только это:

Я лежала на ковре из васильков,

вспоминая свою первую любовь.

Лица девушек сделались торжественно-грустными, глаза казалось, светились особым неуловимым светом. Я, открыв от удивления рот, смотрел на рыжеволосую Ганю. Мне даже и представиться не могло, что простая мелодия, извлеченная простым перебором проволочек из фанерного ящичка и два женских голоса могут так просто перебросить в совершенно особый мир, живущий по совсем другим законам.

Тетя Вера с тревогой посмотрела на меня, потом на девушку, вздохнула и ничего не сказала. Ганя поймала мой взгляд, сначала смутилась, а потом улыбнулась особенной, торжествующей улыбкой.

— Клава, — предложила она, — а давай ту самую.

— Ганя, ну тебя.

— Нет, давай, — продолжала настаивать Ганя.

Голоса поющих изменились под стать песне. Они стали резкими, высокими, разудалыми. Невозможными, не укладывающимися в голове стали слова, особенно припев: "Милый мой, твоя улыбка, манит, ранит, обжигает. И туманит, и дурманит, в дрожь меня бросает!".

В дрожь бросило и меня, в голове поплыли картинки, которых я не мог видеть в своей жизни: улицы, наполненные самодвижущимися экипажами и запруженные народом, движущиеся цветные тени в стеклянных окошечках больших ящиков, которые встречались в большинстве помещений. В довершение, чужой голос у меня в голове произнес дурацкое слово «пошлягер».

— Что? — переспросила тетя Вера.

— Пошлягер, — ответил я. — Пошлый шлягер.

— А? — рот у начальницы отряда долгое время не мог закрыться. Наконец, когда удивление прошло, она поинтересовалась. — Это что значит?

— Не знаю, — ответил я. — Само в голову пришло.

— Ума лишился, парень… — качая головой сказала тетя Вера. — Все вы, кобылы со своими песнями.

— Сейчас мы его поправим, — задорно произнесла Клавдия. — Давай про цыганскую звезду, — почти приказала она Гане.

Рыжеволосая амазонка стала играть совсем другую мелодию.

Девушки запели:

Мохнатый шмель — на душистый хмель, цапля серая — в камыши. А цыганская дочь — за любимым в ночь. По родству бродяжьей души.

Амазонки оживились, заулыбались. Многие стали подпевать. Высоко над поляной взлетело:

Так вперед, за цыганской звездой кочевой,

на закат, где дрожат паруса…

— Тихо, тихо, — стала урезонивать разгулявшихся воительниц тетя Вера. — Не дай Бог услышит кто…

Я, не отрываясь, глядел в устремленные вдаль глаза рыжеволосой девушки. Как казалось мне, она глядела на меня. В ее глазах была мечтательная нежность. Будь я немного опытней, то понял бы, кому она адресована, по чьему следу в темном лесу мчалось воображение амазонки.

Глаза девушки наткнулись на мои, Ганя смутилась, заморгала, прекратила играть.

Воительницы недовольно зашумели, а тетя Вера, бросив свой взгляд на меня стала совсем мрачной.

— Ганя, спой еще, — раздались голоса.

Девушка вздохнула и ударила по струнам.

Они с Клавдией продолжили петь. В моей голове и так была каша. Когда ко всему, что случилось со мной сегодня добавилось явное, обращенное ко мне внимание девушки, мозги совсем отказали. Я не помнил, что пела девушка для меня. Лишь отдельные слова: "Все пройдет, и печаль и радость, все пройдет, так устроен свет" и "милая моя, солнышко лесное". Сознание, вытесняя все прочее, наполнял чудесный тембр ее голоса и сияние глаз. Сердце взлетало и падало, сладко сжималось от понимания того, что для меня, только для меня поет о любви девушка, лучше которой я не видел никогда раньше и не увижу".

Написав эти строки, Джек подумал, что мальчик Данилка, которым он когда-то возможно был, чертовски прав. Вспоминая лицо девушки, лицо Ники Громовой, он понял с каких давнопрошедших времен связаны они неразрывной связью взаимного влечения. Он вздохнул, и продолжил.

"…Пустынный, каменистый пейзаж, редкие пятна зелени, цепочка гор вдали. Я, как и мои товарищи, одет в зеленую форму.

На плече висел автомат с еще теплым от стрельбы стволом, на ногах были надеты кроссовки.

На обочине дороги рычал на малых оборотах странный гусеничный экипаж, который показался мне чуть ли не родным. Мне было непонятно теплое чувство к железному монстру, пока память не подсказала, из каких передряг вытаскивала отделение разведроты эта неказистая с виду, вооруженная скорострельной пушкой и пулеметом боевая десантная машина.

Двое, память напомнила, что их называют Федот и Маркиз, приволокли сильно избитого местного в длинной рубахе и съехавшей набок чалме. Он был загорелым, черноусым, обритым наголо немолодым человеком, непрерывно, как заклинание повторявшим "Не нада, не нада" и пытавшимся при этом вырваться из рук солдат, которые периодически поддавали ему ногами по ребрам за его дрыганье. От южанина несет резкой хлорпикриновой вонью, которая, впрочем, не мог перебить запаха дерьма.

— Выкурили, духа! — сказал молодой парень рядом со мной. — Там еще двое были. Не вылезли, задохнулись.

— А с этим что? — спросил я. — В расход?

— А хули с ним делать? — ответил он. — Правды все равно не скажет, а везти этого засранца в часть — на хуй надо. Тут Васька- сержант придумал кой чего…

«Духа» связали, поставили на ноги, надели веревку на шею. Башня БМД повернулась набок, ствол пушки опустился. Веревку привязали, так, чтобы душман стоял приподнявшись на цыпочках.

По знаку сержанта оператор-наводчик начал поднимать пушку. По мере того, как затягивается петля на шее, лицо «духа» начинало наливаться кровью. Он извиваясь, пыталя достать до земли ногами.

Периодически ствол опускался, чтобы дать духу вдохнуть воздуха. И я слышал, как несчастный хрипел: "Тойота дам, золот дам, жена дам, жопа дам". Неумолимый сержант, такой же как и я молодой парень, жестом показывал наводчику в башне — «Майна», наслаждаясь мучениями врага.

— Данилка, просыпайся, пора — тетя Вера толкнула меня в бок.

— А, что?! "Духи"? — я вскочил, шаря руками по сторонам в поисках автомата, но нашел лишь теплое, упругое бедро начальницы амазонок.

— Данила, ты что, одурел? — зашипела тетя Вера, ударив меня по руке.

Женщины засмеялись. Они уже были готовы, затянуты в свою черную форму, словно и не ложились спать вовсе.

— Просыпайся, горе мое, — сказала Вера Ивановна, протягивая мне кружку. — Лунатик.

— А что случилось? — осторожно поинтересовался я, пытаясь вспомнить, чего еще я натворил.

— Лунатик, точно, — непонятно чему радуясь сказала Клавдия. — Ганя пела песню про "черный тюльпан" и Лена спросила, что это такое. Так ты сказал, что это самолет, который гробы возил. И откуда ты все это знаешь…

— А сказал это таким басом, будто не мальчик вовсе, а мужик лет тридцати, — добавила тетя Вера.

— Чего не лянешь спросонья, — ответил я.

— Ладно, — сказала тетя Вера. — Мы выступаем через десять минут. А ты марш в обоз… И чтобы духу твоего тут не было.

Ганю мне удалось увидеть лишь под вечер, когда князь со своим штабом проскакал мимо телеги дяди Федора, согнав на обочину его и сотни других возниц. Рыжая амазонка ехала рядом с Иваном Васильевичем, по левую от него сторону. Она пронеслась совсем рядом со мной на белом жеребце, и мне показалось, что она улыбнулась мне. Я, забыв об осторожности, поднялся на телеге, чтобы как можно дольше видеть ее точеную, затянутую в черную кожу парадной формы фигурку. Как на грех в арьергарде свиты затесался молодой боярин Дуболомов. Роман потянулся было за плетью, но понял, что не успеет и лишь буркнул нечто неразборчивое.

— Не суйсь, если кнута попробовать не хочешь, — хмуро сказал дядя Федор, дергая меня за рукав.

— Отстань, старый, — грубо ответил я ему, пытаясь разглядеть в кавалькаде всадников девушку.

— А хрен с тобой, паря. Ктой из стражников протянет поперек спины, сразу ума прибавится.

Я опустился, тем более, что Гани уже не было видно. Я сидел, уставясь в точку, улыбаясь неизвестно чему, мурлыкая под нос: "Моей надежды яркий свет, я шел к вам столько долгих лет. Но вы вдвоем, вы не со мной".

— Эх, Данилка, — вздохнул возница. — Все ребята, как ребята, один ты чокнутый. Не для тебя она, дочка князева.

— Чего ты болтаешь, дядя Федор, — возразил я. — Никакая она не княжеская дочь, раз в лесу с амазонками ночует.

— Энто они ее к воинскому делу сызмальства приучили…

— Но ее не Рогнеда звать, а Ганя.

— Что Ганя, что Рогнеда, — возница усмехнулся. — Тебя Данькой ведь зовут и Данилой. А вырастешь, Бог даст, кликать будут Даниилом Андреичем. Я точно знаю, нашего ирода она дочь. Подрастет чуток, и отдадут ее за князя Суздальского, Григория.

— На кой ей эта дубина, — вырвалось у меня.

— Не твово ума дело, — рассудительно сказал дядя Федор. — Как ейный папаша решил, так и будет. А через то, польза великая.

— Какая, к ебене — фене польза, — в сердцах сказал я.

— А вот тебя паря спросить забыли, — назидательно сказал дядя Федор. — Вот поженят наш князь и суздальский детей, конец войне придет проклятой.

— А по мне хрен с этой войной, лишь бы… — тут я понял, что говорю глупость и раскрываюсь перед ехидным мужичком, который с удовольствием раззвонит всем. — Да хуй с ней, пусть хоть козлу ее отдадут."

Эндфилд закончил писать. Тело требовало еды и разминки.

Конец 5 главы.

черновик

Глава 6

ДНИ ЖИВЫХ МЕРТВЕЦОВ

Джек, с большим неудовольствием, воспринял необходимость убить пару суток в никчемных занятиях. Явь забытой богом планеты, в сравнении с миром, который открывался ему в навеянных прибором грезах, казалась ужасным кошмаром. Только вот проснуться было нельзя. Впрочем, классические размышления о бабочке и мудреце недолго мучили Эндфилда. Джек был рационалом и практиком, а оттого не строил иллюзий о том, что первично.

Вечером, он загрузился на свой импровизированный глайдер и устроил гонку на предельной скорости, сваливаясь в глубины каньонов и поднимаясь к самым вершинам горных пиков. Светило свалилось к самому горизонту, не давая ни тепла, ни света. Из разреженной атмосферы, конденсировались газы, намерзая коркой на шлеме и сочленениях защитного костюма. Обогрев стекла был отключен. Видимость приближалась к нулю. Близость каменных стен и безумная скорость грозили неминуемой гибелью. Но именно это нужно было Капитану, чтобы оторваться от видений, всеми мыслями, чувствами и сенсорным восприятием снова вернуться в печальную реальность.

Но в назначенный час, он снова оказался в Старом Владимире, преодолев тысячи парсек и сотни веков. Закончив путешествие, он, как это у него повелось, стал записывать подсмотренное в далеком прошлом.

"… Меня тошнило, мучительно выворачивая наизнанку внутренности.

"Кто мог сделать такое?", — крутилось у меня в голове. Мирон, тихий и невредный мужик, лежал на куче мусора во дворе со спущенными штанами и задранной рубашкой. Из зада торчала арматурина, толстая, ребристая и ржавая. Руки и ноги возницы были переломаны во многих местах, пальцы расплющены. На теле чередовались длинные порезы и глубокие колотые раны. Было видно, что раны почти не кровоточили. Залитое слезами лицо было мертвенно-бледным. В рот натолкано грязное тряпье. Широко открытые глаза с побелевшими радужными оболочками смотрели с выражением запредельной, невыразимой муки.

— Посрать, наверное, пошел, — заметил один из ратников. — Тут они его и подхватили.

— Вампиры, — подтвердил другой. — Их работа. Я такого в Покрове насмотрелси. Мучают, и в глаза смотрят, жисть забирают. Доведуть до обмороку и давай ножом резать. А как от боли очнется, снова жисть из него тянуть.

— Вот страсть…

— Чего встали, — прикрикнул лейтенант Кротов. — Тело накройте холстиной. Да кол в сердце вбейте.

— Не встанет он, сказки это, — слабым и растерянным голосом сказал отец.

— Встанет- не встанет, — ворчливо заметил лейтенант. — Когда встанет — поздно будет. Ты, Андрей Сергеич, не встревай. Лучше мальцу своему помоги. Не надо ребенку на такое смотреть.

— Да, конечно, — с готовностью согласился он.

Папа поднял меня и повел к лагерю. Сзади раздался удар. С тихим хрустом деревяшка вошла в остывшую плоть.

Тем временем другие поисковые группы нашли остальных. Сегодня в князевом войске и обозе недосчитались пять человек.

Телеги с грохотом покатили по мостовой. Людей не надо было уговаривать быстрей убраться с места ночевки. Дядя Федор, погоняя Маруську, бурчал под нос: — "Давай милая, уноси нас отседа. Теперь начнется… Нащупали нас мертвяки окаянные. Таперича живыми не выпустять, гады подземные".

Какое-то время я мало что соображал после увиденного. Мне случалось видеть убитых и присутствовать при публичных казнях. Но то, что сделали с мужиком немертвые, не укладывалось в голове. Они просто выжали его как тряпку, деловито, спокойно выдавив из тела жизнь.

Я просто смотрел по сторонам, ни на чем не задерживаясь взглядом. Ночь в Мертвом Городе лишила меня всякой возможности удивляться. Я словно постарел лет на сто и чувствовал себя дряхлым дедом, который никак не дождется теплых дней. Я сказал об этом отцу, он помрачнел и ответил:

— Терпи, Данилка, не один ты страдаешь. Ты, я, дядя Федор, его Маруська, стражники, амазонки, князь — все… Излучение.

Я кивнул и отвернулся. Где-то в глубине шевельнулась легкая досада и тут же пропала. Мозг не нашел за что зацепится в настоящем и мысли плавно вернулись на несколько дней назад.

Излучение… Я много раз слышал это дурацкое слово. Пытаясь представить его, я воображал его как густой, серый туман, который ползет в пространстве. И стоит попасть в его поле, как непременно умрешь, потому, что под излучением жить нельзя.

На деле все оказалось гораздо обыденней, проще и страшнее. Мы не умерли. Стазисное поле увеличивалось постепенно, отбивая желание мыслить и чувствовать, смотреть, двигаться.

За Купавной пошел мертвый лес. Было видно, что огромные, толстые деревья долго сопротивлялись тому, что их убивало. Ели и сосны нагибало, уродливо раздувало и закручивало перед тем, как превратить в гниющие деревяшки. Потом лес кончился и начались поля, сплошь заросшие борщевником и болиголовом.

Перед Балашихой всякая растительность пропала и начались рыжие, глинистые поля, полные сплошной, непролазной грязи. Колонну придавил густой туман.

С неба моросил бесконечный мелкий дождик. Возницы с трудом угадывали дорогу, где остатки щебенки не давали завязнуть телегам. Влажность и холод заставляли мечтать о крохотном костерке, чтобы согреться самому и высушить влажную одежду. Но в этом Богом проклятом краю не горели даже взятые с собой дрова.

Город внезапно появился из серого непроглядного ничто. Сначала дорога стала неровной. Возникли откосы, бугры и впадины. Скоро из грязи проступили куски кирпича, стекло, камни с торчащими ржавыми прутьями, железные балки, мятые листы металла, изъеденные коррозией в мелкую сеточку.

Дядя Федор негромко костерил князя, переживая за лошадь. Завалов стало меньше, они словно по волшебству подобрались к обочинам, образуя кучи много выше человеческого роста. Вдруг в пыльном, грязном хламе отчетливо проявился кусок стены с окнами. Конструкций становилось все больше. Они делались все выше, образуя стены и коробки строений. На них появились крыши, двери и рамы. Развалины постепенно превращались в дома. Город, будто подводная лодка, всплывал посреди топкого глинистого моря.