Возвращение в Итаку

Меня постоянно поражала некая внутренняя сила Волкова, сила его духа, особая жизнестойкость. Он сам выбрал дорогу, и, должен признаться, меня Волков повел за собой.

Я иногда даже чуточку завидовал ему. И сейчас, вот здесь, за столом, он – прежний Волков, как держится, собака, мне бы так не суметь, полез бы в драку или расплакался, а он ничего, сидит… Будто и не было катастрофы, не было необитаемого острова и долгих месяцев заключения… Побелел только весь, но опять-таки выиграл – женщины любят рано поседевших мужчин, опять Волков на коне, а ты был и останешься Решевским…

«Постой, – сказал я себе, – а ведь ты сам виноват, что все сложилось именно так… Помнишь спор в кубрике после танцев? Ведь ты приметил ее, эту девушку, и отступил перед Волковым… Почему отступил и всех троих сделал несчастными? Тебе казалось, что Волков не любит Галку, она не любит его. Пусть так, но они были вместе. Ты же любил эту женщину всю жизнь и оставался в тени, а потом нашел ее или она тебя – это неважно – и потерял друга. Ты бы на месте Волкова мог простить такое?..»

– Дай-ка спички, Стас, – сказал Волков.

Я протянул ему спички и вытащил из пачки сигарету.

– Много курите, мальчики, – сказала Галка.

Это ее «мальчики», произнесенное материнским тоном и равно обращенное к нам обоим, покоробило меня, нечто похожее на ревность шевельнулось в душе.

Мне всегда казалось, что я искренне любил ее. И только сейчас пришло в голову: не из чувства ли зависти возникла эта страсть, сжигавшая меня долгие годы. А если б женой Волкова была другая?..

До того вечера мы изредка виделись с нею. Приходя из рейса, я часто звонил Галке в школу, иногда забегал к ней на чашку чаю, два или три раза были мы в кино.

Она позвонила мне сама:

– Ты свободен сегодня, Стас?

– Конечно.

– Приезжай ко мне.

Я только вернулся из порта, быстро побрился, переоделся в гражданский костюм и отправился на Северную улицу.

Когда Галка открыла мне дверь, я отступил назад. Она всегда казалась мне красивой, но теперь, в новом платье, с высокой прической, лучащимися глазами, Галка была до безумия хороша.

– Испугался? – сказала она. – Заходи…

Мы пили шампанское, за Волкова, за его возвращение, и весь вечер мы говорили о нем, об Олеге, весь вечер он был с нами за столом… Галка заставляла меня рассказывать про Олега «все-все», я говорил про наше детство, про жизнь в училище, а Галка все пыталась выяснить, что же хорошего мы находим в море и почему нас так тянет туда.

Как мог, я пытался отвечать на эти вопросы, иногда вопросы были нелегкими, но я пытался ответить и на них, и Галка слушала, пристально глядя на меня. Иногда только ставила пластинку – что-нибудь медленное, и мы танцевали и молчали.

Было уже поздно, когда я поднялся из-за стола.

– Я провожу тебя, Стас, – сказала Галка.

Ночь была теплой, уютной. С освещенной улицы мы свернули в сквер и оказались одни.

Звезды Ориона были чуть выше линии горизонта.

Я вел Галку под руку, но в центре сквера она вдруг высвободилась и ухватила меня за локоть.

– У меня к тебе просьба, Стас, – сказала она.

Я засмеялся:

– Давай выкладывай.

– Едем к морю!

Она крепко взяла меня под руку и потащила в сторону площади, на стоянку такси.

Меня не смутило желание Галки, мне не раз самому приходилось так вот срываться и лететь сквозь ночь в Зеленогорск или Отрадное, но на Галку такое было непохоже, ведь знал я ее не один день, и не раз мне приходилось слышать от нее издевки по поводу рыбацкого гусарства.

Тридцать километров до Отрадного мы промолчали.

Шофер подвел машину к пустынному пляжу, днем туда заезжать запрещалось, а сейчас я его упросил. Я вылез из машины и помог выбраться Галке.

– Вот и море, Галка, – сказал я. – Бери его от меня в подарок.

Мне хотелось как-то разрядить обстановку, снять некую неловкость, она возникла в дороге, и ее нужно было убрать, неловкость, и эту фразу я сказал бесшабашным, удалым тоном, и даже руки простер в сторону невидимого моря.

По каменным ступеням набережной Галка сошла на песок пляжа и, оступаясь, подошла к воде. Я шел следом.

У самой воды она постояла, потом носком ударила мелкую волну, приластившуюся к ее ногам.

– И ради этого вы жертвуете всем: здоровьем, жизнью, и даже любовь готовы отдать? – сказала Галка. – А ведь это просто много соленой воды…

Я мог бы поспорить с ней, сказать, что нельзя судить о море, глядя на него с берега, но я молчал. Снова волна подбежала к Галкиным ногам, и снова Галка хотела ударить ее и, потеряв равновесие, пошатнулась. Я стоял рядом и поддержал ее.

– Поехали, Стас, – сказала она.

…Мы были у ее подъезда. Я закурил.

Орион поднялся выше, и теперь все семь звезд его испытующе глядели на меня.

– Уже поздно, – сказал я, – пора по домам…

– Зайдешь, может? – тихо спросила Галка. – Сварю кофе…

Я мог ответить: «Нет, поздно уже, как-нибудь после». Мог так ответить; наверное, Волков на моем месте сказал бы именно это, но Галка уже повернулась ко мне спиной, шагнула в подъезд, я не произнес ни слова и вошел следом.

Когда мы поднялись наверх, Галка открыла дверь квартиры и прошла на кухню, бросив мне на ходу:

– Посиди в комнате, Стас, я сейчас.

Включив торшер, я положил на столик сигареты, открыл форточку, уселся в кресло и закурил. В голове тихо звенели нежные колокольцы, сигаретный дым лениво поднимался и, попав в струю воздуха, идущего к форточке, устремлялся вместе с ним за окно. Я следил за дымом сквозь полуопущенные ресницы, меня переполняло то особое чувство, что приходит в ожидании праздника, и состояние это делало меня счастливым, и так хотелось, чтоб оно не исчезало и оставалось навсегда.

– Вот и кофе, – сказала Галка.

В ее тоне явственно угадывался надрыв, и мне отчего-то стало не по себе.

Галка взяла из пачки сигарету, неумело раскурила ее и пристально посмотрела на меня.

Она долго молча смотрела на меня, мне стало от Галкиного взгляда зябко и тревожно. Я попытался выдержать ее взгляд молча, но не смог.

– Ты чего это, Галя?

– Ты любишь меня, Стас? – сказала она вдруг.

Я вздрогнул.

– Не говори ничего, Стас. Помолчим…

Она опять тронула меня за рукав.

– Хочешь жениться на мне? – спросила она вдруг.

– Зачем спрашивать об этом, – вяло ответил я, чувствуя, как толкнулось и застучало сердце.

– Хорошо, – сказала Галка, – но поклянись, что никогда не уйдешь в море.

Я обнял ее за плечи.

Галка отвела мои руки и заглянула в глаза.

– Что ж, может быть, так и должно быть, – сказала она, отвернулась и судорожно вздохнула.

– Иди домой, а завтра приходи. Утром.

Тут я вспомнил историю, рассказанную мне Олегом уже в мореходке.

Летом сорок шестого года его мать устроилась на работу в подсобное хозяйство неподалеку от города. Ей казалось, что там жизнь полегче, детей прокормить, будет проще. Олег целыми днями пропадал в лесу или, в степи – она тянулась от Терека на север до песчаных бурунов Калмыкии.

Однажды с ребятами они поймали большую змею. В наших местах ее называют желтопузом. Змею убили и торжественно понесли на палках в поселок. Олег немного оторвался от ребят и шел впереди. И тогда одному из поселковых мальчишек по кличке Гундосый пришла в голову мысль, иезуитская мысль.

Волков шел, ни о чем таком не подозревая, и вдруг его шею обвило холодное тело мертвой змеи: мальчишки подкрались сзади и набросили змею Олегу на шею…

Когда Волков рассказал мне об этом и я представил, что нахожусь на его месте, меня едва не вывернуло наизнанку. Он рассказывал об этом спокойно, а меня трясло от омерзения и страха.

…Через полтора месяца, когда формальности, связанные с расторжением брака, были позади, мы остались с Галкой вдвоем.

Я воспринимаю нашу новую жизнь как затянувшееся свидание, у меня иногда исчезает ощущение прочности нашего с Галкой союза, и я постоянно жду, когда грянет нечто, разрывающее его. С того самого вечера я ищу аргументы, оправдывающие меня. Чаще всего твержу себе, что мне Галка нужнее, Волков обойдется и без Галкиного плеча, и ей, нашей Галке, такой, как я, наверное больше подходит. У Галки сильная натура, а я доверху набит комплексами.

Незадолго до того как мы узнали об освобождении Волкова из колонии, я случайно открыл Галкин учебник и увидел там письмо. Было видно, что его читали и перечитывали многократно. Понимая, что поступаю недостойно, я развернул письмо и прочитал его. Почерк Олега я узнал сразу, когда раскрыл книгу… Может быть, именно это заставило решиться на такой шаг. Или интуиция какая?..

Как я понял из содержания письма, оно было первым оттуда. Олег сообщал свой адрес, коротко писал о новом житье-бытье. Послание было выдержано в бодрых, оптимистических тонах, мол, не так страшен черт, как его малюют… А затем шли такие строки:

«Я понимаю, что восемь лет – большой срок. Наказали меня, Олега Волкова, хоть и за несуществующую вину. Так почему же ты должна разделять вместе со мной это наказание? Пойми меня правильно, Галка, но я считаю своим долгом повторить слова, сказанные мною во время нашей последней встречи: ты свободна ото всех обязательств передо мной… Как бы ты ни поступила – ты всегда останешься правой. Помни об этом, и если будет надо – забудь обо мне. Так будет справедливо…»

Я прочитал это письмо и никогда не говорил и не скажу, конечно, о нем ни Галке, ни Олегу. Но теперь я понимаю ее слова в тот вечер: «А ведь ты сам этого хотел, сам хотел…» Да, я понимаю, к кому они, слова эти, были обращены, и от понимания этого мне становится ой как неуютно. Все новые и новые сомнения одолевают меня, приходит неуверенность в самом себе, но что поделаешь: я всегда был таким…

Мой отец загораживал от меня мир. С тех пор как я стал хоть что-нибудь понимать, я был «сыном профессора Решевского».

В конце концов я возненавидел себя за то, что был не сам по себе, а только сыном своего отца. И это было несправедливо по отношению к отцу. Все знали его как доброго человека, который спас от смерти, от тяжелых недугов сотни людей. Его положение обеспечило мне в трудные военные годы детство без обычных для большинства моих сверстников лишений.

Но с тех пор и на всю жизнь осталось ощущение неуверенности в себе, чувство необъяснимого страха перед неведомыми силами, могущими в любое мгновение причинить зло мне и моим близким. Я постоянно ждал неприятностей со стороны, вернее, со всех сторон, с трудом унимал волнение, когда мне сообщали, что вызывает начальство, хотя и твердо знал, что за мной нет никакой вины…

Да, я был таким. Нелегкая рыбацкая жизнь сумела сформировать мой внешний облик, но сердцевина моего существа организована была много лет назад.

Только Галка и смогла увидеть все до конца. Я понимаю, все понимаю… Самое страшное – видеть себя со стороны, понимать и не иметь сил изменить что-либо… Ей нужен был такой, как я. Она и нашла его…

«Не распускай нюни, Стас, – сказал я себе. – На мостике ты умел показать класс и рыбу ловить научился. А швартовал свой «корвет» не хуже Волкова». Но все это – от чувства отчаяния, что находило на меня, когда махал на все и лез на рожон. Со стороны же смотреть – смельчак, рубаха-парень… Я знал, что никому нет дела до моей надежно упрятанной сути, а лихих уважают, так буду лихим наперекор всем своим комплексам, вместе взятым…

Тогда, в шторм, на «Волховстрое», я первым вызвался укрепить сорвавшуюся с крепления тяжеленную машину. Вроде бы в герои захотел, хотя это было служебным долгом всей палубной команды. Полез в герои, а получилось, что Волков спас и мне и Женьке Наседкину жизнь, и именно он рисковал собой, чтоб защитить нас, а ведь лезть в герои Волков отнюдь не собирался.

Как сейчас вижу квадратный кузов машины, неотвратимо надвигающейся на нас с Женькой, беспомощных, прижатых к стальному фальшборту. В принципе и не боюсь смерти, всякое приходилось повидать, и тонул однажды вместе с судном, а вот увижу зеленый кузов – и мурашки по телу…

Я вспоминал о той мучительной дрожи, что не покидала меня еще долго после того, как обуздали наконец ополоумевшую в шторм машину на палубе, и неожиданно ощутил боль в сердце. Прикусил губу и посмотрел на Олегову изувеченную руку.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Денисов приподнял голову.

Капитан отступил назад, со страхом поглядел на моториста.

Баран лежал на боку, недоуменно уставившись на людей желтыми глазами.

«Сырое мясо, – подумал капитан, – а спичек нет…»

Он обшарил загон и нашел в дальнем углу навеса топор на длинной ручке. Прикинув топор по руке, капитан медленно подошел к лежащему на земле барану.

В это время Денисов промчался мимо, смешно выбрасывая ноги и очумело мотая головой.

– Куда ты? Эй? – крикнул капитан.

Моторист выбежал из овечьего загона, скрылся за большим серым валуном, показался из-за него с другой стороны и стал спускаться в долину.

«Увидел что-то, – подумал капитан, – и не сказал… Интересно, что же он увидел?»

…Обращенная к солнцу мездрой овечья шкура не успела еще подсохнуть, когда в проходе загона появился Денисов.

Капитан сидел на старом ящике и жевал кусочки мяса. Он нарубил их топором помельче и разложил перед собой на плоском камне.

– А, беглец, – сказал капитан. – Куда же ты умчался? Иди садись. Ешь мясо. А я тут один намаялся, пока шкуру снял. Топором не наорудуешь, да и навыка нет.