Артур Кёстлер - Размышления о виселице

Другими словами, признание в невменяемости как способ защиты — исключительное явление в процессах по любым преступлениям, кроме предумышленного убийства, в то время как в последнем случае это едва ли не правило. В ходе более чем половины этих процессов перед судом рассматривается вопрос, находится ли подсудимый в здравом уме, и в приют для умалишенных отправляют вдвое больше убийц, чем на виселицу. Очевидно, что предумышленное убийство теснее связано с безумием, чем любое другое преступление. Но это обстоятельство не играет заметной роли на фоне чудовищной диспропорции (40% versus 0,15%) в тех случаях, когда сумасшествие было использовано как защитное средство в процессах по предумышленным убийствам, и во всех прочих. Настоящая причина — то, что для всех преступлений и проступков наказание обвиняемого должен определять суд, за исключением того случая, когда закон строго и неумолимо предусматривает применение смертной казни. Взломщик или человек, виновный в изнасиловании, могут быть приговорены, учитывая обстоятельства дела, к наказаниям от условного срока до пятнадцати лет строгого тюремного заключения. Но когда речь идет о предумышленном убийстве, было ли это хладнокровное отравление, умерщвление из жалости или выживание после самоубийства вдвоем, у присяжных нет иного выбора, кроме как объявить его виновным или же «виновным, но невменяемым». Нет иного средства (кроме как ходатайство о помиловании с неопределенным результатом), чтобы учесть обстоятельства процесса, чтобы спасти человека, который, в представлении присяжных, со всей очевидностью не должен быть повешен. Отсюда громадная важность «правил М'Найтена», определяющих случай безумия. На самом деле невменяемость — единственный путь к спасению для присяжных, как и для обвиняемого: и те и другой оказываются в ловушке строгого древнего закона. Более того, эти правила имплицитно содержат определение того, что подразумевается под «уголовной ответственностью». Следовательно, они играют решающую роль в философских, научных и моральных проблемах, актуальных для человеческого правосудия. Исследование этого последнего аспекта я предприму в главе под названием «Свободная воля и детерминизм».

Итак, судебная практика, вытекающая из постановления М'Найтена, — последняя надежда преступника, то есть именно оно определяет, куда он отправится — на эшафот или в приют для умалишенных; за исключением помилования, иного выхода для него нет. Мы видели, что она спасла две трети признанных виновными. Не подлежит сомнению, что история постановления М'Найтена важна для понимания проблематики смертной казни.

М'Найтен не был судьей. Это был сумасшедший — североирландский протестант, живший с навязчивой идеей, будто Его Святейшество Папа, орден Иезуитов и вождь консервативной партии сэр Роберт Пиль вступили в заговор с целью его погубить. Посему он обзавелся пистолетом и в один прекрасный день 1843 года встал на Даунинг Стрит с целью выстрелить в Пиля, которого он считал Князем Тьмы. Иллюстрированная печать еще не была изобретена в ту эпоху, М'Найтен не знал, как выглядит Пиль, и потому он по ошибке выстрелил в Эдварда Драммонда, секретаря Пиля, который находился там.

На его процессе свидетельствовали восемь медиков (слово «психиатр» еще не было изобретено), и все утверждали, что в силу своей навязчивой идеи М'Найтен был лишен возможности контролировать свои действия. Когда они закончили, Лорд Правосудия Тайндел практически приостановил процесс и попросил присяжных вынести вердикт «невиновен в силу невменяемости». М'Найтен отправился в приют для умалишенных.

Этот процесс послужил пищей для многочисленных споров, и тогдашние оракулы сочли, что М'Найтена должно было бы отправить на виселицу для того, без сомнения, чтобы помешать другим сумасшедшим того же рода полагать, будто Папа и сэр Роберт Пиль посягают на их жизнь. Палата лордов, как обычно, последовала за оракулами. Сиятельные пэры составили вопросник, касающийся уголовной ответственности лиц, страдающих умопомешательством. Вопросник был разослан — но не врачам, а пятнадцати судьям, председательствующим в судах королевства. Их ответы — данные четырнадцатью из пятнадцати судей — и составили «правила М'Найтена». Было бы более правильным назвать их «правилами против М'Найтена», поскольку эти четырнадцать пришли к выводу, что медики ошиблись в своем диагнозе и что М'Найтена следовало бы повесить. Этой счастливой импровизации удалось, как и некоторым другим юридическим текстам, с торжеством уцелеть в бурях века, или, если быть точным, на сегодняшний день в течение ста тринадцати лет. Среди наиболее важных отрывков судейского ответа есть, прежде всего, такой, в соответствии с которым,

«чтобы установить невменяемость, необходимо ясное доказательство того, что в момент совершения действия, которое ему ставится в вину, обвиняемый страдал расстройством рассудка, вытекающим из такого умственного помрачения, что он не мог знать природы и качества действия, им совершаемого, или, если он это знал, он не мог сознавать, что совершаемое им преступно».

И, на втором месте, что если кто-то находится под властью навязчивых идей, «в рассуждении его ответственности, его положение должно рассматриваться таким образом, как если бы факты, составляющие предмет его навязчивой идеи, были действительными».

Другими словами, следовало повесить М'Найтена потому, что, хотя он доказал свое безумие верою в то, что Пиль его преследует, он должен был находиться в здравом уме в достаточной степени, чтобы справиться со своим порывом и не стрелять, поскольку он не мог не знать: закон не позволяет стрелять в того, кто вас преследует. Потом мы увидим, что лорд Годдард столетие спустя в своем свидетельстве по делу Лея перед Королевской комиссией должен будет принять ту же позицию.

Хотя «правила М'Найтена» были установлены в том же самом году, в котором Джозеф Смит утвердил многоженство у мормонов, они представляли собой еще более глубокий регресс. В 1800 году человек по имени Джеймс Хэтфилд, одержимый мыслью, будто от него зависит спасение мира, совершил покушение на жизнь Георга III. После знаменитой речи лорда Эрскина он был оправдан в силу своего помешательства. По сути тот утверждал, что человек, находящийся под властью навязчивой идеи, невменяем и, следовательно, не подлежит ответственности, даже если он и не утратил разум целиком. Эрскин знал то, чему никогда не научатся оракулы, поскольку это разрушило бы искусственный мирок, за пределы которого они не выходят: человеческая природа в своих потаенных глубинах управляется эмоциями и импульсами, страстью и верим, и корка рациональности, которой все это покрыто, — сравнительно молода и ненадежна, она может лопнуть в любой момент, когда внутреннее давление становится слишком сильным. Он знал также и то, что, коль скоро это произошло, разум теряет всякий контроль над действиями, независимо от того, сохранилась ли способность отличать «хорошее» от «дурного». Арготическое выражение «у него поехала крыша» показывает ясное понимание природы человеческого разума, которое закон отвергает в виду абсурдной гипотезы, что если х% способностей рассуждения утрачены, оставшиеся у% продолжают действовать, как если бы ничего не произошло, и это позволяет человеку оставаться господином над своими импульсами, как будто он нормален.

Точка зрения Эрскина на невменяемость, приведшая к оправданию Хэтфилда в 1800 году, не всегда была использована в последующих процессах. Однако это был видный прецедент, и именно на него опирались судьи, оправдывая М'Найтена. Правила против М'Найтена, с другой стороны, — беспрецедентный курьез в истории обычая, поскольку они были всего-навсего суждением, высказанным по поводу отвлеченного и вымышленного дела, не имея за собой дела настоящего. С технической точки зрения они не могут рассматриваться как законотворчество, поскольку нет процесса, который послужил бы им основанием. Но они остались в окаменевшем лесу закона — непоколебимы и нетленны. И таким образом на вопрос о том, виновен подсудимый или нет и, следовательно, будет ли он жить или умрет, сегодня ответ дают на основании мнения четырнадцати судей, объяснивших в 1843 году, почему М'Найтена, которого отпустили на свободу, отпускать было никак нельзя. Все время, пока существовал обычай, судьи основывались на прецеденте; но в течение столетия судьба громадного числа людей решалась исходя из антипрецедента, созданного фиктивным суждением, сформулированным специально для того, чтобы добиться иного заключения, нежели то, какое было высказано на настоящем процессе.

Важно вспомнить, что «правила М'Найтена» появились на свет в 1843 году, когда не было еще и такого слова, как «психиатрия», когда Дарвин еще не опубликовал «Происхождение видов», когда не могли и вообразить, что у человека есть биологическое прошлое, «животные» инстинкты и импульсы, которые, какое сожаление ни вызывали бы их проявления в салоне викторианской эпохи, не перестают от этого быть естественным наследием человека, и в то же время — до определенной степени объяснением и оправданием его поступков. Тем более не могли и пред­ставить себе, что детство, воспитание и общественная среда в значительной мере ответст­венны за формирование характера, в том числе и характера преступников. 1843 год — год, когда Королевская комиссия по вопросу о шахтах высказала мысль, что, может быть, не вполне хорошо, когда женщины и дети работают по четырнадцать часов в день под землей. И, однако же, даже в это время «правила М'Найтена» были анахронизмом, вызвавшим осуждение большей части медицинского корпуса и наиболее просвещенными представителями юридических профессий. В 1864 году союз медиков из больниц и приютов для умалишенных — а кто мог сравниться с ними в квалификации, когда речь шла о безумии? — приняли следующую резолюцию:

«По большей части законный критерий умственного здоровья преступника, относительно которого есть предположение, что он умалишенный, критерий, стремящийся рассматривать обвиняемого как ответственного за свои деяния на том основании, что он знает различие между добром и злом, подобный критерий несовместим с тем фактом, известным каждому из членов данного союза, что способность различать добро и зло часто наличествует у тех, которые, вне всякого сомнения, безумны, а также и тем, что она часто сочетается с опасными и неконтролируемыми маниями».

Но судьи воспротивились какой бы то ни было реформе.

Десять лет спустя крупнейший юридический авторитет своего времени, Стефен, попробовал улучшить «правила М'Найтена», но судьи отвергли любые изменения. Именно по этому случаю лорд Брэмуелл (изобретатель Обществ с ограниченной ответственностью) высказал знаменитую реплику, которую я приводил выше: правила «содержат такое определение безумия, что никто, или почти никто, не может быть в достаточной мере безумным, чтобы он смог соответствовать этому определению, которое, тем не менее, прекрасно и логично».

В 1922 году был создан Комитет под руководством судьи лорда Эткина для рассмотрения этого вопроса. Комитет выслушал мнения, высказанные Обществом британских медиков и Королевским обществом психологической медицины. Он принял их предложение, имеющее в виду улучшить правила таким образом, чтобы человек не мог рассматриваться как подлежащий уголовной ответственности, если, в силу умственного расстройства, он действовал под влиянием непреодолимого побуждения. Правительство, как обычно, отказалось последовать рекомендациям назначенного им комитета и переадресовало вопрос судьям. Десять из двенадцати судей, председательствующих в судах королевства, как обычно, проголосовали против реформы, и Палата лордов — и на сей раз как обычно — согласилась на том, что отвергла законопроект. Лорд Правосудия Хьюарт в ходе дебатов отозвался о предложенном изменении как о «странной теории неконтролируемого импульса, которая, если бы она была принята в качестве составной части нашей уголовной системы, в конце концов не оставила бы от нее камня на камне».

Еще четверть века спустя Королевская комиссия 1948 года предложила отменить «правила М'Найтена» и предоставить вопрос об уголовной ответственности решению присяжных. На худой конец она предложила, чтобы правила были распространены на случаи, когда обвиняемый признавался «неспособным помешать себе совершить поступок», который ему ставят в вину. На самом деле это было то исправление, которое предлагал за восемьдесят лет до того Стефен и за двадцатью пятью годами ранее — Комитет Эткина. Как обычно, судьи выступили против. Как обычно, правительство отказалось принять рекомендации назначенного им же Комитета. В ходе последних по времени парламентских дебатов, развернувшихся по этому вопросу, Генеральный Атторней просто заявил, что «крайне важно установить правила лучшие, нежели „правила М'Найтена"», и министр внутренних дел, экс-аболиционист Ллойд-Джордж старший, заявил в палате общин:

«Правительство очень внимательно изучило вопрос... Точка зрения, которую оно склонно принять, следующая: не было бы никакой пользы вносить смятение в нынешнее положение дел и лучше сохранить прежний порядок в делах».

Нынешнее положение дел можно охарактеризовать цитатой, извлеченной из отчета Королевской комиссии: «Если умственно неполноценное лицо обвиняется в предумышленном убийстве и если суд присяжных убежден в том, что оно совершило проступок, в котором обвиняется, у присяжных нет иного выхода, кроме как объявить его уличенным в совершении предумышленного убийства, а судья обязан вынести смертный приговор».

Один выдающийся психиатр говорил недавно по поводу некоторых аспектов закона о предумышленном убийстве:

«Нехорошо было бы соединять в столь ограниченном пространстве такое количество отвлеченных и расплывчатых понятий, двусмысленных слов, уязвимых изобретений... Даже самый концепт «уголовной ответственности» — фикция, которую невозможно поддержать с логической точки зрения... Если справедливость и торжествует, это происходит вовсе не в силу данных правил и законов, а благодаря здравому смыслу, с которым подходят к этим законам наши трибуналы. Когда лицо, обвиненное в предумышленном убийстве, оказывается как будто приличным человеком и представляется, что оно в большой степени было спровоцировано своей жертвой — о которой можно сказать только то, что она получила по заслугам, — когда, в то же время, менталитет этого лица отличается от нашего, заместитель прокурора ослабляет свой натиск, судьи дают понять, что они склонны к милосердию, а присяжные цепляются за малейший случай не выносить вердикт, автоматическим следствием которого был бы смертный приговор».

Другими словами, касательно убийства мы достигли того же положения, какое существовало в XIX веке в случаях с мелкими кражами. Когда у присяжных не оставалось иного выбора, кроме как объявить виновным беднягу, стащившего предмет, оцененный в сорок шиллингов, говорили, что он не стоит больше тридцати девяти, и таким образом издевались над впавшим в анахронизм законом. Теперь, перед лицом дилеммы того же порядка, беднягу объявляют виновным, но невменяемым, хотя бы он и не был таковым, поскольку это единственный способ спасти ему жизнь.

Иногда присяжным удается таким образом спасти человека, иногда нет. Это во многом зависит от их смелости и от их решимости не считаться с советами придерживаться строгости, исходящими от судьи. Когда судья человечен, он «расширяет» правило. Вот уже пятьдесят лет тому назад один из величайших авторитетов в данной области писал, что в подобных обстоятельствах «судья должен строго придерживаться указаний закона, затем "расширить" смысл употребляемых в законе слов, пока человек, непривычный к употреблению юридического языка, не будет ошеломлен тем, какие искажения и уклонения претерпевают бедные слова, и не задаст себе вопроса, а так ли необходимо использовать этим способом язык, чье наиболее очевидное преимущество заключается в том, что он выражает все то, что говорящий хочет в него вложить».

Но если существуют человечные судьи, то есть и другие, придерживающиеся еще законов каменного века. Стрэффен был приговорен к смерти после того, как судье удалось убедить присяжных, что не следует считаться с тем фактом, что обвиняемый — юродивый; Бентли, девятнадцати лет от роду, неграмотный и умственно неполноценный, был повешен в следующем году; Ленчицкий, также умственно неполноценный, был повешен в том же году. Но в большом количестве других случаев и мужчины и женщины отправлялись в приют, хотя и были в здравом уме, поскольку в случае предумышленного убийства суровость закона противится любому смягчению наказания. Суждение, касающееся жизни и смерти человека, — самый торжественный акт, который только может предусмотреть закон. Но когда закон абсурден, оно превращается в игру в рулетку.

В этой бессмысленной и убийственной партии черные цифры, однако же, обладают преимуществом. Ведь задача, заключающаяся в «расширенном» толковании закона, чаще всего возлагается на призванных защитой психиатров. Мы видели, что на самом деле «правила М'Найтена» — акт недоверия судей к медикам. С тех пор в судилищах не прекращалась более или менее открытая война между судьями, защищавшими правила, и их оппонентами-врачами. И однако же, как замечает доктор Гобсон, «противостать судье — значит подчас сделать ставкой в игре человеческую жизнь». Он продолжает свое рассуждение типичным примером процесса, когда «допрос со стороны обвинения не представлял больших трудностей», но судья, резюмируя дебаты, дал понять, что психиатр некомпетентен и — более того — находится под чужим влиянием. Судья попросил присяжных объявить подсудимого виновным в предумышленном убийстве (речь шла о женщине, убившей собственного ребенка). Присяжные, проигнорировав доводы судьи, вынесли оправдательный вердикт. Но очевидно, что это было случайной удачей и пародией на правосудие.

Главное препятствие любому преобразованию этих анахроничных правил — опять-таки судьи. Их аргументы ничуть не изменились: невозможно придумать какое-либо лучшее узаконение; принять аргумент относительно «импульса, против которого нельзя устоять», или неполной ответственности было бы «подрывом устоев» и т.д. Однако доктрина о неполной ответственности была принята примерно сто лет тому назад в Шотландии, к полному удовольствию юристов, психиатров и публики. Это позволяет шотландским судам считаться с малейшими умственными отклонениями, и «когда присяжные убеждены, что лицо, совершившее предумышленное убийство, не будучи сумасшедшим, могло быть подвержено слабоумию или умственным расстройствам, приближающимся к безумию, так что его ответственность может рассматриваться как в достаточной степени неполная, то такое преступление может быть судимо не как предумышленное, а как непредумышленное убийство». Когда в Королевской комиссии лорду Годдарду задали вопрос на этот предмет, он был вынужден ответить так:

В. — Я изучил статистику дел о предумышленном убийстве в Шотландии в течение последних сорока девяти лет. Я обнаружил 590 случаев предумышленного убийства и только 23 таких, где имела место казнь, что составляет весьма незначительную долю.

О. — Весьма незначительную.

В. — Я полагаю, что там судьи основывались на доктрине о неполной ответственности?

О. — Единственное, что я читал по поводу неполной ответственности, — это то, что было в протоколах первых слушаний вашей Комиссии...

В. — Должен ли я полагать, что вы не чувствуете себя в достаточной степени знакомым с шотландской доктриной, чтобы высказать мнение на предмет того, полезно ли было бы впредь включить ее в английский закон?

О. — Я не слишком знаком с этой темой. Я предпочел бы, следовательно, не высказывать никакого мнения. Я нахожу, что теперь все более и более затруднительно хорошо знать наши собственные законы.

Однако за несколько минут до того на вопрос об унификации шотландского и английского законодательства лорд Годдард ответил:

«Я вполне согласен: на сей предмет закон должен быть едины в Англии и Шотландии при условии, что шотландцы действительно этого хотят, но они чрезвычайно ревнивы к собственным законам».

Полюбуемся на эту логику. Мы уже знаем, что опыт тех стран, где смертная казнь отменена, не принимается в расчет, поскольку иностранцы не такие, как англичане. Теперь мы узнаем, что и шотландский опыт также нельзя принимать в расчет, — вероятно, потому, что не такие и шотландцы. Бесполезно тратить время на изучение их законов, хотя доктрина и практика неполной ответственности в совокупности требуют от желающего полностью овладеть ими посвятить им одно рабочее утро. Закон Соединенного Королевства не может быть унифицирован, разве только шотландцы откажутся от ревнивой приверженности к собственным законам — то есть когда они согласятся вернуться от концепции неполной ответственности к 1843 году и «правилам М'Найтена».

Философия этого всего сосредоточена в следующем диалоге между Лордом Правосудия и членами Королевской комиссии:

В. — Согласны ли вы с общераспространенным мнением, что не следует вешать тех, кого можно назвать безумными с медицинской точки зрения?

О. — Я полагаю, что прежде всего это зависит от того, что понимать под выражением «с медицинской точки зрения»... Критерии, которые должны применяться в таких случаях, должны быть только критериями ответственности (т.е. критериями М'Найтена), а не критериями, которые позволят выяснить, является ли человек умственно неполноценным в том или ином аспекте.

У лорда Годдарда также спросили, одобряет ли он сложившийся в министерстве внутренних дел обычай, когда защита апеллирует к невменяемости и ее аргументация отвергается, заводить расследование, чтобы выяснить, может ли приговоренный быть повешен с учетом его умственной полноценности.

«Если он был признан ответственным после того, как присяжные надлежащим образом расследовали его умственное состояние, и если в его состоянии не произошло изменений, я не усматриваю, почему было бы полезно отсрочивать его казнь, и, как я уже сказал, в этом заключалось бы отрицание решения, вынесенного присяжными».

Разумеется, это полный абсурд. Отсрочки, предоставляемые в таких случаях, никоим образом не являются «отрицанием решения, вынесенного присяжными», а только отрицанием «правила М'Найтена». Суд присяжных обязан уважать эти правила, но министр внутренних дел не обязан. Этот последний — единственная инстанция, могущая позволить избежать ловушки этих правил, — инстанция, которую Лорд Правосудия желал бы устранить, как явствует из продолжения диалога:

В. — Хотите ли вы этим сказать, что одни и те же критерии ответственности должны применяться на обеих стадиях, то есть, сначала, чтобы знать, будет ли подсудимый признан виновным и приговорен к смерти, а затем чтобы знать, будет ли он повешен?

О. — Да... если присяжные думают... что он отвечает за совершенный им поступок, в рамках определения, данного «правилами М'Найтена», я не вижу причин, почему он не может быть казнен.

В. — В свидетельстве, которое мы получили от министра внутренних дел, он привел нам некоторые наиболее частые основания, по которым министру случается отсрочивать казнь. Одно из этих оснований — следующее: «Когда умышленное убийство совершено без предварительного обдумывания, причем оно является актом внезапного помрачения, и прежде убийца не имел намерений причинить вред своей жертве, часто показано изменение наказания. В случаях такого рода иногда необходимо принять во внимание тот факт, что подсудимый, не будучи в состоянии безумия, мог тем не менее оказаться слабоумным или эмоционально неуравновешенным вплоть до отклонения от нормы». Я думаю, что здесь речь идет как раз о таких делах, на которые вы ссылаетесь?

О. — Я продолжаю думать, что речь идет о бреши в концепции вынесения решения присяжными, поскольку министр внутренних дел принимает решение, не соответствующее таковому же суда присяжных, занимаясь расследованием, лишенным какой бы то ни было открытости... Это серьезное отклонение от нормы, прежде всего, если имеются в виду того рода свидетельства, выслушать которые нам была предоставлена возможность со стороны некоторых лиц, называющих себя психиатрами.

Будучи вынужден ответить на этот пункт, Лорд Правосудия добавил:

Я на самом деле думаю, что очень часто те советы, на которых основывается в своих действиях министр внутренних дел, слишком благоприятны для осужденного. Я хотел бы сделать замечание касательно недавнего случая, когда министр внутренних дел постановил отсрочить казнь. Я внимательнейшим образом прочел доклад, составленный тремя медиками-экспертами, которые обследовали этого осужденного и порекомендовали проявить милосердие. Признаюсь, мне было чрезвычайно трудно обнаружить те факты, на которых они основывались.

В. — Могу ли я на мгновение сыграть роль адвоката министра внутренних дел и сказать вам следующее: «...То, что решили присяжные, касалось факта выяснения, сознавал ли этот человек природу своего поступка и знал ли, что он поступает дурно, в словах "правила М'Найтена". То, что предстоит решить мне, — вещь совершенно иная. Я должен дать заключение, в таком ли состоянии этот человек, чтобы его можно было повесить». Что вы на это скажете?

О. — Я скажу, что если этот человек несет ответственность в рамках «правила М'Найтена» и если не произошло ничего нового, я не вижу причин, в силу которых министр внутренних дел мог бы придерживаться иного мнения.

Члены комиссии задали вопрос относительно одного конкретного случая. А именно — относительно случая с Леем, прозванным «карьерным убийцей» , где председательствовал сам лорд Годдард. Он сослался на этот процесс в записке, адресованной Королевской комиссии, и заявил, что «он ни минуты не сомневался в том, что обвиняемый был безумен; все его поведение выказывало типичный случай паранойи». Лей был приговорен лордом Годдардом к смерти. Министр внутренних дел назначил экспертизу, и Лей был признан невменяемым. Его отправили в приют для умалишенных Бродмур, где он и умер несколько недель спустя.

В. — Возьмем этот очень интересный случай с Леем, о котором вы говорили. У вас не было никакого сомнения в том факте, что он не в здравом уме?

О. — Нет. Я думал, что он безумен, исходя из того, как он давал показания...

В. — И «правила М'Найтена» не могли его защитить?

О. — Нет. По крайней мере таково мое мнение.

В. — Я предполагаю, что вы не желали бы, чтобы этого человека повесили? Вы не думали, что он был в состоянии, позволяющем его повесить?

О. — Мне кажется, что повесить его было бы совершенно естественно...

Будем признательны лорду Годдарду. Наилучшая защита позиции сторонников упразднения смертной казни — аргументы ее приверженцев и их менталитет.

IV. СВОБОДА ВОЛИ И ДЕТЕРМИНИЗМ, ИЛИ ФИЛОСОФИЯ ВИСЕЛИЦЫ

1

Вновь рассмотрим эту столь безобидную с виду проблему: почему казнь животного вызывает у нас большее отторжение, нежели казнь человеческого существа?

Мы видели, что, в силу древнего закона, лошадь, убившая своего хозяина, и собака, стащившая воскресное жаркое, не имели бы — ни та, ни другая — и малейшего шанса уйти от расплаты, поскольку обе они знали, что делали, и то, что они делали, заслуживало порицания. Очевидно, что собака не может защищаться, — разве только виляя хвостом и грустно показывая нам белки глаз. Но многие преступники столь же немы в своих боксах, а животные также всегда могут рассчитывать на услуги адвоката. Однако, хотя мы знаем, что хорошо выдрессированная собака знает, что ей нужно делать, и, следовательно, отличает добро от зла, и что в этих условиях ничто не мешает рассматривать ее как «подлежащую уголовной ответственности», у нас складывается очень четкое впечатление, что человек всегда более ответствен, чем животное, или, по крайней мере, что он ответствен иначе и каким-то более возвышенным образом. Мы всегда готовы допустить, что собаку или шимпанзе может извинить то, что они оказались во власти «непреодолимого импульса», мы готовы сказать, что они не владели собой. И в то же время, стало быть, мы допускаем, что человек всегда может владеть собой и что, совершая преступление, он делает это вследствие обдуманного выбора, независимо от всех внутренних факторов, вынуждающих его к этому, и в силу своей свободной воли.

Мы говорим: собака не могла помешать себе действовать так, как она действовала. Но совершивший преступление человек мог бы воспротивиться искушению совершить его, если бы он «больше старался», приложил «значительнейшее усилие», если бы он «лучше сумел овладеть собой». «Больше», «лучше» — чем что? Чем приложенное им усилие. Наша убежденность в том факте, что он мог бы и что он должен был совершить более значительное усилие, зиждется на гипотезе, что данная личность в данных обстоятельствах обладает выбором между двумя способами действия. Или, иными словами, что у одной причины могут быть два или более следствия. Эта гипотеза противоречит самым основаниям науки. И однако именно она лежит в основании концепта «уголовной ответственности», и отсюда вытекает вся структура законодательства.

В вековой полемике о смертной казни никогда не упоминался спор между теоретиками свободы воли и сторонниками детерминизма. Однако же именно он — ее сердцевина. Этого спора избегают потому, что здесь мы сталкиваемся с древнейшей и самой волнующей проблемой из тех, которые ставит философия, а также потому, что она, вероятно, неразрешима. И все-таки я обращусь к ней, хотя бы только для того, чтобы показать: наша неспособность когда бы то ни было решить ее — сама по себе уже довод против смертной казни.

Речь идет не о дилемме, принадлежащей к области философских отвлеченностей, это вопрос, пронизывающий события нашей повседневной жизни.

С одной стороны, я знаю, что все происходящее определяется законами природы. Следовательно, поскольку я принадлежу к природному миру, мое поведение предопределено наследственностью и общественной средой. Но, с другой стороны, в противоречии с этой уверенной констатацией, я ощущаю себя свободным осуществить выбор в этот самый миг — писать ли этот текст или оставить его на потом и отправиться пропустить стаканчик в бистро. Мое научное образование уверяет меня, что мое решение будет предопределено моим прошлым и что то, что я ощущаю как «свободный выбор», — не более чем иллюзия. Оно сообщает мне также, что удовлетворение, которое мне предстоит испытать завтра в силу того, что я устоял от искушения, не менее иллюзорно: если законы природы заставляют человека делать то, что он делает, мы не можем ни хвалить, ни порицать его за это, точно так же как мы не можем ругать часы за то, что они спешат или опаздывают. С научной точки зрения человеческие действия так жестко заданы генами, переданными по наследству от предков, функционированием эндокринных желез или печени, воспитанием и опытом прошлого, моделирующим привычки человека, его мысли, его убеждения и его философию, как действие часов предопределено их пружинами, колесиками и их сцеплениями, или как «мыслящая машина» определяется своими электрическими цепями, усилителями, сопротивлениями, своими правилами функционирования и «блоками памяти», которыми она снабжена и которые получают питание. Если, совершив определенные действия, я чувствую некоторого рода удовлетворение, то это происходит потому, что я сконструирован как раз для таких эмоций после таких действий. Если я испытываю чувство вины, если меня гложет совесть, то именно в силу изначальной запечатленности в моем сознании этих реакций.

Функция воспитания, с точки зрения детерминизма, заключается в том, чтобы снабдить индивида такими типичными привычками и реакциями, что в случае конфликта он автоматически выберет общественно полезное решение, поскольку его предвидение личного удовлетворения или общественного вознаграждения будет одним из факторов, предопределяющих его действия, в то время как ожидание возмездия или упреков совести автоматически будет исполнять функцию препятствия. С этой чисто детерминистской точки зрения задача закона сводится к психологическому препятствию, к чему нужно добавить попечение об исправлении виновного путем его коллективного перевоспитания. Похвала и порицание, кара в качестве мести или платы долга обществу не могут иметь места в системе, которая рассматривает человека как существо, принадлежащее к природному космосу и, следовательно, допускает, что его характер, как и его поступки, вытекают из законов этого последнего. Перед лицом любой данной ситуации человек реагирует так, как он должен реагировать. Он не мог бы действовать иначе, если бы не был иным его характер, или ситуация, или и то и другое. Если бы казначей Мартен не убил Виоле, он не был бы Mapтеном, а тот не был бы Виоле. Сказать, что Дональд но должен был бы убивать Виоле, — значит сказать, что Дональд не должен был бы быть Дональдом. Какое-то время во Вьенне пели песенку, хорошо отражающую подобный способ рассуждения. Припев был такой: «Имей моя бабушка четыре колеса — ее назвали бы омнибусом ».

В соответствии с последовательно детерминистской юридической системой ходячие определения наших судов могут рассматриваться лишь как чистая бессмыслица. «Уголовная ответственность» — бессмыслица, поскольку слово «ответственность» имплицитно подразумевает возможность свободного выбора по отношению к действию, в то время как свобода выбора иллюзорна и все наши действия предопределены заранее. «Я не смог помешать себе это сделать» — этого было бы достаточно для чьей угодно защиты, поскольку никто из нас не может помешать себе быть тем, кто он есть, и вести себя так, как он себя ведет. Эту чисто прагматическую концепцию закона выдвигали различные философские школы. Она обладает большой привлекательностью для научных умов, а также для приверженцев материалистических учений. Именно она была положена в основу марксистских юридических теорий, вплоть до первых лет русской революции включительно. Но эволюция России как раз и является живым примером того, с какими трудностями необходимо сталкивается строго детерминистская концепция законодательства. И на самом деле, ни в одной другой стране не проводилась более широко и с большей энергией мысль о наказании как элементе отмщения и уплаты общественного долга, нежели в Советской России. Материалистическая философия этого режима отрицает какую бы то ни было свободу воли в человеческом выборе, и тем не менее людей называют предателями, даже людоедами и гиенами, если они делают не тот выбор.

Этот парадокс не ограничивается законодательством, он коренится в повседневном опыте любого человека. Таким образом, вопреки всему тому, что мы узнали о причинности и детерминизме, мы полагаем, будто «от нас зависит» выбрать себе занятие на ближайшие пять минут, или, по крайней мере, что это зависит от нас в определенной степени. Генри Сидгуик выразил эту дилемму в чрезвычайно ясной формуле:

Не определена ли полностью моя произвольная деятельность в любой момент 1) моим характером, таким, каким он сложился частично под влиянием наследственности, частично в силу воздействия моих прежних действий и ощущений, и 2) данными обстоятельствами и внешними воздействиями, под влиянием которых я нахожусь в данный момент?

Свободное от случайного внешнего вмешательства рассуждение заставит большинство из нас неуверенно ответить на этот вопрос «да». Но наш прямой внутренний опыт страстно кричит «нет». Ведь — процитируем Уильяма Джеймса — «любой наш реальный опыт, любой стимул и любое побуждение к испытанию нашей воли основываются на впечатлении, что в тот или иной момент решения действительно принимаются свободно, а не представляют собой опыта монотонного развертывания цепочки, каждое звено которой было выковано в незапамятном прошлом». Это «стрекало» и это «понуждение» — может быть, только иллюзия. Но очевидно, что даже и в этом случае речь идет об иллюзии, полезной и необходимой для выполнения как общественных, так и индивидуальных задач.

Итак, в силу разумного убеждения я отдаю предпочтение строго детерминистской философии. Это не помешает мне испытать угрызения совести или удовлетворение после того, как я решу осуществить тот или иной поступок, хотя сделанный мной выбор был предопределен и испытанные мной чувства — только результат моего изначального воспитания. Но, даже допуская такие предпосылки, мой опыт удовлетворения и угрызений совести остается реальным фактом моей духовной биографии и в то же время — определяющей причиной моих будущих действий. Однако, хотя для этих эмоций можно установить свои причины, их послание — опровержение причинности, поскольку глубина моего удовлетворения или же жгучесть угрызений совести единогласно исходят из моей имплицитной убежденности, что я мог действовать иначе, чем поступил на самом деле. То есть что моя совесть не может выразить себя иначе, нежели в эмоциональном посыле одобрения или порицания, даже если я знаю, что с точки зрения логики здесь нечего хвалить или ругать, поскольку я являюсь не свободной личностью, а движущимся часовым механизмом. На самом деле любое воспитание, руководствуется ли оно религиозными принципами или, напротив, остается чисто прагматическим, всегда старается заставить в душе зазвучать этот своего рода эмоциональный оркестр, где слышны рожок или труба вечного Суда, как если бы любое действие было свободным. Таким образом личность, даже если все ее действия предопределены и даже если она убеждена в том, что все происходит именно так, а не иначе, не может действовать без имплицитной веры в свободу своей воли.

Теперь возьмем противоположный случай — лица, отвергающего детерминистскую гипотезу и убежденного в реальности свободы воли. Для него с очевидностью легче выстроить гармоничные отношения между эмоциями и разумом, между совестью и убеждениями. Может быть, его убеждения ошибочны, и не исключено, каждый раз, когда оно полагает, будто действует свободно, оно на самом деле подчиняется необходимости. Но в этом случае его отказ от веры в детерминизм — один из факторов, определяющих его поведение. Оно может только исполнять план, установленный для него, но отрицая, что он предустановлен. Судьба воздействует на него, заставляя отвергать себя самое. Следовательно, в обоих случаях, верит ли человек в свою свободу или не верит, результат один и тот же: каждый — несознательно и эмоционально — действует опираясь на утверждение собственной свободы.

Тот же самый парадокс применим и ко всему обществу. Цель историка, психолога, социолога — объяснить социальное поведение сложной игрой следствий и причин, распутывая клубок сознательных и бессознательных факторов, стоящих за каждым действием. В эту их работу отношение вмешиваться не должно, и они обязаны воспретить себе любые ценностные суждения. Их настоящая задача — определять и измерять, но не судить. Однако же моральные суждения вкрадываются во все наши реакции и предопределяют наше социальное поведение. Похвала и порицание, одобрение и неодобрение, независимо от того, есть ли у них научное оправдание, точно так же являются основополагающим фактором нормальной общественной жизни, как и жизни индивидуальной. Человек не может жить без иллюзии, будто он хозяин своей судьбы. Так же точно он не может жить, не испытывая чувства нравственного негодования при виде маленькой скотины, надувающей жабу велосипедным насосом, или скотины великовозрастной, которая косит людей миллионами. Фатализм и моральный нейтралитет — возможно, единственная истинная философия, но это одновременно и отрицание страстного и отважного порыва человечества.

Следовательно, дилемма коренится именно здесь. Наука утверждает, что человек не более свободен в своем выборе перед лицом действия, чем робот — бесконечно сложный и утонченный, но все-таки робот. Но он не может помешать себе верить в свою свободу. Более того, если он в нее не верит, он не в состоянии действовать. Все человеческие установления отражают эту дилемму, и закон, цель которого задать правила поведения для людей, наиболее живым образом, как вогнутое зеркало, отражает ее. Отсюда вытекает парадоксальная природа той главы законодательства, которая рассматривает наиболее важную проблему — жизни и смерти.

Ее абсурдность обусловлена понятием «уголовной ответственности». Человек может рассматриваться как ответственный за свои поступки лишь в том случае, если ничто не побуждало его совершить их, а, напротив, он свободной волей выбрал именно такой способ действия. Подсудимый считается невиновным, пока не доказано противное, и бремя доказательства возлагается на обвинение. Но он считается ответственным, то есть располагающим свободной волей, по крайней мере, если не доказано, что он не владеет рассудком. В этом случае — но только в этом случае — бремя доказательства возлагается на защиту. Нет вовсе никакой необходимости брать на себя труд демонстрировать, что архаичность и очковтирательский характер этой процедуры делают подобное доказательство нереальным, — именно в случае со слабоумными и с лицами, одержимыми манией преследования. В этом нет необходимости, поскольку, даже если бы процедура коренным образом изменилась и усовершенствовалась, основополагающий парадокс оставался бы прежним: обвиняемый рассматривается как располагающий свободной волей, по крайней мере, до того, как защита не докажет, что его поведение подлежит всеобщим законам природы.

Этот парадокс не ограничен законом о смертной казни. Но во всех прочих законах легко найти лазейки. Судья, рассматривающий дело взломщика, не обязан решать неразрешимый вопрос, обладает ли взломщик свободой воли. Он может оставить этот последний в стороне и в каждом конкретном случае думать, чего заслуживает вор, подчиняясь урокам опыта и здравого смысла, поскольку во всех случаях, за исключением тех, где на кону смертная казнь, суждение о мере наказания предоставлено на усмотрение трибунала. Следовательно, абсурдность понятия «уголовной ответственности» практически не сказывается на тех делах, которые не предусматривают с необходимостью смертную казнь, поскольку эта проблема нисколько не влияет на результат. Вот почему защита редко ссылается на умственное расстройство обвиняемого, влекущее неспособность отвечать за свои поступки. Но в процессе об умышленном убийстве приговор не подлежит оценке трибунала. В этом случае — а он единственный такого рода во всем уголовном законодательстве — кара строго определяется законом. Когда судят человека и речь идет о его жизни, отвлеченный постулат свободы воли приобретает практическое значение: он становится веревкой, которая должна переломить ему затылок.

2

Однако, как мы имели возможность убедиться, вера в свою свободу, при всей своей иллюзорности, необходима и полезна для существования общества. Не следует ли из этого, что для закона оправданно принятие этой полезной концепции и основание на ней уголовной ответственности? Ответ заключается в том, что, независимо от того, существует или нет свобода воли, достоверно одно: имплицитно признаваемая в законодательстве степень свободы воли внутренне противоречива и неприемлема для человека науки, для философа и для теолога, если они обладают хоть каплей логической последовательности.

Слово «свобода» может быть определено только отрицательно. Оно всегда означает противоположность какому-либо принуждению. Физики утверждают, что у молекул газа больше «степеней свободы», чем у молекул жидкости, а у тех в свою очередь — больше, чем у молекул твердого тела. Различия того же рода могут быть проведены между различными степенями личной или политической свободы, свободы печати и т. д. Современная физика пришла к тому, чтобы приписывать составным частям некоторых типов атомов свободу, что означает только одно: они не подпадают под действие законов причинности, управляющих поведением более протяженных тел. И на самом деле, как представляется, ни один из известных законов, управляющих нашим привычным макроскопическим миром, непричастен к тому, распадется ли радиоактивный атом. Однако здесь нет абсолютной свободы. Если бы поведение радиоактивных атомов не зависело ни от каких законов, мир был бы хаосом, а не космосом. На самом деле, хотя в том смысле, который мы указали, они располагают определенной свободой, общее число распавшихся атомов в данном количестве радиоактивного вещества в любой момент строго предопределено. До такой степени, что геологи измеряют возраст почв и ископаемых, метеоров и даже самой земли, измеряя утрату этими предметами радиоактивности. Исчезновение классического типа причинного детерминизма в современной физике привело всего-навсего к замене его новым типом статистического детерминизма.

Здесь свобода значит только лишь возможность ускользнуть от определенного рода принуждения, а вовсе не абсолютную свободу, что означало бы хаос случайности. Точно так же, когда мы говорим о «свободе воли», нужно незамедлительно задаться допросом: «Это свобода от чего?» Свобода, имплицитно подразумеваемая уголовным законодательством, означает свободу не поддаться воздействию наследственности и общественного окружения. Это значит, если вернуться к словам Сидгуика, что интенциальное действие лица не определяется его характером и обстоятельствами: «Нет свободы воли, кроме как если наш волевой акт лишен причины».

Но мир, где каждый индивидуум совершал бы в любой момент беспричинные и необъяснимые действия, получая наказания за одни и поощрения за другие, мир, где свобода воли была бы всемогущей, — такой мир был бы логической бессмыслицей, историей, рассказанной безумцем. Это еще более устрашающее зрелище, чем человек-робот в своей вселенной — часовом механизме, как это представляется в соответствии с законами детерминизма; здесь мы по крайней мере имеем дело с историей, рассказанной инженером.

Если мы не признаем, что человеческие действия предопределены причинами материального порядка, то или мы должны поставить на их место причины иного порядка, или отказаться от объяснения чего бы то ни было. Отрицание причин естественного порядка создает пустоту, которую может заполнить только гипотеза причинности сверхъестественного порядка. Короче говоря, концепция уголовной ответственности имплицитно подразумевает существование сверхъестественного порядка: это не юридическая, а теологическая концепция.

Чтобы прояснить ситуацию, оставим в покое отвлеченный спор и обратимся к конкретным примерам. Когда мы говорим «этот человек виновен», речь идет о формуле, которую всегда можно перевести следующим образом: «Приложенное им усилие не было достаточным». Если бы он постарался лучше, если бы приложил больше сил, чтобы действовать или помешать себе действовать, он не был бы виновен.

Виновным можно стать только двумя способами: вследствие или недостатка положительного усилия, или недостатка отрицательного усилия. Положительное усилие необходимо во всех ситуациях, когда личность рискует отдаться на волю волн в результате апатии, усталости или недостатка жизненной силы. Студент проваливается на экзамене, потому что он «недостаточно сосредоточился». Рабами становятся за отсутствием сопротивления тирании. Свое прежнее положение можно утратить потому, что не удалось «приналечь». Альпинист умирает от переохлаждения, поскольку он недостаточно усилий приложил для того, чтобы не заснуть. Во всех этих случаях личность судима — и судит сама себя — и признается виновной на основании недоказанной и недоказуемой гипотезы, что она могла бы совершить более значительное усилие, чем то было на самом деле, и что она располагала запасом психической энергии, которым не воспользовалась.

Наиболее типичная и распространенная ошибка проистекает из того, что не удалось погасить порочный импульс, воспротивиться искушению или провокации. Между вовлеченными в преступление в силу чрезмерности или извращенности инстинктивных влечений и в результате слабости механизмов самоконтроля не проводят никакого различия. В общем и целом можно сказать, что садист или преступник на сексуальной почве относятся к первой категории, аморальный тип, токсикоман и алкоголик — ко второй. Но произошло ли правонарушение от избыточного давления пара или от слабости клапана, закон утверждает (а после него утверждает и раскаявшийся грешник): в нем еще оставался непочатый запас сил, ресурс торможения, к которому он не сумел обратиться или которым он не смог воспользоваться.

Сравним эти утверждения о «волевом усилии» с утверждениями о «телесном усилии», с которыми мы сталкиваемся часто. Мы знаем, что мотор в состоянии работать лишь с мощностью в определенное число лошадиных сил, что любой человек, будь то гимнаст или тяжелоатлет, может выказать лишь определенную и ограниченную энергию. Человек может задержать дыхание на столько-то секунд, и не более. Он может застыть над пропастью, повиснув на пальце, на столько-то секунд, и не более. И если бы законодательство какой-нибудь Руритании предусматривало виновность человека, не способного нести на спине центнер груза, мы сказали бы, что это законодательство тупое и варварское. Человек в смертельной опасности может приложить физическое усилие, на которое он был бы неспособен в обычных условиях, и это может показаться чудом. Но мы знаем, что основа этих чудес — перевозбуждение надпочечных желез, вызванное бешенством или страхом, и что адреналин, расходящийся вместе с кровью по организму вследствие этого перевозбуждения, в форме глюкозы придает мышцам дополнительную энергию. Тот же результат можно было бы получить впрыскиванием адреналина или иного наркотика в вену. Здесь мы сталкиваемся с физиологическим процессом, в котором нет ничего таинственного. И более того, у дополнительного усилия, которое становится возможным в этой ситуации, есть также свои ограничения.

Мы располагаем методиками измерения физических возможностей человека. Если они ниже определенного уровня, такой человек признается негодным для военной службы и для некоторых видов физического труда. Но за этот недостаток мы и не подумаем его порицать или наказывать. Мы не ожидаем от дальтоника, что он будет «усиливаться» и начнет видеть цвета так, как все, но мы настаиваем на том, что гомосексуалист может испытывать склонность к противоположному полу, если он приложит чуть больше усилий. Взаимоотношения тела и духа ставят исключительно сложную проблему. Мы не можем быть уверены в том, что изначально у нас есть основания проводить различие между ними. Однако же мы прилагаем разные — и иногда противоположные — критерии к суждениям, которые выносим об усилиях, совершенных телом или духом. Мы признаем, что физические возможности человека ограничены, но утверждаем, что его власть над собственным волевым актом не может подлежать какому-либо количественному ограничению. Мы знаем, что человек не в силах поколебать гору, но утверждаем, что он может «сделать», иначе говоря, произвести безграничное «моральное» усилие, как если бы он был снабжен безграничным запасом духовного адреналина. Более того, разумеется, вопрос о том, прибегнет ли человек к этому дополнительному источнику духовной энергии, ни в коем случае не может найти ответа в силе, которую дает индивидууму его собственное прошлое, или в получаемых им оттуда импульсах, если мы вновь не впадем в детерминизм с его вселенной-часовым механизмом. Следовательно, утверждать, что подсудимый должен был бы совершить более значительное усилие, чтобы помешать себе совершить то, что он совершил, значило бы сказать, что данный индивидуум, в данных обстоятельствах, способен реагировать более чем одним способом. И это будет означать, что его реакция не зависит ни от обстоятельств, ни от него. Это имплицитно подразумевает существование некоего «X», находящегося вне времени и причинности, за рамками природного миропорядка. Как я уже говорил, это не тот вопрос, который мог бы заинтересовать юриста, — он скорее для теолога.

Когда Лорд Правосудия говорит о маньяке вроде Лея, будто от него требуется только способность различать добро и зло, чтобы «примириться с Господом», он правильно толкует закон. Утверждая, что человеческие действия не предопределяются его наследственностью и его воспитанием, закон сообщает ему дар свободы воли. И поскольку свобода не означает произвола или случайности, закон в то же время утверждает, что эта воля каким-то образом выражает волю Божию. Почему эта воля создает скотов, замучивающих маленьких детей, — головоломка для теолога, а не для судьи. Пусть так. Однако решать в силу не знаю какого теста или не знаю какого правила, что в некоторых случаях преступник подчинился выделениям своих эндокринных желез и его следует пощадить, в то время как в других случаях он всего-навсего воспользовался своей метафизической свободой, будучи таким образом лишь орудием Провидения, и что в силу сего он должен быть повешен, — все это кажется чересчур произвольным.

Дилемма между свободой и предопределением — основа поведения человека. Закон уклоняется от трудностей, вызванных этой дилеммой, предоставляя трибуналу право выбора в любом из его решений. Единственное исключение, не допускающее никакого мыслимого компромисса, — именно то, где на кону смертная казнь. Это нетерпимо с логической точки зрения и преступно с моральной[4].

V. ЛОРД ГОДДАРД И НАГОРНАЯ ПРОПОВЕДЬ, ИЛИ ПРОДОЛЖЕНИЕ ФИЛОСОФИИ ВИСЕЛИЦЫ

1

После этого метафизического экскурса вернемся на землю и к г. Альберту Пьерпойнту. Предполагается, что у любого наказания три цели: возмездие, защита общества силою примера и исправление преступника. Теперь рассмотрим, какие последствия имеет спор о свободе воли для каждого из этих пунктов.

Начнем с силы примера, поскольку предполагается, что главная цель наказания заключается именно в этом. Уже это отношение показывает, что современные тенденции развиваются в направлении детерминистских взглядов. В самом деле, оно означает, что страх перед смертной казнью служит поучительным стимулом, а такая точка зрения может быть оправдана лишь в том случае, если мы утверждаем, что влияние социальной среды играет свою, хотя бы частичную роль в решении преступника. Если бы его воля была совершенно свободной, угроза не возымела бы действия.

Но этот довод обладает лишь академическим интересом: он показывает, что даже защитники смертной казни бессознательно руководствуются в своих рассуждениях детерминистскими гипотезами. Из этого следует, что наш вопрос — солидаризируемся ли мы с приверженцами гнетущего концепта вселенной-робота или, наоборот, с теми, кто утверждает подлинность таинственного мира моральной свободы и моральной ответственности, не имеет никакого отношения к силе примера. Факты показывают, что с точки зрения устрашения смертная казнь — более спорная, но не более эффективная процедура, нежели ее заменители, и они столь же разительны для детерминиста, как и для мистика.

Но что касается двух других искомых результатов, то есть возмездия и исправления, к ним вполне приложим спор о свободе воли. Для большей легкости разберем обе эти проблемы вместе.

В наши дни, даже среди защитников смертной казни, по большей части не желают допустить, что они руководствуются соображениями мести преступнику. Вопреки этим отрицаниям, осуществление кары как таковой есть столь мощное — хотя и неосознанное — побуждение, что, бывает, оно отодвигает на задний план другие ожидаемые результаты наказания. Популярные аргументы — «Он заслужил виселицу» или «Пусть сперва это сделают господа убийцы!» — оставляют длительный и впечатляющий след.

С детерминистской точки зрения мстить человеческому существу — столь же бессмысленно, как и мстить машине. Если у меня возникает внезапное глупое стремление стукнуть кулаком по капоту моего старого автомобиля, когда он не трогается с места, я знаю, что было бы более логично схватить за шиворот механика в моем гараже, его мастера, либо председателя совета директоров того общества, которое произвело мой автомобиль. Если, руководствуясь жаждой мести, мы наказываем преступника, нам нужно также наказать и его отца-алкоголика, его слишком снисходительную мать, которая сделала из него то, что он есть, и — почему бы и нет? — его бабушек и дедушек, и так далее, по всей цепочке причинности, вплоть до змея, совратившего нашу праматерь. Ведь все, и в том числе — преподаватели, родственники, хозяева и общество в целом стали соучастниками преступника, помогая ему или побуждая его сделать то, что он сделал, задолго до того, как он решился действовать. Неодобрение, возмездие, месть — этим словам нет места в словаре детерминиста. Он может порицать только весь мир и управляющие им природные законы.

Если, напротив, мы принимаем гипотезу человеческой свободы со всеми необходимыми религиозными последствиями, месть оказывается проступком не против логики, а против разума. Если убийца — не просто испорченный робот, а исполнитель таинственного предначертания, мы оказываемся в области, недостижимой для человеческого правосудия. Если полагать, будто человек — всего лишь хорошее или дурное вместилище воли, чьи истоки возносятся над порядком естественной причинности, то никто не имеет права разбивать сосуд под предлогом дурного качества вина. Если убийство детей или же их смерть от эпидемической болезни вытекает из высшей воли, то убийца не может подвергнуться мести, — точно так же как и вирус полиомиелита, поскольку и тот и другой — завершение пути неисповедимого. Всем религиям, всем метафизическим системам приходится сталкиваться с проблемой зла, то есть с тем, что зло включено в вечный миропорядок. На этот вопрос не было дано удовлетворительного ответа; вероятно, никогда и не будет. Закон предполагает, что человек свободен и ответствен за свои поступки; он оставляет на долю теологов вопрос о том, почему Бог дал человеку свободу, позволяющую человеку выбирать зло, и теологам здесь нечего сказать. Человеческая свобода была одной из основных проблем средневекового богословия, каждая секта давала на него свой ответ. Одни утверждали, что всемогущество Божие равносильно «детерминизму по определению», то есть что на поприще Промысла и предопределения действуют человеческие автоматы. Другие учили, что Бог дал справедливому человеку достаточно большую веревку, чтобы тот повесился или докарабкался до рая, что, однако же, плохо согласовалось со всемогуществом Господним. Но, в конце концов, если нельзя найти определенного ответа на вызов, брошенный человеку существованием зла, месть — самый легкомысленный ответ и одновременно — отрицание самой сущности христианства.