Операция «У Лукоморья…»

— Папа уму-разуму только тех учит, — внушительно сказал воевода, — кто братину хмельную с ним распил, кому он лично доверяет. А его доверие еще заслужить надобно… да и наше тоже. Думаешь, зачем он тебе испытание назначил?

— А может, мы ее этим вот и испытаем? — Чебурашка выразительно почесал лапкой горло…

Испытаем, — загомонили головы Горыныча.

Воевода не возражал:

— Быть по сему. Горыныч!

Центральная сразу сообразила, что от нее требуется, и подтащила к чану свежее ведро. Чебурашка притащил из горницы еще одну плошку, наполнил ее доверху ароматным первачом и подставил под нос ящерке:

— Пей.

— Там же вода! — с ужасом отшатнулась Саламандра.

— Пей! — рявкнул Горыныч в три головы. Центральная при этом не рассчитала сил и случайно подожгла сивуху.

— Вода горит, — поразилась Саламандра.

— Мы тебя еще и не тому научим, — заверил ящерку Чебурашка, — пей.

Горящая вода уже не казалась такой страшной, и Саламандра, страдальчески сморщившись, зажмурила глаза и разом опорожнила плошку

— Да это лучше самой крепкой сухой березы! — восторженно завопила она. — Горыныч, дай еще!

Горыныч одобрительно крякнул и широким жестом пододвинул к ящерке почти полное ведро. Саламандра опустила мордочку в ведро и сделала долгий глоток.

— Горыныч, у меня тоже горит! — Ящерка прыгала от восторга, любуясь на синие всполохи пламени над дужкой ведра.

— Я ведь говорил — научим, — уверенно сказал Чебурашка.

— Ну что, будем считать, испытание закончено? — тряхнул гребешком Никита Авдеевич.

— Да разве ж это испытание, — шмыгнула носом Левая. — Это удовольствие. Ты гляди как присосалась.

Над ведром виднелся лишь малиновый хвостик и задние лапки, вцепившиеся в обод. Саламандра даром времени не теряла.

— Чую сердцем, она своя в доску. — Похоже, новый кандидат понравился Никите Авдеевичу. — Давай принимать.

— А что папа скажет? Вдруг обидится, что без него все решили, засомневалась Правая.

— Задобрить надо, — мудро изрекла Центральная

— Придумал! — радрстно кукарекнул воевода — Пусть она подарок папе добудет.

— Точно! И не где-нибудь, а в замке Кощея, — решительно тряхнул ушами Чебурашка. — Вот это будет испытание.

— Гениально, — восхитилась Левая. — Что бы такое у старикашки стибрить? Нужно что-нибудь такое, без чего он жить не может.

— Картины! — осенило Правую. — Часами на них любуется.

— Картины — то, что надо! — поддержала Центральная. — Эй, новобранец! — ткнула она мордой ведро.

Ведро закачалось. Ящерка вскинулась, забалансировала на дужке, не удержалась и шмякнулась вниз. Пыльная, пересохшая трава немедленно вспыхнула. Огненный ободок пламени вокруг пьяной Саламандры быстро покатился в разные стороны.

— Посад спалим! — испугался Чебурашка. Огонь быстро затоптали, под Саламандру подсунули сковородку, срочно доставленную прорабом.

— Позвольте, она нам так и подарок папин спалит, — сообразила Левая.

— Не спалит, — заверил Чебурашка, — мы ее сейчас так оденем, что не спалит — И домовой исчез в темноте, гремя ключами. Вскоре он вернулся, волоча за собой солидный мешок, в котором гремело что-то явно железное.

— Что это? — полюбопытствовал воевода.

— От прабабки Василисы осталось, — пояснил домовой, вытаскивая огромный железный колпак, посох, внушительных размеров рукавицы и сапоги как минимум сорок пятого размера. Все из чистого железа.

— Это что, прабабка в таких вот ходила? — Горыныч поставил рядом свою тумбообразную ногу. — Могутной породы хозяйка посада нашего.

Чебурашка смущенно развел руками. Никита Авдеевич попытался дотянуться до отворота железных ботфортов.

— Неужто сохранились? — радостно засмеялся он. — Не врут летописи.

Веселья петуха не понимал никто, кроме Чебурашки.

— Что тут смешного? — удивилась Левая. — Хорошие сапожки. Чуток поболе сробить, и мне в пору будут.

— Прабабка Василисы, — захлебывался воевода, — стройна была как тростинка. Красоты, говорят, неописуемой.

— Зачем же такие сковали? — удивилась Правая.

— У него спроси, — посоветовал воевода, кивая на домового, и, чтобы не упасть от смеха, обхватил крыльями прабабкин сапог и все же грохнулся с ним вместе на землю.

— Так зачем? — недоуменно спросила Правая у Чебурашки.

— Яга посоветовала… — смущенно шаркнул ножкой домовой. — Суженого ее околдовали, ну Ягуся наша и напророчила, что пока, дескать, Марьюшка (так прабабушку Василисы звали) три пары сапог, три колпака и столько же посохов железных не износит, не видать ей своего суженого.

Левая покосилась на колпак. Размеры его тоже впечатляли.

— Зима была на дворе, — сердито сказал Чебурашка. — Чтоб на теплые вещи лезли. Носочки там, валеночки… Да что я тут перед вами оправдываюсь — дело прошлое.

"Ну, Гена… ославил. Сто лет прошло, а краснеть до сих пор приходится. Чтоб я твоих советов еще когда послушался…"

— Подъем! — Чебурашка, во избежание дальнейших расспросов, ткнул Саламандру концом железного посоха. Ящерка с трудом приподнялась и уставилась бессмысленными глазами на участников ночного шабаша.

— Вы хто? — пьяно спросила она.

— Мы свои, — почти трезво ответил Никита Ав-деевич. — Влезешь? кивнул головой на сапоги.

— Влезу, — тряхнула мордочкой Саламандра и принялась увеличиваться в объеме. Сапоги и все остальное пришлось ей впору. Пустой мешок примотали к посоху и сунули Саламандре в лапы.

— Сюда будешь картины складывать, — инструктировала ящерицу Правая. Как все полотна покидаешь, сразу назад. А мы тебе тут костерчик разведем, чтобы было куда возвращаться. — Никита Авдеевич при этих словах покосился в сторону боярских хором, сгруппировавшихся преимущественно в северо-западной части посада. — Будете знать, как воеводу хулить перед матушкой Василисой… — довольно пробормотал он.

— Погодите! — К Саламандре спешил Чебурашка, размахивая листом пергамента и колчаном стрел.

— Это еще зачем? — удивилась Левая.

— Стрелку пахану забивать будем! — пояснил домовой, разворачивая пергамент. На нем большими буквами было написано только одно слово: ПАПА.

— Мяу, — пронесся над лесной поляной чей-то хриплый надсадный голос. Мяу, — грустно повторил он.

— Бедный Гена, — сочувственно процокал папа-белка, выглядывая из дупла. — Молочка бы ему сейчас. Горлышко промочить.

— Пожалел, — сердито ответила мама-белка. — Детей спать не уложишь под этот кошачий концерт. — Она оттеснила мужа от выхода, не заметив, как рядом проскользнул бельчонок, таща в лапках еловую шишку.

— Геночка, до полуночи еще далеко?

— Мяу, — удрученно ответил Геночка.

— Далеко, — вздохнула мама.

— Мя… ик!… мя… ик!

— Кто-то вспомнил сердешного. Может, Яга? — Папа-белка вылез наружу и настороженно огляделся.

— Да замяукался он, — прожурчал чей-то сердитый голос. — Туесок тащи.

Папа-белка выволок туесок из дупла. На толстой дубовой ветке, нависающей над спокойной гладью ночного озера, восседал водяной.

— Полечи сердешного, — попросил он, выжимая в туесок свою зеленую бороду.

Вода не помогла. Мяуканье гармонично перемешивалось с нервной икотой.

— Ты воздуху побольше в грудь набери, — посоветовала мама-белка, — и не дыши.

Мяуканье прекратилось.

— Полегчало, — удовлетворенно сказал водяной.

— Ик!… мяу. Ик!… Ой!!!

Шишка, запущенная вредным бельчонком, звонко шлепнула «кота» по лбу, взмыла вверх и упала ему на колени.

— Ах ты… — Гена схватил шишку и в сердцах запустил ее обратно, чуть не сорвавшись с цепи, на которой восседал, отрабатывая свою повинность.

— У… ё… — Что-то шумно плеснулось в озере.

— А? Что? Горим? Чего тушим? — всполошенно закричал кто-то из кустов. На поляну выполз мокрый леший.

— Да нет, папа, не горим, — ответил Гена, вертя головой в поисках бельчонка. — Это, по-моему, на тебя водяной упал.

— Зачем? — ошалело спросил леший.

— Случайно, — недовольно пробурчали из озера.

— Геночка, — дверь избушки распахнулась, — завтра домяукаешь…

— Завтра я не мяукаю. Завтра у меня стрижка.

— Ну послезавтра, — засмеялась Яга. — Тут наше яблочко такую фильму по блюдечку крутит. «Еммануель» называется. Я в молодости и то скромнее была.

Гена на мгновение задумался, вспоминая рассказы Яги о ее бурной молодости, и решил, что на это стоит посмотреть. С бельчонком можно разобраться и завтра.

— Совсем из головы вылетело, — почесал затылок леший, когда за сыном захлопнулась дверь. — Стрижка… кого ж ей завтра прислать?

— Вот завтра и будешь думать, — рассердилась мама-белка. — Вы дадите мне детей уложить или нет?

Леший обреченно вздохнул. Затрещали кусты. Поляна опустела.

11

Тяжелый засов каменной двери подземелья со скрипом и скрежетом встал на свое место. Кощей вытер со лба обильно выступивший пот и облегченно вздохнул. Самое ценное из магического арсенала было схоронено.

— Замок ей подавай! — бормотал Его Бессмертие, поднимаясь по мокрым, осклизлым ступеням тайного хода. — А я теперь пыхтеть должен… Что там у нас на очереди? Ковры, мебель, картины… Ненасытная! Да за одни полотна… Знала б она, сколько золота я только за картины отвалил! Лучшие мастера старались… но ничего… дровишек в залы наколдую… пусть жрет, пока не подавится.

Под черным мраморным троном зашевелилась плита. Кощей с натугой отвалил ее в сторону, ужом выскользнул из-под низкого сиденья и замер. Прямо перед его носом на пестром персидском ковре красовался угольно-черный отпечаток чьего-то ботинка. Запах паленой шерсти ударил в ноздри. Кощей вытянул шею. Неровная цепочка следов шла вдоль стен тронного зала и уходила в малый. Его Бессмертие поднял глаза и завыл. Картины исчезли. Кощей рывком вскочил с пола и рванулся в малый зал. Оплавленные бутылки борзенского вперемешку с осколками рыльского грудой битого стекла валялись под вскрытым неизвестным злоумышленником тайником. Внутри опустевшей ниши стояла одинокая, чудом уцелевшая бутылка.

— Люцик! — взвизгнул Кощей. — Искусствовед рогатый! Ну, погоди!

Его Бессмертие, не помня себя от ярости, на одном дыхании прорычал заклинание вызова. Вместе со всполохом молнии на ковер выпало человекоподобное существо с огромными черными крыльями за плечами.

— Куда ты так торопишься? — сердито прошипело оно Кощею, принимая привычный облик Люцифера.

— Скотина рогатая! — рявкнул Кощей, запуская в нечистого непочатую бутылку борзенского.

— Совсем ты оборзел со своим Иваном, — пробормотал Люцифер, уворачиваясь от стеклянного снаряда. — Где ты видишь у меня рога?

— Безрогая скотина! — поправился Кощей, пытаясь оторвать от пола крепко приколоченное кресло.

— А я думал, ты опять решил свою душонку несуществующую заложить. Люцифер помог оторвать Кощею кресло и резво отскочил в сторону. Ковер на каменной стене не смягчил удара. Кресло вернулось обратно на пол уже в виде груды щепок. Кощей попытался схватить нечистого за лацканы фрака.

— Руки мыли?

— Что? — опешил Кощей.

— Не мыли. Я так и думал. — Люцифер небрежно щелкнул пальцами. Груда щепок закружила в воздухе, слепилась обратно в кресло, которое нырнуло под Люцифера.

— Устал я, — томно протянул дьявол. — Ты представляешь, второй вызов за неделю, и опять на дебила нарываюсь. Чувствую, и этот вызов будет утомительный.

— Это я тебе обещаю, — зловеще посулил Кощей. — Ты зачем картины спер, рогатый?