Корабль, сокрытый в земле

Пока телефонистка соединяла его с номером Бобби, он любовался восходящим солнцем. Теперь оно стало еще краснее и вырисовывалось на фоне гонимых ветром облаков, как огромный сверкающий диск. Солнце и облака вызвали в его памяти еще один детский стишок: Вечером красное небо сулит моряку победу. Красное небо восхода — горе, беда, непогода.

Гард не разбирался в этих приметах, но знал, что вереницы облаков сулят дождь.

"Что-то слишком много поэзии для человека, доживающего свое последнее утро, — подумал он раздраженно, а затем:

— Я разбужу тебя в эдакую рань, Бобби. Разбужу, но, обещаю тебе, это будет в последний раз".

Но Бобби не просыпалась. Телефон звонил, но трубку никто не снимал. Звонок… еще один… и еще.

— Этот номер не отвечает, — пояснила телефонистка на случай того, если он оглох или забылся на минуту-другую и поднес трубку не к уху, а к заднице.

— Вы хотите попробовать еще раз?

Быть может. Только, пожалуй, придется это сделать из лодки Харона, Элейн.

— Ну что ж, — ответил он. — Всего вам хорошего.

— Спасибо, Гард!

Он отодвинул трубку от уха и уставился на нее. В какой-то момент ее голос стал так похож на голос Бобби… чертовски похож…

Снова прижав трубку к уху, он крикнул: "Как ты там…", уже потом осознав, что жизнерадостная Элейн успела отключиться.

Элейн. Элейн, а не Бобби. Но…

Она же назвала его Гард. Бобби была единственным человеком, кто…

Нет, не годится, сказал он себе. Ты же сам ей сказал, что Гард на проводе.

Именно так. Вполне здравое объяснение.

И все же, почему ее голос прозвучал так похоже?

Гард повесил трубку. Он стоял посреди заправочной станции разутый, в мокрых носках, замызганная рубашка выбилась из брюк; солнце всходило, и его тень становилась все длиннее и длиннее. Где-то поблизости протарахтел одинокий мотоцикл.

Бобби в беде.

Ты пустишь это на самотек? Просто свинство, как сказала бы сама Бобби. Кто сказал тебе, что люди отлучаются из дома только на Рождество? Просто она вернулась в Ютику, отметить Четвертое число, только и всего.

Предположим, это так. Бобби вернулась в Ютику отметить праздник, и, насколько Гард мог предположить, выразить свое отношение к ядерному агрегату в Бэй Стейт. Сестрица Энн, по всей видимости, отмечает праздник, развешивая фонарики, извлеченные из запасов Бобби, и зажигая их.

Ну, чем черт не шутит, ее могли пригласить в качестве распорядителя парада — или парадным пкрифом, ха, ха — в один из тех скотоводческих городков, о которых она пишет. Дедвуд, Абилен, Додж Сити и тому подобное. Что ж, делай, что можешь. И не бросай то, что начато.

Он уже устал спорить с самим собой, до смерти устал. Никаких аргументов, одно только ясно: Бобби в беде.

Это только отговорка, ты, сорочий подкидыш.

Не правда; интуиция переродилась в твердую уверенность. Правда это, или нет, но внутренний голос продолжал настаивать, что Бобби попала в беду. Пока он размышлял над этим, его собственные злоключения отодвинулись на второй план. Как он сам сказал себе совсем недавно, океан никуда не денется.

— А может быть, она попалась Томминокерам? — вслух предположил он, и тут же рассмеялся испуганным, приглушенным, сдавленным смешком. Он теряет рассудок, ну, ну.

Глава 7. ПРИБЫТИЕ ГАРДЕНЕРА

1

ШШШШ…

Он не спускал глаз со своих лыж: две узкие прямые полоски коричневого дерева скользили по лыжне. Он смотрел на них только чтобы убедится, что все идет как надо; не желая, однако выглядеть как новичок, впервые вставший на лыжи. Его почти загипнотизировала скорость, с которой он несся по ослепительно белому снежному склону. Он настолько увлекся созерцанием, что опомнился, только когда Анн-Мари закричала:

— Смотри же. Гард. Ты что, не видишь!

Словно луч прожектора разрезал тьму. Только сейчас он заметил, что впал в полузабытье, засмотревшись на лыжню.

Анн-Мари истошно кричала:

"Тормози! Гард! Тормози же!"

Непонятно, что означали ее крики: что ему надо просто падать, или нет? Бог мой, да так ноги можно сломать!

За несколько секунд, предшествовавших удару, он не уяснил себе, что события очень быстро принимают серьезный оборот.

Кое-как ему удалось съехать с левого края лыжни.

Меньше трех ярдов отделяло его от сосен и елей, вечнозеленые ветки которых сгибались под толстым слоем снега. Он просто чудом не наскочил на большой валун, полузанесенный снегом. Все те простые вещи, которым научила его Анн-Мари и которые он запросто бы сделал в спокойной обстановке, выскочили у него из головы. По сути дела, он потерял соображение от страха, сковавшего и тело и мозг.

Он несся со скоростью… кажется, двадцать миль в час? Или тридцать? А, может быть, все сорок? Ледяной ветер хлестал его по лицу, а он неуклонно несся к заснеженной роще… Он сворачивал в сторону от рощи под углом, недостаточно большим, однако, чтобы уберечься от смертельного столкновения. Конечно, он удалялся от опасной лыжни, и если бы ему удалось остановиться, и остановиться быстро, он мог бы уцелеть.

Она снова что-то кричала, и он подумал: "Тормозить? Неужели она действительно так сказала? Это он-то, который едва стоит на лыжах, должен, по ее мнению, тормозить?"

Он пытался повернуть направо, однако его лыжи упорно придерживались выбранного курса.

Гарденер видел, как дерево, в которое ему предстояло врезаться (старая, шершавая сосна), неуклонно приближалось к нему. Ее ствол был обвязан красной тряпкой — предупреждение об опасности, которое оказалось бесполезным.

Он снова попытался свернуть, но совсем забыл, как это делается.

Казалось, он стоит на месте, а дерево несется навстречу; на всю жизнь он запомнил приближающийся к нему, как в замедленной съемке, ствол, опавшие шишки, усеявшие снег, потрескавшуюся кору с глазками от отвалившихся сучков, корявую ветку, на которую ему предстоит наткнуться, маленькое дупло, и, наконец, красную полоску — сигнал об опасности.

Только когда Анн-Мари снова закричала, он заметил, что заливается слезами.

ШШШШШШШШ…

2

— Эй, мистер? Мистер, с вами все в порядке?

Гарденер вскочил, как ошпаренный, озираясь по сторонам; он ждал, что боль нахлынет снова и сведет виски. Нет, боли не было. Его слегка качало от голода, но голова была ясная. Каким-то чудесным образом боль исчезла, пока он спал, наверно, она исчезла уже тогда, когда ему снилась злосчастная вылазка на лыжах.

— Я в порядке, — проговорил он, осматриваясь. Голова закружилась, но, скорее, от истощения. Девица, в обкромсанных джинсовых шортах, заливалась смехом. — Вы выбрали не очень удобное место для сна. Ничего удивительного в том, что вы бормотали и вскрикивали во сне.

Гарденер обнаружил себя в фургончике — и тут-то все стало на свои места.

— Бормотал и вскрикивал, вы говорите?

— Ага. И причем, очень беспокойно.

— Да, сон был не из приятных, — подтвердил Гард.

— Вот, попробуй-ка, — сказала девица, протянув ему самокрутку с марихуаной. На клочке газеты была фотография старины Дика Никсона (в синем костюме, с пальцами, сложенными в его излюбленный знак «V» — победа).

— Гарантирует защиту от любых кошмаров, — торжественно добавила девица.

Именно так мне говорили и про алкоголь, солнышко. Но это далеко не всегда соответствует истине. Можешь мне поверить.

Из вежливости он один раз легонько затянулся, в голове снова все поплыло. Взглянув на примостившуюся у двери вагона девицу, он попросил:

— Вы знаете, я бы предпочел что-нибудь съесть.

— Возьмите коробку сухого печенья, — отозвался водитель, повернувшись к Гарду. — Все остальное мы уже съели. Бивер слопал даже засохший чернослив. Очень жаль.

— Бивер съест все, что угодно, — отозвалась девица в обрезанных шортах.

В разговор вмешался ребенок, примостившийся на откидном сидении. Теперь Гард смог его рассмотреть: упитанный мальчонка с розовой пухлой мордашкой.

— Не правда, — заявил он. — Не правда. А вот и нет; я ведь никогда не съедал свою маму.

Все, включая Гарденера, расхохотались. Немножко отдышавшись, он сказал:

— Сойдет и печенье. Тоже неплохо.

И действительно крекеры были что надо. Осторожно и тщательно он прожевывал первый, сомневаясь, примет ли желудок пищу. Нет, не тошнит. И тут он принялся наворачивать крекеры целыми горстями, отправляя их в урчащий желудок.

Когда он ел в последний раз? Бог его знает. Все воспоминания о восьми днях запоя стерлись из памяти. По опыту он знал, что, ударившись в запой, он почти ничего не ест, и частенько все съеденное идет не в прок. Как, например, та пицца, которую он ел, пытался есть, в тот судьбоносный вечер 1980 года. В тот самый вечер, когда он прострелил Hope щеку.

— Ты мог повредить один или оба зрительных нерва! — орал на него адвокат Норы. — Частичная или полная слепота! Паралич! Смерть! Вот что могла наделать пуля, выбившая зуб и прошедшая навылет!! Только одна пуля! И нечего здесь сидеть и притворяться, будто ты и не собирался убить ее. Чего еще можно ожидать, стреляя человеку в голову?

Снова навалилась депрессия — черная необъятная туча, окружившая его со всех сторон. Лучше покончить с собой, Гард. Нечего откладывать.

Бобби в беде.

Ну что ж, может быть. Но помощь от такого типа, как ты, равноценна подливанию масла в огонь.

Заткнись.

Ты теряешь время, Гард. Просто трусишь. Ты уже выгорел дотла, как сказал бы тот парень на пляже.

— Вы уверены, что хорошо себя чувствуете? — спросила девица. Довольно интересная — огненно-рыжая, коротко острижена, ну, и ноги растут чуть ли не от плеч.

— Ничего — ответил Гард. — А что, я неважно выгляжу?

— Минуту назад — просто ужасно, — подтвердила она довольно нерешительно. Это вызвало у него улыбку — не то, что она сказала, а то, как это было сказано: до нелепого торжественно и обеспокоенно. Она улыбнулась в ответ, по-видимому, у нее отлегло на сердце.

Взглянув в окно, он сделал вывод, что они направляются на север и находятся где-то на тридцать шестой миле; не мог же он проспать столько. Постепенно начали всплывать события двухчасовой давности… Он пытается дозвониться Бобби и смотрит на вереницы облаков, предвещающих дождь, до этого он блуждал в темноте; кажется, его поколотили…

Повесив телефонную трубку, он снял носки, бросил их в мусорный контейнер и двинулся по шоссе в северном направлении. Он шагал босиком по обочине, с сумкой в одной руке, выставив другую руку с оттопыренным большим пальцем.

Минут через двадцать появился" фургон — довольно новый «Додж» с пестрыми надписями. Пара электрогитар, с грифами, изогнутыми, как лебединые шеи, украшала одну из стенок кузова, пояснительная надпись на котором позволяла предположить, что в фургоне едет группа Эдди Паркера. Фургон притормозил, и Гард забрался в кузов; задыхаясь, он втащил и сумку. Тут-то, добела раскаленная боль вступила в левый висок. Даже несмотря на боль, его позабавила табличка, прибитая к двери: Когда сам Эдди играет рок, стук в его дверь не пойдет вам впрок.

И вот, сидя на полу, стараясь не делать резких движений и не впасть в забытье, Гарденер увидел, что они подъезжают к переезду Олд Орчард. Почти одновременно первые дождевые капли забарабанили по стеклу.

— Слушай, парень, — сказал Эдди, поворачиваясь, — Мне что-то не хочется бросать тебя в такой момент. Сейчас польет, как из ведра, а на тебе даже обуви нет.

— Перебьюсь.

— Вы и выглядите неважно, — сочувственно подметила девица в шортах.

Эдди снял шляпу ("НЕ ВИНИ МЕНЯ; Я ГОЛОСОВАЛ ЗА ДУШКУ-ГОВАРДА", — написано на тулье) и протянул ее Гарду:

"Возьми себе, парень". Порывшись в карманах, Эдди выудил бумажник.

— Не нужно! Спасибо, конечно, но я не возьму! — Гард почувствовал горячие струйки крови, хлынувшей из носа. Не от смущения, а, скорее, от невыносимого стыда. Что-то, глубоко запрятанное в его душе, было задето за живое. Это было, как ему пришло в голову, последней каплей. Звучит мелодраматично, но верно. Это-то и ужасно. Ну что ж, подумал Гард. Всю свою жизнь твердил людям о разбитом сердце, полном провале и так далее… надо же хоть раз почувствовать на своей шкуре что-нибудь подобное. — Так вот оно как. Джеймс Эрик Гарденер, собиравшийся стать мессией своего поколения, получает милостыню от странствующих музыкантов.

— Да правда же… не надо.

Эдди Паркер пропустил возражения мимо ушей. В шляпе уже покоились горсть монет и несколько долларовых банкнот. В свою очередь, Бивер опустил туда пару четвертаков.

— Слушайте, — надрывался Гарденер. — Я, конечно, очень ценю все это, но…

— Ну, ну, Бивер, — увещевал того Эдди, — не жадничай, Скрудж.

— Честное слово, у меня есть друзья в Портленде, я запросто могу им позвонить… Думаю, я забыл чековую книжку у одного приятеля в Фалмуте, сбивчиво втолковывал им Гарденер.

— Би-ивер-Скрудж, — принялась дразниться девица в шортах. Би-ивер-Скрудж, Би-ивер-Скрудж! — Остальные подхватили, и не унимались до тех пор пока Бивер, прыская и блестя глазами, доставал еще четвертак и Нью-йоркский лотерейный билет.

— Пожалуй, раскошелюсь, — важно заметил он, — а не то тебе придется нищенствовать. Музыканты и девица в шортах покатились со смеху. Смиренно глядя на Гарда, словно говоря: Видишь, с кем мне приходится иметь дело? Ты бы это выдержал? Бивер протянул ему шляпу, Гарду пришлось взять ее; иначе, мелочь просыпалась бы на пол.

— Честное слово, — Гард пытался всучить шляпу обратно, — я в полном порядке.

— Не совсем, — сказал Эдди Паркер. — Хватит препираться, говори дело.

— Полагаю, надо сказать спасибо. В данном случае, это единственно верное решение, — Кстати говоря, ты урвал не так уж много из наших доходов, — пояснил Эдди. — Тебе тут хватит на первый случай: купи себе поесть, ну и пару резиновых шлепанцев.

Девица открыла дверь фургона:

— Ну, бывай, — он не успел даже ответить, как она дружески чмокнула его своим ярким, влажным ртом. — Удачи тебе, недотепа.

— Выкручусь, не беспокойся, — в последний момент он благодарно обнял ее. Спасибо. Спасибо за все.

Гард стоял под усиливающимся дождем на обочине шоссе, провожая глазами фургон. Девица махала рукой. Серая лента шоссе уносила фургон все дальше и дальше… Гард еще раз махнул рукой, на тот случай, если они еще смотрят на него. По щекам текли слезы, смешиваясь с дождем.