— А мыло?

— Лежит в ящике, самом первом, как только заползешь в укрытие. Маленький черный ящик. Только лучше бы ты подождал. Сейчас будет готов ужин…

— Вообще-то, к ужину я как раз и собирался освежиться.

— Небо, ты же только прошлой ночью принял ванну!

Мондрагон посмотрел на нее так безмолвно и оскорбленно, что она немедленно снова заткнулась. Он пригнулся и достал из ящика мыло. Ванну… После того, как он едва не утонул. С мылом…

Он ушел на релинг и снял пуловер.

— Спорим, что ты думаешь, будто у меня есть еще чистая одежда! — крикнула она надменно.

Он обернулся.

— Я действительно желал бы ее! — сказал он резко, отвернулся, снял большие брюки, взял нож и мыло в одну руку и щучкой прыгнул через борт в воду.

— Проклятье! — С этой стороны лодки было не особенно глубоко. Альтаир вскочила и подбежала к борту, чтобы посмотреть, не сломал ли он себе шею, но он был целехонек и плавал довольно хорошо. — Ты когда-нибудь глядишь, где находишься?

— Со мной все в порядке.

— Черт возьми, если ты утопишь нож, я позабочусь о том, чтобы ты нашел его снова, прежде чем попадешь на борт!

Он встал по грудь в воде, и поднял нож. Вместе с мылом. Потом наморщил нос.

— Там ничего не горит?

— Проклятье! — пронзительно вскрикнула она и бросилась назад.

Пригорело. Она вынула блинчики с подгорелой стороной и положила их на холодную рыбу, погасила огонь, а потом только сидела и таращилась на этот неприятный сюрприз.

Наконец она сбросила пуловер и брюки и тоже слезла с лодки с другой стороны.

Вторая ванна за один день. Если Мондрагон мог быть чистым, то она могла быть еще чище. Она снова вынырнула, следя за тем, чтобы лодка оставалась между ней и Мондрагоном.

— Ты в порядке? — спросил он с другой стороны.

— Все нормально. Ужин уже пригорел. С таким же успехом он может и остыть. — Она снова нырнула. Дно состояло из вязкого наносного песка, на него страшно было вставать. Она поджала ноги, отплыла на несколько гребков, повернулась и поплыла назад. Мондрагон появился из-за угла лодки.

— Мыло не нужно?

Она заболтала ногами и, стараясь держаться поглубже в воде, подплыла к его вытянутой руке и взяла мыло. Мондрагон снова вернулся на свою сторону. Альтаир намыливалась, плевалась и чертыхалась, и когда вдоволь намылась, положила мыло на полудек, поплавала вдоль борта лодки, навалилась животом на край и приземлилась в среднем проходе.

Она снова была царицей лодки. Мондрагон со своего места очень хорошо мог ее видеть. Она, стараясь не замечать этого и не смотреть в его сторону, поднялась на полудек, натянула штаны и пуловер, положила на место мыло, села и начала есть, роняя капли воды с волос на плечи.

А потом пришлось подняться на борт ему. Альтаир безжалостно смотрела, как он, натягивая пуловер, повернулся к ней и тоже делал вид, будто ее не было рядом. Она заметила, что нож по-прежнему с ним. И когда он приблизился к ней, она на всякий случай положила у своих ног крюк. Она подняла взгляд, когда он сел, вытащил из кармана брусок и взял немного жира со сковороды; он собрался заняться лезвием, и ей пришлось признать, что в этом деле у него есть навык.

— Ты бы поел, — сказала она.

— Я как раз забочусь о твоей собственности!

— Это я могу сделать и сама. Ешь!

Но он продолжал возиться с ножом и делал это довольно долго. Альтаир закончила есть, пошла к краю лодки и смела крошки своей порции в воду; потом вытерла тарелку, чтобы положить ее на место.

Мондрагон съел свою порцию, потом тоже пошел со сковородой к краю лодки и окунул ее в воду.

— Проклятье, что ты делаешь? Он обернулся.

— Мою. А разве мытье… — Он сдержался, пока не зашло слишком далеко, но она достаточно хорошо его поняла.

— Железные сковороды не моют, Мондрагон. Их вытирают. От этого они только лучше. А если ты будешь мыть в воде порта еще и тарелки, то заболеешь. И если будешь слишком часто мыться. Мне тоже не нравится быть грязной, Мондрагон, но, черт побери еще раз, помыться иногда просто негде, пока не пройдет дождь, а тогда чертовски холодно!

Альтаир уже кричала. Заметив это, она резко оборвала себя возбужденным фырканьем.

— Мне жаль, — сказал он.

— Хэй, для сухопутной крысы ты управляешься совсем неплохо. Даже не потерял мыло.

— А что мне делать со сковородой?

— Давай сюда. — Она взяла ее у него из рук, вытерла тряпкой и положила на место. — Первый же разогрев убьет заразу.

— Блины были неплохими.

— Спасибо. — Она закрыла крышку ящика с посудой, и села на край полудека, нагнулась и вытащила бутылку с виски. Ей необходим глоток! Небо и предки, этот человек может вызвать жажду у кого хочешь!

Потом она протянула бутылку ему, поразмыслив, что, возможно, и сама тоже вызвала у него жажду.

— За мой нож.

Он передал ей нож и точильный камень, взял бутылку и отпил.

Бутылка переходила из рук в руки много раз; наконец, Альтаир вздохнула и заглянула в нее. Янтарной жидкости осталось еще на дюйм.

— А, к черту! — сказала она и снова протянула ее Мондрагону. Он отпил, а она осушила бутылку.

Потом она снова села рыбачить — это занятие обычно успокаивало ее. По ту сторону водной поверхности блестели огни Меровингена — разбросанное над темнеющим приливом золото. Вода лизала лодку, плескалась и сверкала, показывая разбитое зеркальное отражение тускнеющего неба. Поплавок безмятежно покачивался на волнах.

Мондрагон поднялся на палубу и сел рядом с ней, скрестив ноги. Молчал. Смотрел на воду. Возможно, погрузился в, туманные мысли о том, что старый Дет безуспешно пытался проглотить его.

— Тебе действительно везет, — наконец, сказала Альтаир, вырванная из своих мыслей. — Если наглотаешься этой старой воды из канала, заработаешь лихорадку. Ты проглотил ее не меньше литра. Я всю ночь боялась, что начнется лихорадка. Возможно, это виски убило заразу.

— Таблетки, — сказал он. — Я съел массу таблеток от этой воды.

Она повернула к нему голову. Таблетки.

— Ты хочешь сказать, будто заранее знал, что тебя собираются бросить в воду?

— Нет. Вода во всем Меровингене. Плохой водопровод. Они говорят, чтобы пить ее, нужно здесь родиться.

— А ты родился не здесь?

— Нет.

— А где? Молчание.

Альтаир пожала плечами. Масса речных крыс и канальщиков имели такое обыкновение. Беспокоились только о своих делах. Она почувствовала, как клюнула рыба, но когда потянула удочку, не ощутила никакого сопротивления.

— Проклятье! — Она вытянула шнур, вглядываясь в сгущающейся темноте к крючку, но потом все-таки была вынуждена взять его в руку, чтобы убедиться, что наживка действительно исчезла. — Вообще-то эта рыба должна была стать нашим завтраком. Я не собиралась дарить ей свой.

— Ты живешь одна? Этот вопрос обеспокоил ее.

— Временами. У меня много друзей. — Она посмотрела в сгущающуюся тьму и вздохнула. — Ну, да, не везет. — Она смотала снасть и убрала ее, аккуратно привязав к борту лодки возле перил полудека.

Потом повернулась к Мондрагону, долго глядела на него со своего места, смотрела, как он сидел на узкой палубе недалеко от нее, в последнем свете заката. Сердце ее снова бешено застучало, хотя она не находила для этого причины. Что за глупости? Чего я боюсь?

Ох, да ничего. Шесть крадущихся фигур в черном, которые убили человека, и мужчина в темноте на моей лодке — всего-то. Может, как раз сейчас они повсюду его разыскивают. А если они найдут нас?

Он-то знает, кто они такие!

Она скатилась с полудека и встала в среднем проходе. Мондрагон передвинулся на край и свесил ноги вниз, но немедленно убрал их с дороги, когда Альтаир нагнулась и вытащила из укрытия одеяло.

— Я сплю на палубе, — сказала она, добавив про себя: Ты-то отсюда свалишься. Только подумала. Она поднялась на палубу и почувствовала его руку на лодыжке. Он не схватил — просто прикоснулся, а потом ладонь переместилась к икре, когда она остановилась.

— Мне не хотелось бы выгонять тебя из твоей же лодки.

— Ну, просто здорово! Тебе это необходимо, а я не свалюсь за борт. — Она стряхнула его руку и села, обмотавшись одеялом. — Мне будет вполне удобно.

Он опять протянул руку и положил на этот раз ей на колено.

— Джонс, послушай… я не собираюсь тебя выгонять. Я только… проклятье, я просто еще не в себе от болезни, Джонс, и не знаю, что говорю. Я, наверное, тебя оскорбил. Ну, иди же. Иди сюда в укрытие!

— Здесь снаружи чище.

Все вдруг само собой покатилось к тому, чего она так хотела в последнюю ночь; но сегодняшняя ночь уже не последняя, а сама она уже не так безумна, как вчера; и ей было страшно.

— Ну, иди же, — сказал он и потряс ее за колено. — Иди, Джонс.

— Трусиха, — обругала она себя. Потом посидела еще немного, и он тоже сидел неподвижно и не делал попыток уйти.

— Ладно, — сказала она и подвинулась к краю палубы. Мондрагон протянул руку и помог ей спуститься — как будто он лучше держался на ногах! Она присела на корточки и затащила вместе с собой в укрытие одеяло; он влез следом. После этого последовала большая неразбериха, когда они начали делить одеяла, и Альтаир в нервном волнении ударилась головой. — Проклятье! — Все шло как-то не так. Она улеглась, а Мондрагон просто последовал ее примеру.

— Ты будешь что-нибудь делать? — спросила она, наконец.

— А я должен?

— Проклятье, сын предков, ты…! — Она резко поднялась на локтях и ужом выползла из укрытия, как будто лодка была охвачена огнем.

Он схватил ее и она так резко ударила его локтем, что он громко охнул. Тогда он сжал ее еще крепче и согнул колено вокруг ее талии и крепко схватил за руки.

— Джонс, Джонс… — А потом он забрался поглубже в укрытие, и стало ясно, что он решился.

Чуть позже решилась и она, по крайней мере, что касалось сиюминутного мгновения; одежды были сдвинуты в сторону, одеяла в беспорядке разбросаны. В водовороте того, что делал Мондрагон, Альтаир снова ударилась головой и была почти оглушена этим. Она упала на него и лежала, ругаясь, пока он нежно ощупывал шишку на ее затылке.

— О, проклятие, Джонс, мне очень жаль!

— Теперь у нас одинаковые шишки, — сказала она. Она тепло и уютно лежала на дышавшем человеческом теле, впервые за многие годы в объятиях. Все произошло как-то совсем иначе и намного лучше, чем она ожидала. Он был чистым и старался не причинять ей боли. («Проклятье, девочка, ты, оказывается, первый раз?» — «Заткнись! Не называй меня девочкой!» И он заткнулся. И обращался с ней очень осторожно; а когда всякая боль кончилась, он сумел заставить ее забыть, что вообще когда-нибудь было больно.) Он научил ее этому, втолковал ей, что не нужно называть это ее словами; красивые слова как-то лучше соответствовали тому, что он делал; и то, что произошло, далеко превзошло то, чего она ожидала.

Это как-то хорошо согласовывалось с тем, что она дважды ударилась головой о собственную крышу. Она казалась сама себе неуклюжей; и покорилась — так же, как уже дважды за один день без всяких комментариев покорно выкупалась, лишь бы Мондрагон не смотрел на нее свысока. Но судьба держала ее за руку, и она дважды за одну ночь сама себя выставила на смех. И, наконец, обессиленно свалилась ему на грудь, и чувствовала на себе его прекрасные, снимающие боль руки.

Она была влюблена. По крайней мере, этой ночью.

Ты не в своем уме, Джонс. Ты действительно дочь предков. Ты знаешь этого Мондрагона? Или хотя бы представляешь, почему шестеро людей хотели сбросить его в Большой Канал? Может быть, у них были для этого причины.

Он просто не мог стоять не на той стороне! А если бы он был убийцей, вором или сумасшедшим, я бы уже поняла!

Он просто был обязан вернуться туда, где должен быть. Я должна доставить его туда. Он не может быть в таком месте, как это.

У нее заболело сердце. Оно сжималось так судорожно и причиняло такую боль, будто пыталось в этом маленьком пространстве стиснуть все ее "Я". Пальцы Мондрагона гладили ее плечи.

— Что-нибудь не так, Джонс?

— Все в порядке. — Ее плечи расслабились. Она заметила, что Мондрагон массирует ее перенапряженные мышцы, и попыталась расслабиться.

— Больно?

— Нет. Нет! — Она набрала воздуху. Вытряхнуть завтра на сегодня, так это называла ее мать. Проклятая бессмыслица. Сегодня было прекрасным. Завтра… ну да, завтра может вполне подождать еще пару дней. Будет еще время использовать свой разум и снова доставить этого мужчину туда, где он должен быть. Она набрала воздуху, снова выдохнула, нежно прижалась к его плечу и попыталась закрыть глаза.

И тут же открыла их снова. Время от времени на границе сна она слышала что-то такое, что некоторое время играло с ней и позволяло ощущать вещи, которые, возможно, там были, а возможно — нет.

Но у волн был свой собственный ритм. И он был постоянно. И у лодки тоже был свой ритм движений. Мир качался и двигался постоянно, определенным образом и с определенными звуками; и именно в этот момент в ее животе вдруг возник холодный комок страха — хотя Альтаир не могла бы сказать с уверенностью, что слышала причину этого. Она напряглась и попыталась сесть; не ладонь Мондрагона надавила на ее спину. Она быстро приложила к его рту ладонь.

— Мне кажется, я что-то слышала. Только взгляну и вернусь. Оставайся здесь.

Она поползла спиной вперед, но видя, что он пытается последовать за ней, толкнула его назад.

— Нет. Останься здесь. — Она представила, как он спотыкается в темноте. — У меня есть свои возможности. — Она заскользила дальше, чувствуя голой кожей холодный ветер; перевалилась на животе в звездный свет и очень осторожно приподнялась на ладонях, чтобы посмотреть через релинг.

И увидела плот, темный, аморфный остров на освещенной звездами воде. Альтаир схватила лежавший у входа в укрытие нож, переползла на локтях через средний проход, быстрым движением перерезала якорный канат и обернулась. Мондрагон тоже выбрался наружу в звездный свет и пригнулся, следуя ее примеру. Она поспешно придвинулась к нему.

— Держи голову пониже, — прошептала она тише плеска воды. — Плот. Он еле движется, но на нем наверняка сумасшедшие. — Они находились в самой нижней части среднего прохода, Альтаир сдернула с реек полотенце и обмоталась им, крепко завязав узлом на талии; Мондрагон тем временем схватил штаны. Потом Альтаир выпрямилась и положила ладонь на край палубы. Мондрагон схватил ее за руку.

— Что ты собралась делать?

— Заведу мотор. Можешь переползти назад и перерезать второй якорный канат?

— А он всегда заводится?