Риск.Молодинская битва.

Возник даже в мыслях наглый вопрос: «А как с капка­нами? Мучиться будет зверь, если попадет». Но разве до капканов теперь, до поля бы добраться!

«Бог простит. В город спешить надобно».

Легко сказать — поспешить. До опушки добрел с го­рем пополам, а как оторваться от последнего дерева и шагнуть в чистое поле? Духу не хватает. Солнце уже поднялось изрядно, лучится ласковым теплом, наст мягчит. И ветерок легкий, ласковой теплотой обвевает. Весна-красна. Дух поднимает, но не настолько, чтобы смелости хватило двинуться по полю.

Только нельзя торчать на опушке вековечно! О ковар­стве татарина непременно нужно поведать Двужилу. Чем скорее, тем лучше. Глядишь, удастся перехватить, если послать конников к Одоевской и Белевской засекам. Не минует он их, супостат проклятый.

Набрался наконец кузнец смелости, оторвался от бе­резы и — зашаркал лыжами, подминая повлажневший снег.

« Слава Богу!»

Только рано поблагодарил кузнец Всевышнего: де­сятка два саженей прошагал и — словно косой подкоси­ло.

Очнулся не вдруг. Солнце совсем высоко. Пригревает. Попытался приподняться, ломота в голове нестерпимая. Все пришлось повторять точно так же, как в лесу. А ког­да все же смог зашаркать лыжами по мягкому снегу, уви­дел, что от крепости скачут конники. Заметили его, си­лившегося встать, вратники со сторожевой башни. Вот теперь действительно слава Богу!

Когда сообщили Никифору (тот находился в зелейном амбаре у мастеров, которые круглые сутки варили в зе-лейных варницах порох), он тут же поспешил к Золото-РУку.

— Что стряслось? Татарин убег?

— Да. Оплошал я. И то сказать, откель столько ковар­ства. За родного сына держал, а не за раба. Вот за это — отблагодарил.

— Ты скажи, гать на Волчий остров ведома ему?

— Я ему вроде сказывал, когда за добычей хаживали.

— А про тыльную тропу?

— И про нее знает. Только, думаю, еще недельку-дру­гую везде болото можно осилить, если в плетенках.

— И про это знает?

— Должно быть.

— Да-а-а! Впрочем, нынче весна ранняя, да и зима сто­яла сиротская, болото уже задышало. Через неделю, ду­маю, пусть суются на плетенках. Там им и крышка, С плетенками вместе.

— Его перехватить бы. Он в те дни, когда ты казну и княгиню отправлял, бегал на добычу. Не углядел ли чего подлец неверный?

— Пошлю на Оку. Пару станиц. Глядишь, приволо­кут.

— Может, с кем сговор имел?

— Думка есть такая. Велю всех пленников, даже кто крещеный, в тайничную. Оковать в цепи и под замок. Попытаю их.

— Новокрещеных не следовало бы.

— А они, как Ахматка тебя, кистенями по затылку?! Нет, не станем рисковать. Если не виновны, не обидят­ся. Да и Бог нас простит: не крамольничаем, а за веру христову стоим. Да и перед князем за вотчину его, за люд православный я в ответе. Как же мне промашку допускать. Может, новокрещеных не станем железом пытать? Верно. Поспрошаем только. — Помолчал не­ много, потом спросил: — Ковать сможешь? Молотобой­ца возьми из тех, кто дроб льет. Выбери, какой пригля­нется.

— Отлежусь сегодня. Только, воевода, знахарку по­кличь. Настоя бы какого да мази.

— Я уже послал. Будет тебе знахарка.

— Тогда с утречка в кузнице.

— Вот и ладно. Пойду насчет Волчьего острова распо­ряжусь.

Никифор окончательно решил сегодня же послать на остров еще часть дружины, дать ей в помощь казаков. Отрядил и плотников, чтобы спешно укрепляли стену во­круг терема. Боям повелел ни шагу из терема. Ни в какие заставы. Чтоб готовы были насмерть стоять, но нападе­ние врага, если оно случится, отбить.

Никифор был уверен, что в самом худшем случае на остров большие силы пробиться не смогут.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Левое, немноготысячное крыло крымского войска об­ступало Белев и Одоев неспешно, волоча с собой стено­битные орудия, и лишь казачьи сотни да отряды легких татарских конников шныряли по округе, грабя, хватая полон и сжигая деревни, погосты и хутора. Основная си­ла двигалась по Дикому полю тоже не очень-то прытко, и не только потому, что была обременена тяжелым осад­ным снаряжением, турецкими пушками, большим кара­ваном вьючных верблюдов и лошадей не только с прови­антом для людей, но и с кормом для коней, без которого нельзя обойтись еще несколько недель потому, что слиш­ком много было снега и в степи, и в перелесках и низи­нах, где особенно высока прошлогодняя трава, но еще и потому, что Мухаммед-Гирей под страхом смерти запре­тил до его появления кому-либо отдаляться от Ногайско­го тракта, кроме малого числа разведчиков, не имевших право тревожить пахарей, объезжая стороной и их, и по­селения, и крепостицы. Основная часть крымского вой­ска даже не знала, где будет нанесен удар по урусам.

Только Мухаммед-Гирей и его брат Сагиб-Гирей, от­давшие столь непривычные для крымских ратников при­казы, птицами неслись по Ногайскому тракту к Волге, намереваясь переправиться через нее чуть выше устья Камы, меняли заводных коней, не позволяли ни себе, ни сопровождавшим их отборным туменам подолгу отды­хать. Скакали налегке, без обузного снаряжения, только с небольшим караваном вьючных лошадей.

Чтобы кони не уставали, их подкармливали бараньим курдючным салом, которого было в достатке набито во вьюки и даже в переметные сумы. Сами крымцы тоже не отказывались от сала, но предпочитали конское мясо, которое пластинами укладывали под потники, где оно за время, что были в пути, до следующего привала, стано­вилось мягким и душистым.

Когда от села к селу, от города к городу неслась весть о приближении крымцев, все в ужасе бросали свои дома, подворья, весь скарб, великими трудами нажитый, и спе­шили укрыться либо в лесной глухомани, либо за стенами городов, готовясь к смертному бою. В этом была необхо­димость, ибо татары, налетая саранчовыми тучами, вы­метали под метелку закрома, угоняли весь скот, и круп­ный, и мелкий, растаскивали имущество, а что не могли увезти с собой, предавали огню — несли с собой крымцы кровь, горе и слезы. На этот раз, как обычно, тоже разбе­гались пахари и ремесленники, охотники и бортники", запирались ворота всех крепостей, но, всем на удивление, братья Гирей и сопровождавшие их два тумена отборных конников черной тучей проносились мимо.

На левый берег Волги крымцы переправились быстро, всего за два дня, но после этого Мухаммед-Гирей не стал безоглядно спешить. Хотя и доносили ему, что почти все князья луговой черемисы78 согласны стать слугами Са-гиб-Гирея, Мухаммед-Гирей решил поосторожничать. Каждый острог поначалу окружал конниками, словно готовился к нападению, и лишь после этого вступал в пе­реговоры.

Мирно все шло, хотя и отнимали переговоры драго­ценное время. Ворота острогов в конце концов отворя­лись, братья Гирей принимали присягу от князей, куп­цов, ремесленников, оставляли малый отряд, чтобы тот спешно ополчал ратников, которые были бы готовы в лю­бой момент прибыть на Арское поле79 , что раскинулось недалеко от Казани и могло вместить в себя до сотни ты­сяч всадников с заводными конями.

Обычно казанцы здесь и собирались для больших по­ходов, в мирное же время сюда на ярмарку съезжались весной и осенью купцы астраханские, персидские, сред­неазиатские, ногайские, и шел великий торг не только всяческими товарами и животными, продавали здесь в рабство и захваченных в плен русских пахарей, ремес­ленников, ратников и даже священнослужителей право­славных храмов.

С Арского поля шла дорога на Арский острог. Арск всегда был верен хану казанскому, и Мухаммед-Гирей опасался, как бы не стал он крепким орешком, который придется разбивать, и лишь надеялся на то, что послан­ные прежде слуги во главе с ципцаном80 сумели склонить Арск к Крыму, да еще — на внезапность. Вот отчего он высылал вперед веером дозоры, которые не столько раз­ведывали, не ополчился ли вдруг Шах-Али и не вышел ему навстречу, сколько ни в коем случае не должны бы­ли пропустить гонцов ни в Арск, ни в Казань.

Нелишней оказалась эта мера. Оставалось еще не­сколько острожков до Арска — а это значит не меньше трех-четырех дней, — как один из дозоров привез заар­каненного гонца. От князька черемисского, только что присягавшего на верность Сагиб-Гирею и признавшего царем казанским и своим повелителем. Лицемер писал князю и воеводе Арскому, чтобы тот немедля известил Шаха-Али о вторжении на его землю алчных Гиреев, а сам не открывал бы ворот, выигрывая время, которое не­обходимо ему для подготовки к обороне Казани.

Мухаммед-Гирей и Сагиб-Гирей только что милостиво одарили князей и вельмож, присягнувших им на вер­ность, но, узнавши о коварстве одного из них, а может быть, и нескольких сговорившихся, разгневались.

— Клятвоотступники достойны смерти! — сурово из­рек Мухаммед-Гирей и повелел: — Темника81 ко мне!

Но ширни, имевший право, как первый советник, воз­ражать хану, остудил его гнев:

— Не настало время, мой повелитель, карать. Вы волей Аллаха успеете это сделать, когда ваш брат сядет на ханст­во в Казани. Вам ли, о великий и мудрый, не знать, что по­слушные овцы, если их обидят, могут стать шакалами, а то и волками. Советую умолчать о перехваченном гонце.

— Пусть будет так, как сказал ты, — и, подумавши немного, Мухаммед-Гирей огласил свою окончательную волю: — Обходим стороной все остроги. Путь наш — на Арск. Спешный.

— Да благословит Аллах ваши намерения! Если Арск отворит ворота, вся черемиса падет ниц у копыт вашего коня, о великий хан.

— Мы такого же мнения.

Мухаммед-Гирей оттого поспешил к Арску, что пони­мал: если даже Казань откроет ворота — это еще не пол­ная победа. Победу можно будет торжествовать только тогда, когда присягнет на верность Орде Арск. Иначе над головой всегда будет занесен нож.

Дело не только в том, что он стал для черемисы как бы своей столицей, хотя луговики, казалось бы, давно ходят под Казанью, но и в том, что место, где Арск стоит, вы­брано весьма удачно: от Казани всего один дневной пере­ход, но в то же время такая глухомань, что приблизиться к городу можно лишь по одной-единственной дороге, во­круг которой болота, крутые и глубокие овраги с густо переплетенным орешником — их не под силу преодолеть ни всаднику, ни пешему. Во многих местах дорога на Арск удобна для крупных засад, через которые не про­рваться без больших потерь. Сам Арск добротно укреп­лен. Воинов в нем много, оружейных дел мастеров в из­бытке, запасы заготовлены на месяцы, вода есть. Никто еще не смог взять этот город штурмом. Ни разу.

Знал обо всем этом Мухаммед-Гирей, но надеялся на неожиданность его появления и еще на сговорчивость го­рожан, князей и воевод. Другого мнения, однако, были его советники. Особенно первый — ширни.

— Повелитель, да продлит Аллах ваш век до бесконеч­ности, не поворачивай на дорогу к Арску оба тумена. Возьми только свой, а брат ваш, да благоволит ему Все­вышний, пусть со своим туменом идет в Казань.

— Мы сотрем с лица земли город, если он не откроет ворота!

— Арск выдержит нападение, если не сделать проло­мы в стенах. А стенобитные орудия остались за Волгой. Ждать, пока они прибудут, можно и с одним туменом, осадив город.

— Мы налетим как ветер. Охрана не успеет и ворота запереть.

— Но они могут постоянно наблюдать за дорогой, а не только в дни опасности. Мое слово, повелитель, действовать надо хитрей лисы. Ципцан подготовил, как он опо­вещал, Казань к добровольной сдаче. Шах-Али, если не захочет мученической смерти, пошлет арским князьям свое слово. Если же Казань затворится, придется звать всю Орду. Вот тогда Аллах благословит нас придать все огню и мечу.

— Но тогда не удастся поход на Москву?! А мы не ус­покоимся, пока не заставим лизать пыль с наших ичи­гов82 раба нашего, князя Василия!

— Удастся. На следующий год. Разве устоит Москва против силы двух княжеств.

— Одного! — недовольно перебил Мухаммед-Гирей. — Орда станет единой! Могущественной! Она покорит не только русичей, гяуров83 , но и ляхов84 , Литву, пойдет

дальше — на закат солнца, до самого моря. Куда держал путь Чингисхан85 . Порта тоже склонит голову перед мо­гуществом Орды. Перед нами склонит голову, властели­ном Орды!

— Да будет так! — молитвенно провел ладонями по щекам шарни. — Так предначертал Аллах. Но волю Ал­лаха воплощать вам, светлейший, самим. Рассчитывая

каждый свой шаг.

— Хорошо. Мы примем твой совет. — И обратился к брату, ехавшему с ним стремя в стремя: — Веди свой тумен к Казани. Сдери шкуру с лизоблюда раба нашего Ва­силия!

— Если он станет сопротивляться?

— И даже если не будет. Пусть его смерть наведет ужас на всех казанцев. Она надолго должна остаться в памяти правоверных!

У Сагиб-Гирея было на этот счет свое мнение, но он не стал перечить брату в присутствии подданных. Зачем? Он сделает так, как хочет сделать, а потом объяснит разум­ность своего поступка. Проводив брата с его туменом на Арскую дорогу, собрал советников и военачальников. Не стал, однако, выслушивать их мнения, а распорядился:

— Сейчас же отправьте гонца к ципцану Мухаммед-Гирея. Пусть даст ему знать, что завтра на исходе дня мы будем у Арских ворот, и мы посмотрим, верно ли сооб­щал нам раб наш о положении в Казани. Впрочем, гонцу свое слово скажем мы сами. Немедленно позовите его к нам. Спустя некоторое время пошлем следующего гонца. Для верности.

Затем Сагиб-Гирей, махнув рукой, чтобы вся свита удалилась, принялся наставлять гонца:

— Запомни: ты — гонец царя крымского. Не унижай­ся ни перед кем. Если Аллах предопределил тебе смерть, прими ее достойно. О нашем тумене — ни слова. Ты — го­нец Мухаммед-Гирея к его послу. Стой на этом, и благо­слови тебя Аллах. Послу хана твоего передай так: если Арские ворота будут открыты, когда мы приблизимся, он станет моим первым советником. Если Шах-Али отка­жется от ханства в нашу пользу, он останется жив, если нет — мы сдерем с него шкуру. На площади перед двор­цом. Всенародно сдерем. Все. Скачи без остановок. Возь­ми двух заводных коней.

Вскоре после того как Сагиб-Гирей отправил к ципца­ну своего брата еще одного гонца он и сам со своим туме-ном тронулся в путь, однако, когда до Казани оставалось всего ничего, остановился на ночевку. К исходу дня они достанут город без лишней спешки. Подводить ближе свой тумен Сагиб-Гирей опасался: вдруг окажутся на до­роге сторожевые посты, которые уведомят Шаха-Али о приближении войска. Такой поворот событий не входил в его расчеты. Первое слово Шаху-Али должен сказать ципцан. Окружение хана, верное ципцану, поддержит его и убедит отступника мирно отдать ханство. Неожи­данность и настойчивость, был уверен Сагиб-Гирей, возь­мут верх.

«Молод еще Шах-Али, чтобы принять мудрое реше­ние. Он поступит так, как того желаем мы, завтрашний властелин казанского ханства».

Все так и произошло, как планировал Сагиб-Гирей. Его гонец без задержки прибыл к ципцану Мухаммед-Ги­рея, и тот, вскоре после утреннего намаза, поехал во дво­рец, не испросив на сей раз дозволения на прием. С собой взял почти всех ратников, охранявших его посольский дворец. Их задача — взять под охрану ворота ханского дворца, дверь в ханские покои, сопровождать самого ципцана и в любой момент быть готовыми выхватить из ножен сабли.

Шах-Али только что совершил омовение, собираясь приступить к трапезе, как дверь распахнулась, и на поро­ге появился посол крымского хана с десятком вооружен­ных воинов.

— Как вы посмели?! — возмутился Шах-Али и крик­нул: — Стража!

Вбежали ханские телохранители. Выхватили сабли. Ципцан жестом остановил своих воинов. Заговорил же­стко, словно бы укладывая камень к камню:

— Нам нужно остаться одним. С глазу на глаз. Я при­шел сказать слово господина моего Мухаммед-Гирея и его брата Сагиб-Гирея.

— Мы позовем своих советников. Мы выслушаем тебя в посольском зале…

— Да. Так будет. Но до этого нам следует поговорить один на один. Отпусти своих нукеров86 . Я — своих, — и он жестом повелел сопровождавшим его воинам удалить­ся за дверь.

Шах-Ал и, поколебавшись, поступил так же.

— Завтра к Арским воротам подойдет со своей гварди­ей Сагиб-Гирей. У него десять тысяч войска. Еще десять подошло к Арскому острогу. С теми тысячами — хан крымский, повелитель Орды, Мухаммед-Гирей. Это — передовые отряды. Множество туменов на правом берегу Волги ждут повеления Мухаммед-Гирея. Поступит оно — все Казанское ханство будет разорено и уничтожено. С землей сравняются остроги черемисы. Пока же ни один волос не упал даже с данников Казани. От тебя зависит, литься ли крови в Казанском ханстве.

Шаха-Али передернуло это грубое «от тебя», ему очень хотелось хлопнуть в ладони и приказать стражни­кам схватить наглеца, но он усилием воли сдержал себя. Он пока не осознал, что произошло, как могло так случиться, что он узнает о приближении крымцев от ханско­го посла, а не от своих воевод и советников, но в том, что посол говорит о событии реальном, Шах-Али уже не со­мневался. Беда, о которой так настойчиво предупреждал его муфтий, пришла.

«Но гонцы наши должны уже быть в Москве, а царь Василий Иванович, верно, и рать послал. Она — на под­ходе. Нужно лишь выиграть время. Неделю или две. Ка­зань и Арск не так-то просто взять».

—  В чем наша роль? — спросил посла крымского, осо­бенно подчеркнуто произнеся слово «наша». — Что нам предлагается сделать, чтобы безвинно не пролилась кровь наших подданных?

—  Отдать престол Сагиб-Гирею, да продлит Аллах его жизнь.

—  За эти дерзкие речи я повелю отрубить тебе голову! Или посадить на кол!

—  Я готов к этому ради торжества моего повелителя Мухаммед-Гирея, славнейшего из славных, кому Аллах предначертал возвеличить Орду до прежнего могущест­ва. Только моя смерть ничего не изменит. У Казани лишь один путь — открыть ворота. А для тебя один исход ос­таться живым — добровольно передать ханство Сагиб-Гирею, достойному из достойных. — Ципцан предостере­гающе поднял руку, останавливая попытку Шаха-Али возразить ему. — Помощь от князя Василия, раба Му­хаммед-Гирея, не придет к тебе. Письмо сеида-отступни­ка, письмо твое, Шах-Али, и письмо воеводы московско­го у меня. Вот они, можешь убедиться, — и ципцан

швырнул к ногам Шаха-Али свитки.

«Это — конец! Конец! Верхогляд! Падкий на лесть!» — костил себя Шах-Али, глядя испуганно на брошенные послом письма, веря и не веря своим глазам. Страх на­стойчиво вползал в душу, устраиваясь там крепко и на­долго, но Шах-Али нашел, однако, в себе силы ответить гордо:

— Мы соберем советников, уланов и мурз. Их слову мы подчинимся.

— Пусть будет так. Я добавлю еще: Сагиб-Гирей сде­рет, если станешь упрямиться, с тебя шкуру. С живого. Принародно. На площади перед дворцом. Такова его во­ля. Передашь мирно трон — отпустит тебя к твоему ца­рю, которому ты служишь. Думаю, тот примет тебя и вернет тебе Касимов. Ему нужны предающие свой народ.

Советники, уланы и мурзы съехались во дворец быст­ро, ибо каждому из них гонцы, передавая повеление Ша­ха-Али, добавляли:

— Ципцан Мухаммед-Гирея тоже во дворце.

Этого момента ждали все его сторонники, и вот — свершилось.

Шаха-Али собравшиеся слушали, изображая при­скорбное уныние, а когда заговорил посол крымского ха­на, допуская неуважение к хану казанскому, они громко возмущались, казалось, даже не притворно, требовали немедленно наказать наглеца, но когда настало время высказывать свое мнение, с ними произошла моменталь­ная метаморфоза.

—  Посол Мухаммед-Гирея заслуживает немедленно смерти за дерзость, — произнес первый советник Шаха-Али, начало речи которого было полно неподдельного гнева, но тон изменился, когда ширни перешел к реко­мендациям. — Но Аллаху, видимо, угодно, чтобы Сагиб-Гирей сел на трон в Казани. Мы не готовы оборонять го­род. У нас нет войска, кроме вашей, хан, стражи. А запа­сов еды не хватит даже для недельной осады. Да и право­верные не станут сражаться с правоверными ради рус­ского царя, ради гяуров. Народ сказал свое слово, когда расправился с муфтием за то, что призывал тот к миру с неверными, выступал против джихада. Смиритесь,

Шах-Али, и правоверные не проклянут вас и ваших по­томков за то, что станете виновником великого разоре­ния Казани.

—  Великое разорение ждет Казань, если она не захо­чет жить в мире с русскими, — возмутился Шах-Али. — Не ты ли, презренный, повторял это следом за мной де­сятки и сотни раз?!

—  Москва станет данником МухаммедТирея на веки вечные. Такова воля Аллаха!

—  Ты страшно заблуждаешься! На тебе будет кровь и позор потомков наших. На тебе и тебе подобных! — И ус­тремил взор на военачальника. — Что скажешь ты, мой верный слуга?

—  Если позволите, мой хан, я сам отрублю голову по­слу крымского хана за дерзость его. Я сам встану на кре­постную стену с обнаженной саблей! Только прикажите! Но подумайте, мой повелитель, о последствиях. Город не станет долго сопротивляться туменам Тавриды, казаков

и ногаев. Казань будет разрушена, и всем нам придется сложить головы. Ради чего? Не ради свободы, а ради рус­ского царя, извечного данника Орды, данника могущест­венного Мухаммед-Гирея.