Телефон Господень

Моя правота быстро подтвердилась – снабжаемые качественным продовольствием, малыши увеличивали свою численность и легко перенимали навыки обращения с простейшим оружием. Несмотря на свою примитивность, гоблины быстро поняли связь между количеством еды и выполнением наших приказов. Полноценного языка у них не было, но разработанная нами система команд позволяла вполне отчетливо доносить до них наши желания. Нам удалось усовершенствовать их социальную структуру – выделив среди малышей военно-руководящую элиту, которая получала приказы «богов» и их исполняла. Остальные же служили для воспроизводства, и как резервная кормовая база – гоблины не гнушались поедать более слабых соплеменников. Обычный механизм приспособления и селекции, когда выживает самый сильный и умный. Небольшая продолжительность жизни каждой особи позволяла нам вести направленный отбор – поколения сменяются очень быстро. Уже к началу восьмидесятых годов, мы получили в свое распоряжения вполне подготовленный отряд подземных диверсантов. Это были почти идеальные солдаты – агрессивные от природы, не знающие сомнений и прекрасно приспособленные к подземельям. Оставалась одна проблема – у них не было противника. Я пытался донести до начальства эту простую мысль – если наших малышей не использовать немедленно, то их агрессия повернется в нашу сторону. Такова уж их природа – им нужно убивать.

К сожалению, я не встретил должного понимания… Чтобы не потерять боеготовность гоблинов, мне пришлось, под свою ответственность, устроить несколько диверсий – может быть вы помните… Хотя нет, вы слишком молоды… Тогда начался нездоровый шум – пропажу поездов метро и повреждения коммуникаций полностью скрыть не удалось. Начальству это было представлено, как закономерный процесс – наши диверсанты должны использоваться, иначе они выйдут из под контроля. Совершенно необходимые жертвы – боеготовность государства того стоит. Однако этого было мало – каждое следующее поколение «военной элиты» было агрессивнее и умнее предыдущего – отбор работал – и их уже не устраивало сложившееся положение. В конце концов, я обнаружил, что они без приказа нападают на работников метро и прочих людей, которые спускаются под землю – они стали достаточно сильны и умны чтобы выбираться из зоны эксперимента и добывать себе пропитание. В результате этого перестал действовать главный фактор воздействия – ограничение снабжения едой.

На очередном совещании эксперимент признали бесперспективным – началась перестройка, и необходимость в подземных диверсантах практически отпала вместе с угрозой войны. От меня потребовали затопить тоннель – такая возможность была предусмотрена с самого начала, и этим штурвалом можно открыть доступ водам Москвы-реки. Безопасность прежде всего! Мои аргументы никак не хотели принимать во внимание – а я объяснял, что у нас в подчинении находится целый подземный народ, и мы можем вырастить из них что угодно. Не нужны диверсанты – можно воспитать подземных разведчиков, которые будут помогать геологам… Мои идеи сочли утопичными, но дали возможность продемонстрировать результаты, поставив основной задачей снижение агрессивности. Единственным методом было уничтожение военной элиты гоблинов – и очередная порция пищи была отравлена. Поскольку элита, в силу своего положения, получала кормежку первой, то большая часть ее погибла. Из оставшихся можно было формировать новую, менее агрессивную общину. К сожалению, это оказалось не так просто – уцелевшие «коммандос» оказались достаточно умны, чтобы оказать нам сопротивление. Я безусловно справился бы с ними и переломил ситуацию, но тут произошел распад СССР. Во время путча КГБ стремительно уничтожил большую часть секретных документов – когда безумная толпа перед Лубянкой сбрасывала с постамента Дзержинского, в специальных топках сгорели все материалы моего Эксперимента. Сменившееся руководство, не разбираясь в ситуации, расформировало отдел, а меня отправило на пенсию. Когда я пытался достучаться до начальства и объяснить ему суть проблемы, меня – профессора биологии и полковника КГБ – обозвали старым маразматиком и едва не отправили в психушку. Секретность сыграла со мной дурную шутку – все документы были уничтожены, а люди, которые были в курсе, куда-то пропали. Я остался с Экспериментом один на один, и неудивительно, что он постепенно вышел из под контроля – у меня больше не было возможности снабжать колонию пищей, так как финансирование прекратилось. Никто кроме меня не знал про закрытую ветку и гоблинов.

Однако я не опустил руки. Я пытался сформировать среди гоблинов новое, более гуманное общество, которое, в конце концов, несомненно вольется в семью человеческих народов. При помощи скафандра я спускался к ним и пытался руководить этим обществом, выступая в роли божества. И вот, вчера я приступил к решительной стадии Эксперимента – началу контакта между гоблинами и людьми. Для этого я открыл ворота закрытой зоны и перенаправил туда один из поездов метро. Мои малыши должны были увидеть, как велик и гуманен человек! И что же? Когда открылись двери поезда, и мои малыши вошли внутрь, эти идиоты – пассажиры поезда – начали визжать, пинать их ногами и так далее! Я все видел на своих мониторах! Конечно, мои подопечные перевозбудились и убили их всех – тем более, что в последнее время испытывают проблемы с продовольствием. Люди оказались не готовы к контакту! Однако я думаю, что вместе с вами, молодые люди, мы сможем решить эту проблему. Вы молоды, и выглядите неглупыми… У нас и наших малышей великое будущее!

- Так это ты, старый хрен, направил поезд в тоннель? – тихо спросил Крот

- Молодой человек, сдерживайте ваши эмоции! Это было необходимо!

- Да ты ж их всех просто убил своими руками! – Костя явно закипал.

- Они сами в этом виноваты – они оказались не готовы к контакту. Мои малыши тут ни при чем!

Я из-за спины профессора сделал Кроту страшные глаза и прижал палец к губам.

- Александр Иванович! При всем уважении к вам, - я подпустил в голос столько меду, сколько смог, - а если эксперимент все-таки не удастся? Не представляют ли ваши «малыши» опасности для города? Вы же не сможете их остановить!

- Молодой человек! Я попрошу вас! Во-первых, Эксперимент не может быть неудачным – я положил на него тридцать лет жизни! А во вторых, даже в этом невероятном случае, безопасность его полностью обеспечена – стоит мне повернуть вот этот красный штурвал, как откроются заслонки и тоннель вместе с каверной будет заполнен речной водой. Останется только эта комната.

Профессор эффектным жестом показал рукой на красную железную опломбированную баранку, торчащую из стены, повернувшись при этом к Кроту боком.

Бац! Здоровенный Костин кулак врезался ему в ухо. Бывший полковник впечатался в стену и сполз на пол, обрушив на себя свой скафандр.

- Как ты думаешь, в какую сторону крутить? – спросил у меня Крот

- Против часовой, наверняка. Стандартно.

- Посмотри, жив там этот «настоящий полковник»?

Под поскрипывание штурвала я проверил у профессора пульс.

- Жить будет. Полежит полчасика – и оклемается.

Костя продолжал сосредоточенно крутить стальную баранку. Вдруг под ногами глухо загудело и пол комнаты содрогнулся. Даже сквозь стальную герметичную дверь было слышно, как ревет заполняющий тоннель поток. И еще мне послышался многоголосый отчаянный визг – но скорее всего послышался. Слишком уж сильно шумела вода…

Эпилог

Длинный металлический трап вывел нас в замшелый подвал какого-то дома. Выбравшись из него, мы, не сговариваясь, направились в ближайший ночной магазин. Обремененные приятно звякающим пакетом, направились ко мне домой

Когда выпили по первой, я спросил у Крота:

- Как ты думаешь, а что теперь будет делать наш сумасшедший профессор? Ну, когда оклемается…

- Думаю, застрелится. Как настоящий офицер. Туда ему и дорога…

- Надеюсь, что он это сделает не в той контрольной рубке… А то отмывать неохота…

- Зачем? Они же все потонули?

- Все ли? Ох, Крот, слишком они умные. Хорошо их профессор воспитал. Боюсь, что это теперь наше с тобой наследство…

Мы посмотрели друг на друга и налили по новой.

Жизнь продолжалась.

Холодно...

- Но это уже четвертая смерть за две недели!

- А я тут причем? Я не милиционер и не могильщик. Прах к праху и все такое.

- Мне больше не к кому обратиться. Ты журналист и умеешь раскапывать факты.

- Падающие с колокольни рабочие – не мой профиль. Им надо меньше пить.

- Он был трезв.

- Значит, надо соблюдать технику безопасности.

Отец Олег тяжело вздохнул и разгладил бороду. У него проблемы. Ему доверили важное дело, а он его проваливает. Нехорошо.

- Ты совсем не хочешь мне помочь, Артем?

Я не хочу. У меня зимняя спячка. На улице мороз, а я не люблю холода. Мой старенький микроавтобус не желает заводиться в такую погоду, а это значит, что придется тащиться на метро, которому я с некоторых пор не очень-то доверяю. Мне, в конце концов, просто лень вставать с дивана.

Отец Олег сопит и теребит бороду. Он молод, но солиден и внушает уважение. Настоящий батюшка. Он хороший человек и искренне верит. При этом он не глуп и не догматичен. Из него выйдет отличный священник, когда он восстановит свой храм. Если восстановит…

- Артем, я же знаю, что тебе нечем заняться. Ты скоро сопьешься от скуки. Может, ты просто посмотришь на это место? Надо помогать ближним, – голос батюшки полон профессиональной укоризны.

Надо… Конечно, ближним надо помогать, но почему в такой мороз? Неужели нельзя подождать до весны? А лучше – до лета… Мы с отцом Олегом старые знакомые, и я ему очень сочувствую, но скука меня нисколько не беспокоит. Отличная вещь – скука. Когда на улице мороз, очень приятно поваляться на диване, поиграть в компьютерные игры, почитать какую-нибудь чушь, выпить немножечко виски…

- Я тебя отвезу. Туда и обратно, - интонации искусителя.

Ну что же, это отчасти меняет дело. Если не надо тащиться до метро, а потом лезть под землю, запихивая себя в переполненный вагон, где ты в полной беспомощности отделен от темноты тоннелей только тонким стеклом… Тьфу ты, это уже паранойя. Надо с этим бороться. Когда-нибудь потом…

У отца Олега не новый, но приличный «Опель-Вектра», и, пока мы продираемся через пробки на Садовом, он молчит и дуется, явно обиженный отсутствием интереса с моей стороны. Не стоит обижать хорошего человека.

- Ну, в чем проблема, служитель культа?

- Понимаешь, я должен отреставрировать этот храм к лету, а реставраторы теперь отказываются работать. Да что там работать, после этого случая, они и внутрь-то заходить отказываются!

- Экие нежные! Ну сверзился рабочий с колокольни… Бывает – профессиональный риск. Чего они так всполошились?

- Ну, во-первых, это уже четвертый случай…

- А во-вторых? Не темни, батюшка!

- Знаешь, какую причину смерти установили в милиции?

- Ну, шею сломал, наверное – с колокольни-то хряпнуться, мало не покажется…

- Ничего подобного. Он умер от переохлаждения. Упал уже мертвым.

Отец Олег, заговорившись, чуть не врезался в корму новенького БМВ, резко затормозил и совершенно не по-христиански крепко выругался.

- Что же, он ночевал там, что ли?

- Ничего подобного. Двое рабочих видели, как он поднялся на колокольню, а через пять минут он уже валялся внизу, окоченелый как ископаемый мамонт… - отец Олег помолчал и добавил уже другим тоном - Господи, упокой душу грешную…

Я задумался. Дело, кажется, становилось интересным. Может быть, и не зря Олег обратился именно ко мне – есть у меня чутье на всякую чертовщину…

- А что остальные три случая?

Отец Олег помолчал, почесал негустую бороду, и нехотя ответил:

- Да там тоже не все понятно… Все трое замерзли, но в разных местах и в разное время. Двое – в подвале, их нашли только через два дня… Милиция уверена, что они пьяные заснули и замерзли насмерть. Только вот непьющие были оба. Я их давно знаю…

- А третий?

- Третий – совсем непонятно. Сторож замерз прямо в бытовке. Полная чушь. Печка, якобы, погасла, а он не заметил и замерз… Только вот нашел я его сидящим на топчане, и дверь была приоткрыта. Что же он, сидя, что ли, заснул и замерз? Ерунда какая-то…

Между тем, «Опель» отца Олега въехал на территорию храма. Вокруг царил характерный строительный беспорядок – ободранные красно-кирпичные стены старой церкви были загорожены лесами, груды мусора, скованные морозом и присыпанные снегом, выпирали как могильные холмы, пустые провалы стрельчатых окон смотрели недобро и вызывающе. То ли рассказ священника создал подходящее настроение, то ли действительно в воздухе веяло чем-то недобрым, но старинная церковь совершено не производила на меня впечатления святого места. Ощущение от нее было скорее зловещее…

Общую картину заброшенности усиливал выпавший ночью снег, на котором до сих пор не отпечаталось не единого следа. Что-то не похоже, чтобы работа здесь кипела…

- Разбежались все, как зайцы – пояснил отец Олег, - отказались работать. Говорят: «Страшно здесь оставаться».

Мы направились к храму, оставляя за собой две цепочки контрастных на свежем снегу следов.

- Вот оттуда он упал – показал отец Олег на высокую колокольню.

Над ободранной кирпичной башней не было купола, только навес-времянка из старых досок.

- Вот сюда свалился…

Груда битого кирпича и старой штукатурки была прикрыта снегом, да я, в общем, и не собирался искать там какие-нибудь следы. Милиция наверняка все уже обнюхала. Остов колокольни был высотой этажа в четыре и лесов снаружи не было, так что несчастному реставратору в любом случае ничего не светило.

- Хочешь подняться наверх?

Я не хотел, однако раз уж приехал, надо все осмотреть своими глазами.

Старый храм внутри производил еще более мрачное впечатление, чем снаружи. Облупившаяся штукатурка не сохранила фресок, только местами просматривались фрагменты каких-то одежд и ликов, да отдельные буквы церковной глаголицы. На своде потолка, рядом с огромным ржавым крюком для люстры, вызывающе-ярко светились большие глаза и торчал кусок бороды. Не иначе, как сам Господь Саваоф пристально наблюдал за нами с осыпавшихся штукатурных небес… Что же ты за реставраторами не присмотрел, бородатый?

Внутри колокольни вилась по стене старая каменная лестница с новенькими деревянными перилами. К концу подъема мы с отцом Олегом пыхтели как два перекормленных сумоиста – чтоб им тут лифт не поставить? Верхнюю площадку прикрывал временный дощатый шатер, но ограждение местами отсутствовало. Действительно, сверзиться отсюда – делать нечего, только зазевайся. Перемешанная со снежком кирпичная крошка сохранила множество следов – увы, это были следы милицейских сапог. Все затоптано. И зачем я сюда лез? Впрочем... Что-то неуловимое присутствовало – нет, не в следах материальных, а в некоей ауре этого места. Только не спрашивайте меня, что такое эта самая «аура» - не отвечу. Не знаю потому что. Просто чую задницей – что-то нехорошее было здесь. Неприятное такое и, как бы это сказать... ненормальное. Это невозможно объяснить человеку, который никогда не сталкивался ни с какой чертовщиной, а тому, кто сталкивался – объяснять уже не надо. Это непередаваемо неприятное ощущение, когда на загривке поднимается несуществующая шерсть... Если бы у меня был хвост, он бы сейчас торчал пушистой палкой, как у кота, почуявшего собачий запах. Нечто, почти уничтоженное в нас эволюцией, в такие моменты поднимает голову и вслушивается в тишину... Нет, ничего определенного. Не во что ткнуть пальцем и сказать: «Вот оно!». Ощущение быстро рассеялось под холодным ветром, но я его запомнил, и в голове зазвенел неприятный звоночек – опасно! Здесь – опасно!

Не знаю, почувствовал ли что-то отец Олег, но и он как-то поеживался и явно торопился вниз. Что ж – смотреть тут больше не на что. Спускаясь, я особенно тщательно держался за перила.

- А что же, батюшка, есть тут кто живой, кроме нас?

- Сторож должен быть в бытовке.

- Что-то плохо он сторожит – мы тут разгуливаем как дома...

Мы переглянулись, и быстрым шагом пошли через двор к вагончику на колесах. Типичное это жилище я много раз наблюдал на стройках – оборудованное обычной печкой-«буржуйкой», оно служит временным прибежищем всевозможным работникам физического труда. Не слишком удобно, но перекантоваться можно. Даже зимой. Если печку топить... чего сейчас явно не наблюдалось. Ни дымка над трубой. И – очень тихо. Так тихо, что идти к вагончику совсем не хочется. И – снова морозное ощущение по позвоночнику, и дыбятся эволюционные пережитки шерсти на загривке – что-то здесь было. Было – и ушло, но оставило след своего присутствия. Неприятный, ощутимый даже на морозе холодок. В такие минуты очень хочется иметь в руке оружие – и не сомнительное техническое совершенство пистолета, нет, подсознание требует чего-то увесистого и конкретного – меч, например, а лучше – каменный топор. Так сжимался в своей пещере наш низколобый предок, чувствуя еще не притупленным восприятием, как в темноте бродит нечто – и волосатая рука его сама тянулась к топору. Недалеко же мы от него ушли...

Преодолевая собственную нерешительность, я быстрым и, надеюсь, уверенным шагом направился к бытовке. Сзади хрустел снегом отец Олег. Поднявшись по короткой железной лесенке, я толкнул дверь – она была заперта изнутри. На стук никто не отозвался. Сзади , прокашлявшись, подал голос батюшка:

- Сергей Иванович, откройте, это я!

Мне почудился из-за двери слабый шорох, и опять воцарилась неприятная тишина.

- Открывайте, это я, отец Олег!

Нет ответа. Откачнувшись назад, насколько позволяла неудобная лесенка, я с размаху налег на дверь плечом – хлипкая задвижка с хрустом отлетела, и дверь распахнулась.

Бытовка представляла собой небольшое и достаточно захламленное жилое пространство. На вбитых в деревянную стенку гвоздях висели спецовки, на полу валялись грязные ведра и брезентовые рукавицы, вдоль стены стоял топчан, накрытый каким-то неопределенным тряпьем. Во всем этом беспорядке я не сразу заметил человека – скорчившись в углу у погасшей печки, сидел, прижав к груди колени, пожилой, потрепанный жизнью мужичок. Лицо его было спрятано, и мне сперва показалось, что он мертв, но тут он шевельнулся. Мы с отцом Олегом бросились к нему и стали трясти за плечи. Человек поднял голову – на нас смотрели безумные выкаченные глаза на совершенно белом, перекошенном от ужаса лице. Посиневшие губы что-то беззвучно шептали. Жестом остановив священника, я прислушался:

- Так холодно, холодно, холодно...