– Вы давно живете в этой квартире?

Выслушав ответ, Захаров хотел было спросить, не знает ли она, где живёт теперь бывший владелец квартиры и как его фамилия, но передумал: проверка документов в военное время – дело обычное, а начнёшь такие расспросы – вызовешь подозрение насчёт истинной цели проверки. А кто её знает, эту женщину?.. Нет уж, лучше не рисковать.

Опытным взглядом следователь сразу же определил, что в этой квартире такого преступления, как убийство с расчленением жертвы, совершено не было, а поэтому и журналы искать здесь не следует: не побегут же убийцы сюда специально, тем более за тем, чтобы взять явно неподходящую для кляпа вещь. Разумеется, журнал является именно случайно подвернувшейся под руку вещью на месте преступления.

Захаров вернул документ хозяйке.

– Всё в порядке. До свидания, будьте здоровы, – офицер прикоснулся к козырьку фуражки и направился к выходу.

– Дзенькую бардзо. Довидзеня, пан офицер… – нерешительно ответила хозяйка и вдруг торопливо, будто боясь, что офицер уйдёт, недослушав её, заговорила. Сначала Захаров не понял – хозяйка говорила по-польски, – но смысл её слов быстро дошёл до его сознания: взволнованная пани Родзинская сообщила советскому офицеру о том, что неделю назад к ней пришёл какой-то неизвестный молодой человек в клетчатом коричневом пальто и спросил про бывшего жильца. Пани Родзинская объяснила незнакомцу, что Остап Пивень уже два года здесь не живёт, а благоденствует в квартире номер семь в тридцатом доме на Калече. Узнав об этом, незнакомец нахмурился и быстро-быстро ушёл.

Спустя три дня советские войска освободили Галичин, и Родзинская хотела сообщить о подозрительном визитёре, но, сообразив, что, кроме личного впечатления, у неё нет никаких данных к подозрению незнакомца в чём-то нехорошем, женщина раздумала идти с заявлением.

Но какое-то смутное беспокойство не покидало Родзинскую. И сейчас, пользуясь случаем, она решила всё же рассказать советскому офицеру о визитёре.

«Крючок или скромность?» – подумал Захаров и улыбнулся.

– Ну и правильно решили: почему же не сказать? Лично меня это не касается, моё дело – проверка документов. Но я скажу, кому следует, и, может быть, товарищи заинтересуются этим визитом. Но мне думается, ничего тут плохого нет…

В конце Академической улицы Захаров свернул направо и зашагал по переулку, отыскивая по номерам нужный дом.

«Действительно, Калеча», – усмехнулся следователь, представив себе этот ухабистый переулок в гололедицу. В большом светлосером доме «люкс» Захаров не нашёл Остапа Пивеня: он удрал с фашистами. Пожилой словоохотливый украинец дворник, смеясь, поведал следователю о том, каким козырем ходил Пивень при оккупантах й как «несолидно» удирал – ему даже грузовика не дали, и всю мебель Пивень увёз на вокзал на лошади.

– Три рейса зробил, сам вантажил – аж очи зачервонели! – хлопнув себя по коленям, захохотал дворник.

«Очень интересно», – насторожился Захаров и рассмеялся вместе с дворником:

– Не может быть!

– Так, так. Як же не может – так воно и було.

– Сам и грузил?

– Да ще як! Я тим часом рядом був, вин забачил и кажет: «Вантаж, я тоби гроши дам». А я кажу: «Пробачте, пан Пивень, не можу – спина болыть». Вин тильки очами зырк на мене: «Геть видсыля!» – я и пийшов, доке вин пистоля з кышени не злапал. Прийшов до себе и з викна дывлюсь, як вин шафу на горбе с горы пре. Ха!

– Здорово! Ну, а потом что?

– Да що – и дале так само було б, колысь вин не знайшол дурня. Мебли вин мав багато: мабудь, перший злодий да заграбник в Галичине був – нахапал. Ну, и говорит чоловику, що з конем був: «Вантаж швидко – багато грошей одержишь. А то…» – и пистоль кажет. Ну, тот злякався и давай – за двадцать хвылин усе закинчив…

– А-а, это тот, что у вокзала с лошадью стоит, одноглазый такой? Знаю.

– Да ни, пан офицер, це Грицко наш був – що ось тут на цитадели мешкае, живет, по-российски сказать… Вин оба ока мае, да тильки…

– Нет, Грицка я не знаю, – вздохнул с сожалением Захаров, прерывая болтливого дворника. – Ну, до свидания, дедусь!

– До побаченя. Дякую, пан офицер! – поблагодарил тот за хорошую папиросу и долго ещё смотрел вслед Захарову: «Якась проста та добра людына – червоноармейский офицер. Чудово!..»

Разыскать на Цитадельной площади незадачливого Грицка было делом несложным. Как и подозревал Захаров, Остап Пивень все свои вещи увёз не на вокзал, а в другой район города.

Извозчик оказался не то блаженным, не то на редкость ограниченным человеком. С искренним возмущением Грицко рассказал, что, сбежав якобы от своей ведьмы-жены к молодухе, Пивень договорился с ним, с Грицко, о том, чтобы Грицко никому не называл новый адрес Пивня, за что получит пять тысяч. Грицко согласился и действительно получил даже не пять, а шесть тысяч… марок, которые через три дня превратились в ничто. Теперь же, поняв, что его надули, Грицко считает себя свободным от договора и просит офицера: нельзя ли потребовать от Пивня настоящих денег, так как тот, конечно, знал о предстоящем бегстве оккупантов и должен был заплатить Грицко рублями.

Изумлённый такой откровенностью, Захаров в первый момент хотел было сразу же арестовать незадачливого пособника врага, но, быстро сообразив, что Грицку никакого резона не было так откровенничать с первым встречным офицером, решил воздержаться.

«Но ведь ему ничего не стоит тут же побежать и к Пивню, чтобы похвастаться своей сообразительностью. Только этого сейчас мне недоставало!» – вдруг подумал Захаров, убедившись, наконец, в том, что Грицко – человек с больной психикой.

Обеспечив надзор за извозчиком, Захаров отправился дальше.

Новая резиденция Пивня оказалась неплохим особняком с мансардой и садом в переулке Листопада. Разыскав, Захаров, однако, не стал заходить в дом, а прошёл дальше: обстоятельства показывали, что Пивень – такой тип, с которым нужно ухо держать востро.

Следователь выяснил в книге заведующего домовым хозяйством квартала, что действительно в известный следователю день в данный особняк въехал новый жилец, назвавший себя Миколой Довганюк. И никакой – ни старой, ни молодой жены – с ним не было…

На мощёные серые улицы Галичина легли сумерки, когда Пивень-Довганюк вышел из своего особняка. В прохладу июльского вечера бесчисленные галичинские сады и цветники источали аромат, накалённые за день солнцем камни – зной. Остап-Микола был без пиджака. Его мускулистый торс с покатыми плечами прикрывала вышитая украинская рубашка с тесёмочками на вороте.

Выйдя на Политехнический проспект, Пивень начал останавливать проезжающие мимо машины. Захаров всполошился: этого он не предвидел и сам был без автомобиля. «А вдруг сядет в машину и тю-тю – поминай как звали!» Допустить это было невозможно. А тут, как на зло, идущего позади Соболя остановил комендантский патруль! Но медлить нельзя. К счастью, первая машина не остановилась, но вторая… Следователь решительно подошёл сзади к Пивню:

– Остап…

Пивень машинально оглянулся на этот тихий, вкрадчивый голос за своей спиной и, увидев офицера, чуть отпрянул. Захаров усмехнулся:

– Зачем же оборачиваетесь? Ведь вы же не Остап, а Микола. Не так ли?..

Тёмные глаза офицера блеснули из-под козырька фуражки.

– Заложите руки за спину и – шагом марш вперёд. Я буду говорить, куда сворачивать, – тихо, но властно приказал следователь.

Пивень уколол офицера взглядом и молча подчинился. Идя позади, на расстоянии двух шагов от задержанного, Захаров не спускал с него глаз. Готовый ко всяким неожиданностям, офицер старался уладать: вооружён в данную минуту бандит или нет? Захарову не хотелось привлекать внимание посторонних обыском Пивня при задержании, да одному, без Соболя, было и небезопасно это предприятие.

Миновав Политехнический институт, следователь и конвоируемый свернули в пустынную улочку – идти по людным местам Захарову, естественно, не хотелось.

В конце квартала Пивень резко обернулся и, выхватив пистолет, направил его на офицера. В глазах бандита сверкнули ненависть и злорадство. Но не успел он нажать на спуск, как почувствовал одновременно удар, рывок и острую боль сломанного спусковой скобой пальца – пистолет переместился в руку офицера и торчал из неё рукояткой вперёд.

– Кажется, я повредил вам палец? К сожалению, сие есть неизбежный результат этого приёма, – с холодной вежливостью улыбнулся Захаров, пряча в свой карман пистолет бандита. – У вас больше никакого оружия нет?

Со сломанным пальцем бандеровец был уже не опасен: Захаров ощупал пазуху и карманы брюк Пивня, извлёк из них ключи, перстень-печать и документы. И уже без улыбки скомандовал:

– Марш! И без этих, знаете… фокусов!

Пивень заскрежетал зубами и медленно зашагал. Завернув за угол, они вышли на Сикстутскую и направились вниз в прежнем порядке: Пивень впереди, офицер – чуть сбоку и сзади. Только бандит уже не держал руки за спиной, а поддерживал левой правую.

Навстречу им, натужно гудя мотором, поднималась большая, тяжело гружёная трёхосная машина.

– …Ты бы меня о смерти, как о милости просил! – брызжа слюной, шипел Пивень. И вдруг повернулся, лицо его было перекошено, зубы лязгали, глаза горели сумасшедшей злобой: – Что, думаешь, взял меня? Не-ет, меня не возьмёшь!.. – и прежде чем Захаров успел хоть что-нибудь сообразить, матёрый бандит с размаху бросился под задние колеса грузовика.

«И надо же дожить до такого… как собака… под колёса… сам…» – только и подумал не ожидавший такого исхода дела следователь. Захаров вдруг вспомнил акт злобного самоубийства скорпиона…

…Было уже совсем темно, когда отобранными у Пивня ключами следователь открыл дверь особняка в переулке Листопада.

Осмотр и обыск помещения показали, что смерть поджидала Никитина в стенах именно втого особняка. Следы были тщательно уничтожены. Только кипа журналов «AS» была, видимо, забыта и лежала на небольшом столике с альбомами между лампой и пепельницей. Журнала за номером сорок четыре не оказалось.

Расставив людей по местам, Захаров потушил свет и снял с окон глухие занавески. Началось томительное ожидание. Следователь знал, что рано или поздно кто-нибудь из «своих» да придёт к Пивню, но хотелось, естественно, чтобы это произошло поскорее.

«Конечно, придут, если… если только кто-то, из них не заметил хотя бы одного из трёх моментов: задержания, обезоруживания или броска Пивня под автомобиль», – думал Захаров, полулёжа на диване у оконной стены.

Время тянулось медленно. Пройдя в уборную, следователь зажёг там папиросу и, держа её в кулаке, вернулся на своё место. Но курение в темноте почему-то не доставляло следователю никакого удовольствия. Захаров коротал минуты, вспоминая подробности полученного вечером от полковника «разноса» за Пивня, и, смущённо улыбаясь, представлял себе шагающего по гостиничному номеру начальника и себя, стоящего навытяжку. Насытясь этим не очень приятным воспоминанием, Захаров принялся обдумывать свои пути в том случае, если никто не придёт в особняк Пивня.

С улицы, откуда-то издалека, донёсся оклик патруля, топот, выстрел. «Много ещё этой дряни гнездится в Галичине», – вздохнул следователь.

Неожиданно раздался лёгкий стук в окно. Накинув на плечи гражданское пальто, сержант Гарбуз, ростом и фигурой похожий на Пивня, вышел в прихожую и, не тая мягких шагов, приблизился к двери.

– Кто? – шёпотом спросил он.

– Телеграмма, – отозвались из-за двери. Гарбуз на долю секунды замешкался, но тут же вспомнил, как надо увильнуть от условного отзыва: открыв «глазок» в филёнке двери, сержант приставил глаз и, как бы узнав посетителя, молча открыл дверь, оставаясь сам в тени.

– Проходь… – неразборчиво, как бы со сна, буркнул он, указав вошедшему на комнату, и стал тщательно запирать дверь.

Войдя за гостем в комнату, «хозяин» повернул выключатель. Маленький щуплый челове-чишко изумлённо вытаращил круглые глазки.

– Доброй ночи! Проходите, пожалуйста, – любезно встретил его молодой офицер.

Его преосвященство был совсем плох. Болезнь лишила могущественного Львовского митрополита возможности удрать с друзьями-гитлеровцами. Освобождение Украины советскими войсками вроде как бы доконало главу греко-католической унии: его преосвященство имел все шансы, минуя своё непосредственное начальство в лице монсиньора Пачелли, то есть папы Пия XII, явиться без доклада прямо к всевышнему, чего с минуты на минуту и ждали: сам митрополит – со страхом и явным нежеланием, а его приближённые – с нетерпением.

Холодеющие ноги были укутаны пледом, – митрополит полусидел на взбитых подушках. Пожалуй, сейчас в этом измождённом болезнью, пожелтевшем старце едва ли кто-нибудь узнал бы бывшего блестящего офицера кавалерии императора Франца-Иосифа I, юного графа Андрея Шептицкого, в своё время расчётливо сменившего мундир и тяжёлый палаш на чёрную сутану и серебряный нагрудный крест ватиканского священнослужителя. Много лет прошло с того времени, и теперь только мозг, глаза да лежащие поверх одеяла тонкие холеные руки сохранили жизнь. Но ещё в 1900 году эти руки цепко схватили престол львовокого митрополита (а с ним – и горло духовно подданных украинцев), и, пока ясен мозг графа, они ни на минуту не упускают схваченного.

Пользуясь бессонницей, Андрей Шептицкий днём и ночью вершит дела. Духовный пастырь чувствует близость своей кончины, но не о себе, а о своём «долге» печётся он, отдавая каждую минуту неусыпным заботам о пастве и унии.

И сейчас его немалый «штаб» на Святоюрской горе лихорадочно деятелен. Европу содрогают огромные события, и у западноукраинских святых отцов немало хлопот. Ведь духовный «штаб» его преосвященства руководит и занимается не только обращением к богу наивных душ – отнюдь нет. Сюда издавна тянутся незримые нити от многих промышленных и финансовых магнатов Европы и из-за океана, из некоторых правительств, из гестапо, интеллиджен-сервис, Си-Ай-Си и многих им подобных «богоугодных» учреждений. И, конечно, главная нить намертво связывает святоюрскую обитель с Ватиканом, ведущим свою крупную политическую игру.

Какие бы события ни потрясали с годами Европу, с каким бы треском ни рушились некоторые границы, государственные политики и политические деятели, министры и целые кабинеты, – нити эти оставались незыблемо прочными.

В свою очередь и из «штаба» Шептицкого в разные стороны тянутся тысячи нитей оперативного «духовного» руководства. Этими нитями, подобно марионеткам, приводятся в движение сотни самых различных по своему облику и характеру действий исполнителей «воли всевышнего», – начиная от благообразных интеллигентов и кончая террористами – бандитами ОУН.

И вот сейчас, где-то на промежуточной инстанции между последними и его преосвященством, в покоях старинного дворца, седобородый мужчина в долгополом сюртуке чёрного кастора спросил своего собеседника:

– …А как, отец Александр, этот заблудший еретик-журналист?

Сидящий против него на стуле священник, высокий, крепкий, с заметными под чёрной шёлковой сутаной мускулами, сохраняя достойную военную выправку, склоняется в поклоне.

– Он был одержим кощунством, и вот его… скоропостижно скончался без покаяния, – смиренно ответил отец Александр.

– Справедливо. Но святая церковь и я недовольны вами, отец Александр. В числе избранных вам поручено особенно богоугодное дело, а вы работаете хуже других. Да, да, – хуже. Крестом и мечом – вот святой девиз, начертанный непогрешимым папой на знамёнах греко-католической церкви сегодня. А где ваш меч, отец Александр? Всего три-четыре акта святого мщения. Мало. Очень мало.

– Но они бдительны! И защищают народ. Господа пролетарии верят им и льнут…

– А вы что же, не в состоянии перехитрить врага? Тогда снимайте сутану и идите в нищие. Или боитесь?.. Карать! Беспощадно карать предавших церковь! – тяжело задышал мужчина в сюртуке.

– Что я ещё хотел сказать вам, отец Александр? – немного успокоившись, тихо произнёс он. – Да, вы не проницательны. Союзникам России можно доверять, и вы прислушивайтесь к тому, о чём говорит этот молодой посланец Штатов. Не беспокойтесь, без санкции ЧИП[2] он не явился бы к нам. О переговорах информируйте меня ежедневно и ничего сами не решайте.

Отец Александр почтительно, поклонился.

– Но он очень неосторожен и самонадеян: ничего не выяснив, сразу пришёл по старому адресу явки, да ещё удивляется, зачем ОП, – известный вам Остап Пивень, – сменил квартиру. Нет, янки явно и слишком недооценивает врага.

– Это уже вы сами ему объясните. Кстати, советского штабного работника завербовали? Учтите, сейчас это особенно важно и для ЧИП и для стратегической службы американцев, – напомнил священнику его наставник.

Отец Александр вздохом всколыхнул чёрный шёлк сутаны; он надеялся, что его начальство не коснётся этого неприятного вопроса.

– Нет ещё.

– И этого не можете? Кажется, вы рискуете потерять мою к вам расположеяность. Почему не завербовали?

– Он уже у нас, – сладчайше улыбнулся; отец Александр, – третьи сутки.

– Зачем же так долго? Это совсем лишний риск.

Отец Александр снова замялся.

– У него очень строптивый характер…

– Купить!

– Не соглашается…

– Сломать!

– Да вот и ломаем. ОП при нём продемонстрировал на его спутнике-солдате, что ожидает тех, кто противится святой церкви. Не помогло. Но сегодня с этим делом будет покончено. Вчера нам удалось переправить русского из квартиры в подвал.

– Кончайте. И – действуйте, действуйте, действуйте, отец Александр! А сейчас – с богом. Слава Иисусу Христу!

– Аминь!

Седобородый поднял руку, махнул крест-накрест длинными пальцами. Отец Александр подхватил их и, приложась губами, бережно опустил. Придав лицу страдальчески-почтительное выражение и приподняв полы сутаны, отец Александр бесшумно вышел из покоев. Чёрный лимузин с флажком унии на радиаторе вылетел из ворот дворца.

Машина мчится по асфальту шоссе. У въезда в Галичин вырастает фигура советского автоматчика – он поднимает флаг и, резко опустив его, указывает место остановки.

Машина останавливается. Лейтенант и два автоматчика подходят, проверяют документы. Поднимается полосатый шлагбаум. Отец Александр серебряным крестом благословляет воинов, и машина с места берёт ход. Солдаты смеются.

Пролетев по безлюдным вечером улицам Галичина, лимузин останавливается у ворот серого, скромного с виду дома, примыкающего к греко-католическому храму.

…В жилых покоях отца Александра – благолепная тишина и лампадный полумрак. Прислуга давно отпущена – в доме безлюдно, лишь внизу чутко спит верный страж отца Александра, Сигизмунд. В эту ночь он никого не впустит без личного разрешения отца Александра – никого, кроме Стася, которому назначено. Стась – доверенное лицо, член ОУН и служитель храма: он знает, как пройти к отцу Александру.