Боярин: Смоленская рать. Посланец. Западный улус

– Ну, пока нет никого, скажите – про Малинку-несчастную говаривали? Ну, ту, что на меня похожа?

Бражники удивленно переглянулись.

– Вот! – уважительно молвил Ирчембе-оглан. – Я всегда знал, что у моего друга Павла жена – очень умная. Сразу сообразила всё!

– Ну, не так чтоб очень уж сразу, – устроившись поудобнее, Полинка обвела глазами стол. – Оп! Лопушиный-то студень зачем вам? Как бы не пронесло потом.

– Не пронесет! – довольно расхохотался Ремезов. – Зато он от похмелья помогает добре.

– С утра поглядим, – усмехнулась боярышня. – Тогда же и списки составим. Тех, кто хоть куда-то с вотчины уходил-ездил. Не с давних пор – с начала лета хотя бы.

Сотник восхищенно присвистнул:

– Ага! И я о том же – кто-то куда-то ездил, ходил – где-то со вражинами встретился, получил посулы…

– А, может, и не посулы, – согласно кивнула Полинка. – Может, и серебришка кто отвалил. Телятников-змеина на такие штуки горазд! Правда, скуповат, много от него ни один лиходей не дождется.

Павел повернул голову:

– Это ты к чему?

– К тому, что среди зажиточных смердов нечего и искать. Холопов смотреть, а лучше – закупов. Им-то – прямая выгода где-нибудь что-нибудь урвать.

Со списком начали поутру, и вовсе не с закупов, а, окромя зажиточных смердов – со всех. Не особо-то и много оказалось тех, кто с начала лета куда-то с вотчины выбирался, не считая пастбищ да выселок. Что и понятно – в средние века путешествовали почти одни купцы, бродяги паломники да лихие люди – наемнички-разбойнчки навроде Митохи. Все остальные, а крестьяне – в особенности – почти безвылазно по своим деревням проживали, «этот свет» и «вся землица» у них за дальним лугом заканчивались, на ярмарку в ближнее село съездить – уже событие, годами вспоминаемое, а уж Смоленск – тот вообще на краю света стоит, что же касаемо иных городов и стран, то представление о том если и имелось – то самое смутное, на уровне собакоголовых людей и прочих страхолюдных монстров. Потому-то список подозреваемых коротким вышел.

– Онисим Дышло, закуп, – щуря карие, блестящие, словно у увидавшего чужую лошадь цыгана, глаза, старательно выводил буквицы признанный в вотчине грамотей Демьянко Умник.

Надо сказать, парню пошло только пятнадцатое лето, однако прозвище свое отрок вполне оправдывал, за что и привлекался боярином для исполнения самых важных, требующих недюжинных размышлений дел.

– Онисим… езживал на Иванов день к зареченским смолокурам за дегтем, путь не близкий, но Онисим за день управился…

– Купа велика ль у Онисима? – хлебнув из принесенного тиуном кувшинца кваску, поинтересовался Ремезов.

– Да с полсорока кун будет, – уверенно отозвался Демьян. – Нескоро отдаст.

Павел машинально кивнул:

– Угу, угу, давай, кто там дальше?

– Иван Хоргосл, смерд не из богатых, на Никиту Гусятника, телегу на усадьбе твоей, господине, испросив, подался за глиной. За телегу обещался дюжину гусиных яиц – до сих пор не отдал, думаю, поторопить надоть.

– Обождем пока торопить, – поглядев в окно, отмахнулся Ремезов. – Сперва приглядимся… О! И дружок мой, Ирчембе, проснулся – сюда идет. Самое время!

Потерев руки, молодой человек оглянулся к наполовину распахнутой двери, той, что вела из светлицы в опочивальню, и громко позвал:

– Полина Михайловна, ты проснулась ли? А то снова скажешь, что тебя не дождались, не позвали. Вот – зову! Мы тут с Демьянкой сидим, а вот и Ирчембе идет, слышишь, стучит по крыльцу сапогами?

– Да слышу.

Боярышня вышла из опочивальни, красивая, как ласковое весеннее солнышко: стройненькая, легкая, с не очень-то большой (не по местным канонам!) грудью и туго стянутой узеньким золоченым ремешком талией. Длинное, с тяжелым ромейским узорочьем, платье из тонкой, василькового цвета, шерсти, оплечье из сияющего жемчуга, серебряные браслетики, лебединая шея… ах, оголить бы эту шейку, да и плечики сахарные, на взгляд Павла, тогда б боярышня куда как лучше, или уж, по крайней мере, сексуальней, смотрелась, хотя и так ничего себе. Ну, не могла просто позволить замужняя добропорядочная дама (да и девка тоже) плечики оголять, да разрез на груди сделать – нечистая сила вмиг туда заберется, от того – ворот под подбородок, оплечья, гривны шейные. Одну лишь вольность позволяла себе Полинка – волосы цвета воронова крыла, с отливом – ни от кого не прятала, лишь лентой широкой повязывала, а то и вообще – ремешком тоненьким. По местным меркам – почти голая на люди выходила, н-да-а-а…

– Здрава будь, боярыня-матушка! – вскочив с лавки, бодро поклонился Демьянко, давно уже переведенный из холопов в рядовичи, чем сильно гордился и втайне мечтал когда-нибудь пробиться в тиуны.

А ведь пробился бы! Коли б поменьше совести было.

– Здрав и ты будь, Демьян, – улыбнулась боярышня. – Сколь раз говорила – матушкой меня не зови, ведь не старая!

– Прости, ма… боярыня-госпожа.

Тут вошел и Ирчембе-оглан, с похмелья ничуть не помятый, а, наоборот, выглядевший вполне шикарно и даже можно сказать – изысканно, с неким степным – небрежно заткнутая за широкий шелковый пояс плеть – шармом. Этакий обаятельный – подкрученные усики, бородка, волосы с рыжиной – господин, гроза девкам. Правда, сотник все же был женат, имея в степи трех жен, каждая из которых, судя по его кратким рассказам, волчица была та еще! Может, оттого-то Ирчембе-оглан дома в гэре-юрте сидеть не любил, а все с различными поручениями ездил. Вот как сейчас.

– Ослоп Угрев, – покусывая нижнюю губу, продолжал Демьян. – Изгой с выселок, лапти хорошо плетет – на загляденье. Тем и живет. Тут у нас парень один с выселок на усадьбе – по кузнецким делам, так говорит – на Исакия Змеиного хаживал Ослопче за лыком. Далеко хаживал, утром раненько ушел, а вернулся за полночь – собаки по выселкам всем брехали. Потом сказывал всем, что на дальнее заручевье ходил – там, мол, лыко лучше.

– Ну, на дальнем заручевье вообще никого никогда не бывает… окромя змей! – усмехнулся Павел.

А сотник покачал головой:

– Исакий-Исакий – выползает из нор гад всякий. Так ведь у вас говорят, да?

– Так, так, – охотно подтвердил Демьянко. – А еще говорят, будто в этот день ползут змеи скопом на змеиные свои свадьбы, а если укусит змея в тот день, так не один волхв не заговорит от смерти.

– Да, о волхве, – встрепенулась Полинка. – Провор не прибегал, не докладывал? Что там за волхв в Заглодове объявился?

– Не, не прибегал еще, – Умник задумчиво взъерошил затылок.

– Как прибежит, пусть за всеми потихоньку посмотрит, поспрошает, – тихо промолвила боярышня. – Сроку ему – три дня, за это время успеть можно. Демьянко, окромя тех троих, кто еще куда хаживал?

– Есть еще двое, об них сейчас скажу. Остальные – нет, все на местах были.

– Ну, вот. Не так и много Провору работы.

Павел (как, впрочем, и Ирчембе-оглан) в этом смысле были вполне согласны с Полиной: неприметный, с ногами в цыпках, отрок, каких в каждой деревне по пучку пятак, мог сейчас разузнать гораздо больше, нежели, скажем, кто-нибудь из взрослых или хотя бы тот же Демьянко Умник – тот больно уж был известен, шутка ли – самого батюшки-боярина почти что тиун!

Увы, Провор узнал немного. Правда, омут, у которого Малинку убили, нашел, и кусточки примятые – видать, там стрелок и сидел, однако же о волхве ничего нового узнать не удалось, кроме того, что видали его в лесу у Заглодова еще трое малых ребят – ну так, про то, что чужой волхв по тамошним борам бродил, и без того уже известно было. О выезжавших по своим делам крестьянах – за дегтем, глиной да за лыком – тоже мало что можно было, выражаясь словами «старой» Полины Михайловны – «подшить к делу». Ну, ездили – Ослоп Угреев за лыком пешком ходил – и что? Деготь привезли, глину тоже. И лыка Ослопа к себе на выселки много принес, было из чего плести лапти, спрос большой имелся – пары лаптей едва-едва на неделю хватало.

– Спрос-то большой, – украдкой поглядевшись в серебряное зеркальце, тихо промолвила боярышня. – Да только не летом! Летось почти все босиком ходят – чего зазря лапти снашивать?

Павел почесал подбородок:

– Так он, может, на зиму запасся? Или к осени, к праздникам? Тогда-то уж у него все лапти раскупят.

– То так, – подумав, согласилась Полина. – Правду сказать, меня больше волхв занимает. Как это так – не видал его почти никто? А вдруг это он людишек наших смущал, подбивал на злодейство?

Потянувшись на ложе, Ремезов смачно зевнул, щурясь от бьющего в оконце солнышка:

– Говорили мы с Ирчембе о том. Я и Демьянку и Провора расспрашивал – никто нигде волхва того не видал. Ну, кроме как у Заглодова, перед пожаром. Был бы волхв раньше – мы знали бы.

– Согласна с тобой, – задумчиво кивнула боярышня. – К пожару волхв припожаловал. И смердом заглодовских он убил, и лес подожженный – его рук дело. Сотворил злодейство – и исчез, сгинул. Видать, дорожку болотную добре ведал.

Полина выгнулась, поправила смявшуюся на плече рубашку – белую, льняную. Потом, гребень с лавки взяв, волосы расчесала, сама, без всяких девок сенных. Причесывалась да вслух рассуждала, думала:

– Сдается мне, волхв тот и раньше еще приходил, да мы не знали.

– Да знали бы, любая!

Павел все же настаивал на своем, ибо был убежден в том, что чужой человек незамеченным бы не остался – не так уж и велика вотчина, не столь уж много людей, каждый чужак на виду. Леса кругом, правда… да ведь это только так кажется, что в чаще да в урочищах укрыться можно. В лесах – охотники, а у тех глаз востер – не самого волхва, так следы приметили бы, доложили.

– Так он мог на наши землицы и не заходить, где-нибудь за болотами таился, ждал…

– Вот я и говорю – кто из наших по чужим краям рыскал, те первые на подозренье!

– Видать, так… – положив гребень, Полинка пристально взглянула на мужа. – Ты что так смотришь-то?

– Как – так? – подвинувшись на ложе, молодой человек дотянулся до юной своей супруги, погладил под длинной рубахой колено.

Боярышня закусила губу, сдвинула брови будто бы в строгости, а на самом-то деле вовсе наоборот:

– Да так… как кот на сметану.

– А ты что рубаху-то надела? – негромко спросил Павел.

– Что же мне – голышом на лавке сидеть?

– Конечно! Чего тебе стесняться-то, краса моя?

Боярин ужа уселся рядом на лавку, обняв, притянул к себе женушку, поцеловал в губы…

– Тихо ты… – прикрыв очи, прошептала Полинка. – Вдруг, как в прошлый раз, да заглянет кто-нибудь?

– Да не заглянет…

Молодой человек уже дышал, словно загнанная лошадь, пламя нешуточной страсти охватило его, зажгло до дрожи все тело и тут же перекинулось на боярышню. И та вспыхнула…

– Ты бы хоть дверь на засовец закрыл.

– Сейчас…

Павел бросился к двери, быстро задвинув засов, а когда обернулся, боярышня уже ждала его на ложе. Нагая…

Ближе к вечеру Павел да Ирчембе-оглан с парой его самых верных воинов затаились в густом ракитнике близ того самого омута, о котором говорил Провор. Где Малинку… Сидели тихонько, явились неприметно, пешими – ждали. Сами пока не знали, кого… кого-нибудь из тех, кому кое о чем узнать дали, услышать позволили, вроде бы как невзначай. Может, конечно, и пустышку тянули – кто знает? Однако азарт в глазах у всех сверкал нешуточно.

Ирчембе-оглан, прищурясь, посмотрел на небо, затем оглянулся, зашептал:

– Павел, друже, ты на кого больше думаешь?

Ремезов согнал со лба слепня:

– Не знаю я.

– А все-таки? Ставлю дюжину «белок» против… гм… двух – это Онисим Дышло.

– С чего ты взял-то? – удивленно промолвил Павел.

– Ему больше всех серебришка надо!

– Серебришко всем надо – кто же откажется?

– И все ж таки…

Рядом, в лесочке, вдруг закуковала кукушка – сидевшие в засаде воины враз напряглись, приготовились… Павел нарочно не взял своих – все ж страда, каждый человек ценен. Впрочем, не только поэтому людей верных в засаду не пригласил – чтоб никто ничего, чтоб не спугнуть, чтоб… Дружинники – люди приметные, видные – одного не будет, другого, третьего – быстро слухи пойдут, докатятся и до того, до кого бы не надобно. Поэтому не рисковал молодой заболотский боярин – решил пришельцами обойтись, уж про тех-то никому никакого дела не было.

Покуковала кукушечка, и – как обычно, резко – голос свой оборвала. Павел молча кивнул сотнику, и тот, приложив ладонь к губам, засвистал малиновкой, ловко так вышло, ни за что от настоящей птицы не отличишь!

Ремезов осторожно отвел от лица ветку, выглянул:

– Ну, где же, где?

– Что, не идет, что ли? – тревожно оглянулся степняк.

– Да нет… Ага! Ну, наконец-то.

Чуть выше по течению, на берегу, как раз напротив омутка, появилась хрупая девичья фигурка. Стройненькая, высокая, в длинном синем платье без рукавов, а нижняя рубаха – белая, льняная, с узорами вышитыми. Волосы темные ленточкой цветной стянуты.

Подошла дева-краса к речке, в траву, меж ромашек, уселась – разулася, поднялась, да, подняв подол – в воду.

Ремезов нервно кусал губу: ну, где же злодей, где же? А ну, как вот сейчас… стрелою…

Да нет! Не должен бы успеть, ну, никак – на то и засада.

Девушка между тем потянулась, выпустив, подол замочила… И тут вдруг послышался характерный, такой знакомый Павлу, свист. Свист выпущенной стрелы – ой, до чего же звук мерзкий!

Черт!

Боярин дернулся – как же так? Как же допустили? Как…

Хрупая фигурка, поймав грудью стрелу, упала в реку, поднимая хрустальные, радугой играющие на солнце брызги… Падала – как показалось Ремезову – долго, медленно-медленно… или это просто так растянулось время…

А за это время много чего случилось!