Помоги проекту - поделись книгой:
– Кому? – громко расхохотался пан. – Кому тут до тебя дело-то?! Разве что – мне, да и то – не до тебя, а до Орда-Ичена-герцога.
– И все равно, – холоп упрямо набычился. – Нет ли у тебя, господине, на базаре знакомых хороших. Таких, чтоб весь город знали.
– Весь город…
– Ты помоги только, – взмолился рыжий. – А я уж, господине, с парнями моими, любую службу сослужу… не только Урдюю-хану, но и тебе. Да и как татары явятся…
– Пшел, – сквозь зубы просипел пан Краян, которому ужас как надоело уже якшаться с простолюдином.
Эх, кабы не татары, верней – не злато татарское… Ага – и сгинул бы без татар в нищете! Не-ет, не протянул бы… и землицы б не прикупил, и рабынь, и цепь вот эту. Богатство – оно всегда в цене, а уж каким образом добыто – то дело десятое. Этот еще глупый холоп… не мог, что ли, и татарский герцог кого-нибудь поприличней послать? Или – не счел нужным?
– Ухожу, ухожу, господине… – кланялся от дверей рыжий.
Не-ет, не так уж он и глуп, скорее – вид делает. А вот людишки его, м-да-а-а… На стрелу напоролись, приказчика убили… вынуждены были убить.
– Ох, и людишки ж у тебя, – не сдержался пан. – Неловкие.
– Зато я, господине, ловок. И, коль будет у тебя в чем нужда… даже и при татарах – ты только молви.
Ах, не глуп рыжий, не глуп – ишь как все обсказал.
– На рынке один человечек есть, Франческо Гати, из Падуи, его все Итальянцем кличут. Черный такой, словно ворон, нос крючком. Красками торгует, тесьмой…
– Понял тебя, господине, – Охрятко склонился еще ниже. – Мне как раз синяя краска нужна…
– Скажешь, что от меня…
– Благодарствую!
– И дашь грош, а лучше – два.
– Так и сделаю, господине. А то ведь, не ровен час, девка-то про меня вспомнит!
– Да нужен ты кому!
Воевода расхохотался, показав крепкие, желтые, словно у лесного хищника, зубы.
Выйдя во двор, Охрятко миновал ворота и, убрав с лица глупую холопскую улыбку, деловито зашагал к рынку. Мартовское голубое небо накрывало город опрокинутой монгольской чашкой, в воздухе пахло весной, на крышах уже стаял весь снег, лишь жались еще по углам чернеющие сугробы, около многочисленных луж дрались промеж собой воробьи, стаи перелетных птиц, радостно крича, тянулись с далекого юга.
А в городе поселился страх – неисчислимые монгольские полчища – «проклятые татарове» – находились уже совсем рядом и вот-вот должны были обрушиться на несчастный город. Об этом все знали, судачили. Кто мог – тот уже убежал. А многие оставшиеся – надеялись. В конце-то концов – Вавельский холм – высок, крепостные стены – крепки, ворота надежды, а защитники – храбры. Что еще надобно для победы?
Итальянца рыжий искал недолго – показали сразу, как только спросил про тесьму да краски. Действительно – похож чем-то на ворона – нос кривой, волос – черный. Вот только столковаться с ним оказалось не так-то просто – польского языка Охрятко практически не знал, итальянский – какой-нибудь там диалект – тем более. Пришлось знаками объясняться, да и многие русские слова все же походили на польские – догадаться можно было.
– Девка, понимаешь, девка! – спрятав в котомку только что купленную синюю краску, изгой изобразил руками в воздухе женскую фигуру. – Волосы черные, как у тебя, глаза – большие, светлые. Красивая, да-да, очень.
Конечно же, воеводе Охрятко солгал – ну, чем бы смогла навредить ему Полинка? Да ничем, даже если узнала бы. Другое дело – сам холоп. Коли уж Полинка здесь, в Кракове – а он знал это почти что наверняка – так почему б не воспользоваться, не отомстить за те грабельки? За изгойство свое… Почему бы и нет? Раз уж есть такая возможность. Найти б только… Может, ведь и отыщется девка.
– Не, не, не боярыня, так… купчиха или того хуже… Ну, такая… как тебе сказать… Полинка ее звать, понимаешь? По-лин-ка. Не, не полька – из смоленских земель, русская, русинка. С приказчиком купецким к вам убежала.
– По-лин-ка? Приказчик? – торговец, наконец, начал кое-что понимать, и Охрятко поспешно вложил ему в ладонь еще один грош.
– Грацие, синьор, грацие! Дзенкую бардзо, пан. Полинка? Русина? О! Уж не Болеслава ль приказчика невеста? Да-да, он свою невесту откуда-то из русских земель привез, хвастал. Она здесь часто бывает. Да, очень красивая юная пани… повезло этому Болеславу, повезло… Хотя, что это я? Как раз и не повезло – говорят, его недавно убили. Он ведь ополченец, так во время вылазки не уберег себя от татарской стрелы. Ох, уж эти татары.
Охрятко замахал руками:
– Постой, постой, не тараторь так. Болеслав – это муж, это понял. Убили его – да. А где они жили, живут? Где дом… изба – понимаешь? Хата? У монастыря? Ну, это я понял… Так монастырей тут у вас много. Как-как? Домини… домини… черт-те что! Не понять. Да ты рукой, мил человек, покажи! Ага, ага, понял… дальше уж там поспрошаю.
Только лишь к вечеру вернулся рыжий шпион на постоялый двор близ Флорианских ворот, где его давно дожидались прибывшие на подмогу подельники – Каряка и раненный стрелой в руку Пахом. Дождавшись, обрадовались, набросились с расспросами:
– Ну, что там? Как? Чего нам делать-то?
– Ничего пока не делать, руку лечить, – пододвинув к себе миску квашеной капусты, ухмыльнулся изгой. – Как татары у стен объявятся – вот тогда и начнется наша работа. Ох, уж тогда… Уж тогда много чего к нашим рукам прилипнет! Богатыми людьми станем, эх!
– Ты, главное, пайцзу не потеряй, – напомнил Каряка. – А тот как бы нас вместе со здешними под гребень один не подстригли.
Резонное было замечание, вполне. Только вот Охрятко к нему особо-то не прислушивался. Капусту доев, тарелку языком облизал да подмигнул парнищам:
– Рука, Пахоме, как?
– Да гроши считать не помешает! А пошто ты спросил-то?
– Да так. Дело одно назавтра есть. Поутру и сладим.
– А что поутру-то?
– Вечером мне опять к боярину надо. Кое-что узнать.
– А-а-а… а что за дело-то?
– А вот там увидите! – смачно зевнув, рыжий потянулся, прищурив глаза, словно заметивший добычу кот. – Очень хорошее дело – сладкое. Как вот… помните ту девку в Сандомире?
В темно-синем вечернем небе одна за другой вспыхивали звезды, и качающийся серебристый месяц поплыл меж тонкими шпилями костелов призрачно-волшебной ладьею, вынырнувшей из моря ночных грез. Темные клочковатые облака, мелкие, отнюдь не густые, закрывая на миг то месяц, то звезды, и сразу убегали, таяли, словно бы опасаясь обжечься золотисто-алым пожаром заката. Красивое было небо, жаль вот только собравшиеся в харчевне у Казимежа Грунского люди им не любовались – и не видать толком в слюдяные-то оконца, да и некогда, ни к чему – головы нынче другим заняты. Увы.
Татары – вот что по-настоящему волновало всех! Выстоит ли город? Хватит ли продовольствия? А, может, пока еще не поздно – бежать? Или… или же поздно уже? Судя по отсутствию на рынке окрестных крестьян, враги уже окружили город кольцом.
– Ничего, стены крепки, выстоим! – опростав чарку, уверенно заявил худой седоусый пан в желтом поношенном кунтуше. – Эй, Казимеж, друг, а налей-ка еще!
– А гроши-то у тебя есть, пан Лозинский? – возникший в проходе меж столами кабатчик с подозрением оглядел выпивоху. – А? Что скажешь? Есть?
– За наш счет, пане! – переглянувшись с приятелями, Войцехом и Ирманом, решительно заявил Яков Оба Глаза Целы. – Вот серебро! Тащи выпивку всем.
– О как! – поправив висевшую на боку саблю, насмешливо прищурился Ремезов. – На какие деньги гуляем, молодой человек? Да и вообще – не рановато ли?
– Те деньги Болеславу-приказчику купец выплатил… и я их вдове отнес, да та не взяла, наотрез отказалась. Велела выпить хорошенько за упокой!
Седоусый пан Лозинский одобрительно кивнул, да так, что едва не врезался лбом об стол:
– Вот это я понимаю – женщина! Добрая, видать, была супруга.
– Да не супруга – невеста.
– Все равно – добрая.
– Так-так и велела пропить? – тряхнув локонами, недоверчиво прищурился юный малозбыйовицкий пан.
– Святой Марией клянусь! – распалился Яков. – Вот те крест!
А Павел ничего не сказал, его от всего происходящего так и тянуло заржать, как монгольская лошадь: сидят себе за столом голимые подростки, бражничают, иные и лыка уже не вяжут, а туда же – пытаются о чем-то рассуждать. Как так и надо! Эх, нет на них строгих родителей с ремешками! Всыпали б, глядишь, прыти-то поубавилось.
– Все, хорошо, поздно уже, – опрокинув последнюю чарку, решительно заявил Павел. – Пан Казимеж, этим больше не наливать. Войцех, Ирман! Вам, вообще-то, на службу завтра.
– Так, пан десятник. Мы это… пошли уже… На ход бы ноги чарочку.
– Я вот вам дам – на ход ноги! – Ремезов было вызверился, да потом махнул рукой – что он тут, облико морале? – Ладно, Казимеж, давай по последней.
– По крайней – надо говорить, вельможный пан, – пьяно улыбнулся Яков. – Последняя-то и в горло не полезет.
– Ох ты и зараза – укушаться-то когда успел? – покачав головой, Ремезов помахал рукой вслед уходящим парням и снова повернулся к Оба Глаза. – А ты вообще что тут сидишь-то? Домой-то не пора?
– Боюсь! – с неожиданной честностью признался парнишка. – Батюшка обязательно прибьет, не хуже татарина. Я-то ему уж сказал, что, мол, сегодня вечером на башне караулю…
– Караулит он, – Павел шмыгнул носом. – Ладно, черт с тобой – сегодня у нас заночуешь, место есть. Тоже еще – отпускать такого… Только предупреждаю сразу – начнешь орать да скандалить – выкину в окошко! Петро, так ему и переведи.
– Да я ж, пан десятник, русинскую речь розумею.
– Розумеет он… Лучше б, как пить, розумел. Эй, Петро, – Ремезов тихонько толкнул шляхтича – и тот свалился на пол, да принялся там устраиваться поудобнее – спать.
– О, и этот сомлел! – сплюнув, боярич посмотрел на Якова. – Ну, давай, Оба Глаза Пока Целы, помогай шляхтича в опочивальню тащить.
– Это мы зараз! Легше!
– С лестницы, смотри, не свались, деятель! Лучше б, право, в костел сходил.
– Ходил уже, пане! С ксендзом, как ты наказывал, договорился, даже на рынке на все те деньги, что ты дал, солонины купил.
– А вот это молодец! Хвалю! Своих-то известил, чтоб если что – знали, где укрыться?
– Всех, пан, известил, кого надо. И сухарей снес! А уж потом… потом вот, с вами… А ты кричишь!
Поудобнее перехватив храпящего шляхтича, Ремезов отвел глаза – и в самом деле, зря накричал на парня. Все, как надо, сделал Яков Оба Глаза Слава Богу Целы, все, как наказано было, и даже того более. Так мог и чарочку-другую принять – заслужил вполне!
– Осторожней, тут порог… Ага, вон на лавку… положили…
Шляхтич с грохотом упал на пол.
– Да на лавку ж – сказал! – в сердцах выругался боярин. – Не под лавку же. Давай-ка его подымем, да разденем… разуем хотя бы. Меч, меч отстегни… а я-то думаю – что там гремит, кости, что ли? Сам вон тут, рядом ложись, на вот тебе плащик – укроешься.
– Благодарствую, пане десятник.
– Спи, спи…
– А свечку можно затушить? А то прямо в глаза светит.
Ремезов, приподняв голову, хмыкнул:
– То не свечка, дурень – луна. Ты ее затушить хочешь?
– Не… Пане десятник!
– Ну, что еще?
– Стрела, что Болека убила – не татарская.
– Как – не татарская? – насторожился Павел. – А ты откуда знаешь?
– Татарские стрелы – черешком насаживаются, а наши – втулкой, – охотно пояснил паренек. – Так, та, что у Болека в груди – со втулкою, наша.
– Мало ли у кого со втулкою наконечники…
– У немцев – да, у нас, у русинов, у чехов… А у татар – нет!
Ремезов совсем потерял сон:
– Так ты хочешь сказать – Болека кто-то из своих убил… кто-то из воеводской рати?
– Не знаю, кто убил, а только не татарская та стрела была, Святой Девой клянусь – не татарская.
Утром Павел едва растолкал вчерашних сотрапезников, точнее сказать – собутыльников. Поглядел на их помятые физиономии, хмыкнул:
– Ладно, поспите еще чуток. Я – на рынок, потом за вами зайду.
Нужно было купить синей краски – выполняя свои «шпионские» обязанности, Ремезов исправно слал стрелы за Флорианские ворота, правда, никакой информации уже не привязывал – мол, оборвалась, затерялась… так.
Рынок уже шумел, гомонил – правда, покупали мало, больше просто общались. Крестились на костел Святой Марии, поминали недобрым словом татар да сбежавшего князя. Небо хмурилось тучами, правда, на востоке сквозь желтые облака уже начинало проглядывать солнышко.
Полинка проснулась рано, как и принято было в те времена. Поднялась с солнышком, прибралась, поставила варить просяную кашу… да так про нее и забыла – задумалась. Никак не выходил из головы тот красивый юноша, киевский боярин… Нет, пожалуй, юношей его называть не стоило: молод – да, крепок, обаятелен, улыбчив… но – уже матерый, это сразу видать, и – главное – глаза, глаза, глаза – совсем не молодые глаза опытного, много чего повидавшего человека.
Павел его зовут. Надо же – Павел! Девушка хмыкнула. Совсем как того злыдня-боярича – соседа, от которого и сбежала. Хотя, конечно – не столько от соседа, сколько от похотливца-дядюшки, чтоб ему пусто было. А боярич, говорят, ликом красен, да душою темен. Как-то раз столкнулись глазами на ярмарке… Нехороший оказался у заболотского Павла взгляд – страшный. И лицо такое… почти как у дядюшки. Кстати, и этот, киевский, Павел на того чем-то похож. Так, слегка… Лицо похоже, облик, но… тот-то был – вьюнош, а этот – муж, разница велика!
Павел, Павел, киевский боярин Павел… Всем пригож – и красив, и статен… и душой… Впрочем, кто знает, какая у него душа? Обещался заглянуть завтра… Что и одеть? Чем и встретить?
Поделиться книгой: