Лечиться будем

– Ну вот и закодировался бы заодно.

Кому депрессия - кому дом родной. Отбивная мгновенно утратила вкус. Явление, именуемое авгезией и наблюдающееся также при истерии.

– От чего?

– Ты знаешь, - тихо сказала жена.

Артём судорожно вздохнул и оглядел с тоской чистенькую, собственноручно отремонтированную Викторией кухоньку. Нигде ни пятнышка, оконное стекло за бежевой кружевной занавеской, когда-то мутное, в потеках, теперь настолько прозрачно, что кажется выбитым напрочь. Рай. Не об этом ли он мечтал несколько лет подряд? А теперь вот - надо же! - затосковал по утраченному аду.

Да, конечно, раньше скандалы бывали куда круче. Однако заканчивались они у Стратополохов довольно своеобразно. До рукоприкладства не доходило никогда. Стоило склоке достичь критической точки, как Виктория, обезумев, кидалась на Артёма, и они яростно принимались раздевать друг друга. Ссора таким образом была как бы прелюдией ко всему остальному. Теперь же прежние страсти сменились рутинным исполнением супружеских обязанностей…

– Ты сам когда-то заставил меня закодироваться, - напомнила она. - И я согласилась. И не жалею. И прошу тебя о том же…

– От чего ты меня собираешься кодировать?

– От вредных привычек, - покривила душой Виктория. Называть вещи своими именами ей, как всегда, не хотелось.

– Вика! - жалобно промолвил Артём. - Ну какие привычки? Какие привычки? Пью мало, курить выхожу на балкон…

– Господи! - беспомощно проговорила она. - Ну я же не об этом…

Артём не выдержал и отвел глаза, уставился на аппетитную еще недавно отбивную. Честное слово, лучше бы уж крик, угрозы, битье посуды, чем эта правильная мягкая осада.

– Не изменяю… - безнадежно присовокупил Артём, по-прежнему сосредоточив внимание на тарелке. В глубине души он и сам сознавал собственную порочность (поди не осознай, когда перед глазами такой образец!), но ничего не мог с собой поделать.

– Изменяешь… - грустно сказала она.

– Вика… - проскулил Артём. - Ну я же платонически…

– Платонически… - Виктория смахнула слезу. - Значит, сердце твое принадлежит ей, - сдавленно продолжала она, - а мне ты что оставляешь? Гениталии?

– Вика! - вскричал он. - Но это ведь и твоя Родина! И ты не можешь не чувствовать к ней…

– Да, - твердо отвечала Виктория. - Но мое чувство не переходит в навязчивую идею.

– Сверхценную, - тут же поправил он. Поправка была важна: сверхценные идеи в отличие от навязчивых могут возникать и у психически здоровых людей.

– Нет, именно навязчивую!

– Послушай… - Артём осторожно прокашлялся. Виктория, конечно же, ошибалась, но спорить в данном случае не стоило. - Кодирование - крайнее средство. Ну и какой в нем сейчас смысл? Ты же видишь, я вполне себя контролирую…

– А ты знаешь, что нежелание лечиться называется негативизмом? И тоже лечится!

– Слышала звон… - несколько даже разочарованно хмыкнул Артём, давно вызубривший «Толковый словарь психиатрических терминов» от корки до корки. - Пассивный негативизм наблюдается, запомни, у кататоников, при прогрессивном параличе и при старческом слабоумии. А у меня, прости, ни того, ни другого, ни третьего… Навязчивая идея! - фыркнул он. - Вот где навязчивая идея, вот! - И Артём, резко выйдя из себя, ткнул вилкой в сторону висящего на стене портрета. - Помешательство в чистом виде!

Побледнела, отшатнулась.

– Но ты же сам за него голосовал… - с болью сказала она. Скомкал салфетку, вскочил.

– Голосовал! Но это еще не повод вывешивать на кухне иконостас! Прекрасные глаза Виктории, устремленные на супруга с жалостью и ужасом, наполнялись слезами. Затем она всхлипнула и порывисто отвернулась к прозрачной кружевной занавеске. Артём понял, что опять не прав, и, приблизившись к жене сзади, обнял ее округлившиеся от правильной жизни плечи.

– Вика, - заискивающе начал он. - Сегодня сам вот врачу показался… В тарелке стыла недоеденная отбивная.

***

Ускользнуть из дому незаметно не удалось. Подвела легкая склонность к нарциссизму: Артём задержался в прихожей перед зеркалом, поправил галстук, развернул плечи, вскинул подбородок, изучил свои тонкие породистые черты анфас, затем скосил выразительный глаз и изучил их в три четверти. Ну и покрасовался, естественно…

– Куда ты? - тревожно спросила Вика, внезапно выходя из кухни и перекрывая Артёму дорогу к двери. Скуластое личико супруги разом осунулось, темные глаза жертвенно раскрылись.

– За сигаретами, - невозмутимо отозвался он, трогая без нужды узел. - Прикупить что-нибудь по дороге?

– За сигаретами, - горестно повторила Вика, по-прежнему не сводя с него страдальческого взгляда. - В костюме, при галстуке - за сигаретами…

– Н-ну… и-и… что ж тут такого? Да, в костюме… при галстуке… Потом, не забудь, мне же еще сегодня в общество анонимных патриотов… при диспансере…

– Какое общество? Сегодня четверг, а не суббота!

– Разве?

– Гос-споди… - тихонько простонала она. - Опять в этот свой притон…

Артём вспыхнул.

– Ты слова-то все-таки подбирай, - медленно, с угрозой проговорил он. - Притон! Что это еще такое? Притон…

– Хоть бы о сыне подумал! - Губы ее дрогнули. - Узнают - дразнить начнут…

– Эти начнут! - Артём криво усмехнулся. - Вон уже в сеструхиных галстуках на спор в школу приходят.

Лицо Виктории окаменело.

– Ты просто вынуждаешь меня, - сказала она мертвым голосом. - Ты не оставляешь мне выбора. Я сдам тебя на принудительное лечение.

Разговор пошел в открытую, притворяться больше не имело смысла-и Стратополох ощутил упоительный восторг бесстыдства.

– Не сдашь, - с нежнейшей ненавистью выдохнул он ей в лицо. - Нетрадиционную ориентацию принудительно не лечат.

– Лечат, - выдохнула она в ответ. Наблюдай за ними кто со стороны, ему показалось бы, что он присутствует при объяснении в любви. - Лечат, милый… В случае совращения - лечат.

– Что-что? - изумился Артём. - Это кого же я совращаю?

– Читателей! - Из кармана халатика Викторией немедленно была извлечена книжица - тоненькая, беленькая, изданная за свой счет и тем не менее настоящая, бумажная. Улика. Узкое лицо Стратополоха чуть вздернулось, тонкие губы тронула надменная улыбка.

– И что же там такого совратительного?

– Вот, - глухо сказала Виктория, листая. - Вот… «Серебряны Твои травы… и родники Твои зрячи…»

– Да-да… - рассеянно отозвался Артём, а у самого в глубине зрачков тлело злорадство. - Мы как раз сегодня с Валерием Львовичем это стихотворение и обсуждали…

– Кто такой Валерий Львович?

– Ай-яй-яй-яй… В поликлинику-то, видать, уже и дорожку забыла. Валерий Львович - наш новый психотерапевт.

– И он…

– Оценил, - с удовольствием выговорил Артём. - Я, собственно, чего к нему ходил-то? Думаю: а не злоупотребляю ли я метафорами? Яркие краски, знаешь, свойственны истероидам… Нет, говорит, в самый раз. Оч-чень, говорит, запоминающийся женский образ.

– Женский?!

– Ну не мужской же, согласись. Так что прошел собеседование по собственному желанию. Вот, кстати… - Артём извлек из внутреннего кармана пиджака вчетверо сложенную бумагу, развернул. - Все чин по чину, как видишь. Штамп, печать…

– Ты что, взятку дал участковому? - испуганно глядя на мужа, спросила Виктория шепотом.

– Обижаешь! - Вздернув голову еще выше, Артём спрятал бумагу. Прошествовал мимо остолбеневшей супруги и вышел вон.

– Иди-иди! - запоздало крикнула она вослед. - А то там, не дай бог, без тебя Родину на хор поставят!..

И ударилась в слезы.

Глава 4. На улице

Да еще безумный, убежавший из больницы,

Выскочил, растерзанный…

Валерий Брюсов.

Вырвался! Как и всякий закоренелый грешник, он чувствовал при этом одновременно и стыд, и радость.

Обогнув магазин «Недотыкомка», что на углу Батюшкова и Чаадаева, Артём свернул в скверик, где спросил в аптечном киоске стакан воды и, проглотив залпом три водочные капсулы, присел на скамью - подождать, пока усвоится.

Вскоре напряжение спало. Расслабившись, Стратополох задумчиво выпятил губы, затем спохватился и подобрал. Симптом хоботка. Вряд ли в Артёме заподозрят кататоника, но, как говорится, береженого бог бережет.

Некоторое время литератор благожелательно озирал аллею, затем взгляд его упал на уличный автомат «Моментальная патография». В последнее время их понатыкали повсюду. Помнится, узнав впервые значение этого странного слова, Стратополох похолодел. «Изучение творчества писателей, поэтов, художников, мыслителей с целью оценки личности автора как психически больного». Оказалось, ничего страшного. Новое развлечение многим пришлось по вкусу, особенно подросткам: набирали на мониторе какую-нибудь малоприличную чушь, а потом ржали по-жеребячьи над диагнозом.

Артём поднялся и, подойдя к автомату, сунул в прорезь кредитную карточку. Набрал на память полстрофы, тронул пусковую клавишу, после чего минут пять, не меньше, любовался полученным ответом:

«Но тих был наш бивак открытый:

(1. афония - утрата голоса, отсутствие звучной речи при сохранении шепотной в рамках истерических психозов и неврозов; 2. клаустрофобия - непреодолимый страх замкнутых помещений.) Кто кивер чистил весь избитый, (мизофобия - навязчивая боязнь загрязнения при неврозоподобных дебютах шизофрении.)

Кто штык точил, ворча сердито,

(1. автоматизм амбулаторный - вариант сумеречного нарушения сознания, характеризующийся правильным выполнением сложных целесообразных действий; 2. дисфория - угрюмое, злобно-раздражительное настроение, обычно предшествующее припадку эпилепсии.)

Кусая длинный ус.

(трихофагия - патологическое влечение к поеданию волос. Наблюдается при психопатиях, шизофрении, олигофрении)».

Литератор повеселел, отпустил монитору щелбан и, не без злорадства произнеся вполголоса: «Так-то вот, Михал Юрьич!», - изъял карточку из прорези.

Обернувшись, оказался лицом к лицу с невысоким крепышом средних лет, тоже, видно, решившим поразвлечься. При виде Стратополоха крепыш попятился, потом понял, что деваться некуда, и, нахмурившись, сунул ладонь для рукопожатия.

Башенный череп с плоским затылком и нависающим лбом, несколько деформированные ушные раковины, седловидное переносье, упрямо выпяченная нижняя челюсть. Странно. Когда-то это лицо Артёму хотелось назвать сократовским. Теперь же он твердо знал, что подобные черты прежде всего свидетельствуют о наследственном пороке развития. Впрочем, в словаре, помнится, присутствовала еще оговорка: «Интеллект иногда не нарушен». Не был он нарушен и в данном случае.

– Давненько, давненько… - скрипуче проговорил Стратополох. - А тебе со мной здороваться можно?

– Почему ж нельзя?

– Ну… не знаю… Подхватишь идеологическую инфекцию, потом, не дай бог, рецидив…

Собеседник натянуто усмехнулся.

– Да нет. Это как ветрянка: разок переболеешь - больше не заразишься.

Обменявшись еще парой фраз в том же роде, приблизились к скамейке, присели, с настороженным любопытством глядя друг на друга.

– В «Прибежище»? - осведомился бывший друг и соратник. Стратополох кивнул.

– И жена отпускает?

– Нет.

– А как же ты?

– Пробился. Штыком и гранатой…

– А на принудиловку отправит?

– Да не за что пока…

– Найдет… - обнадежил собеседник.

Помолчали. Напротив желтел сквозь листву корпус больничного комплекса «Эдип», в одной из палат которого, по слухам, пребывал на излечении знаменитый Паша Моджахед, страдавший манией величия и, несмотря на все усилия врачей, упорно именовавший себя главой Временного Правительства Сызново. Стратополох достал сигареты, протянул пачку старому знакомцу. Тот отрицательно мотнул головой.

– Закодировался, что ли?

– Нет. Сам. Все сам… Усилием воли…

Артём закурил. В сквериках это дело еще позволялось.

– И с учета сняли?

– С учета не снимают. Хожу проверяюсь… раз в два месяца…

– Да я не о куреве.