Что там, за дверью? (“Фантастика 2006” сборник)

“BIG MISTAKE!” DISCOGRAPHY

Big Mistake!

Soldier of Misfortune

Fuck Iraq! (single)

Name’s Doc. John Doe. (single)

Los Ichos de las Putas — Havana Club Live

Big Mistake! — Dead or Alive

Advertising Ace

Hole Wood

Escape from viagra factory

Pop Pop Music (single)

Daimler, Chrysler… and shit!

Who the hell is Mr. Putin?! (single)

Stop this Boeing, I’m getting out! (single)

Usama Hui Sosama (single)

Fuck Iraq! 2003 (single remix)

Bubhihit

The Biggest Mistake! Club Remixes Album

Алексей Корепанов

ЕСЛИ НЕ ЗВАЛИ

— …и неоднократно подтверждено: если у человека чего-то нет в сознании, то он это и не воспринимает, не видит, понимаете? И поэтому мы осознанно видим, слышим, чувствуем гораздо меньше, чем наш мозг воспринимает на самом деле, реально. Знаете, что такое “воронка Шеррингтона”?

Он отрицательно качнул головой. Каждое слово колдуна звучало как откровение.

— Это такое образование в нашем мозге, которое первично фильтрует все сигналы от рецепторов тела. Девяносто процентов отбрасывает как неинформативные, а остальные сигналы укрупняет, объединяет, обрабатывает по сформированным схемам и этаким фонтаном предъявляет бессознательному — и уже оттуда они частично, по принципу наибольшей важности, и проявляются в сознании. Поэтому люди осознанно видят именно ту реальность, которая сложилась в их сознании…

— …хотя реальность гораздо шире и глубже, — закончил он.

Колдун кивнул:

— Можно сказать и так. Осознай неподготовленный человек все и сразу — и он готовый пациент для психбольницы. Просто сойдет с ума.

— А вы? Мне говорили, что вы…

— Да, — прервал его колдун. — Но я погружался постепенно; знаете, как заходят в холодную воду? Я погружался в продолжение чуть ли не двух десятков лет и ненадолго. — Колдун скупо улыбнулся. — Зато теперь могу видеть то, чего не видят другие, и помогать другим, как зрячий помогает слепцам.

— Потому я и пришел к вам, — сказал он. — Я слышал, вы можете на миг сделать слепца зрячим.

— Могу, — не сразу отозвался колдун. — Не то чтобы слепец в полной мере обретет зрение, но кое-что разглядеть сможет. — Он поднял палец. — Повторяю, лишь кое-что — и очень недолго. Только стоить такая услуга будет недешево.

— Для меня деньги не проблема, — быстро сказал он. — Мне их девать некуда, потому что мне ничего не надо… Только бы взглянуть… Увидеть Париж — и умереть. Знаете, всякие там мечты идиота…

— Знаю. — Колдун усмехнулся. — А действительно ли хорошо, когда мечта сбывается?

— А хорошо ли не дожить до воплощения мечты? — возразил он.

Это случилось внезапно, вдруг, как и говорил колдун. За окном сгущались сумерки, он сидел на диване под настенным светильником, рассеянно скользя взглядом по строчкам взятой наугад с полки книги, — делать ничего не хотелось, он был как натянутая струна… Не произошло ни малейшего движения, не раздалось ни единого звука, не стало теплее или холоднее — но все вокруг мгновенно преобразилось, словно его комната до этого неуловимого мига была всего лишь каркасом, схемой, скелетом, не более, а теперь скелет оброс плотью.

Он замер на диване, и книга выпала у него из рук. Он не узнавал свою комнату. Зловеще мерцали под затянутым каким-то туманом потолком багровые огни, подобные глазам чудовища… Телевизор превратился в бесформенное черное пятно… нет, в черный тоннель, в глубине которого шевелились бледные медузообразные сгустки… Часть стены под книжной полкой ходила волнами, и проступали на ней неведомые слабо светящиеся знаки. Серые тени ползали по ковру, спиралями завивались вокруг ножек стола. Лиловым светом разгоралось окно, и листва деревьев за окном, июньская листва, обернулась тысячами мохнатых шевелящихся лап. И доносились отовсюду тяжелые вздохи, и то и дело раздавался тонкий-тонкий свист…

Он повернул голову к двери, ведущей в прихожую, — и задохнулся, и сердце его превратилось в готовую вот-вот взорваться фанату. У двери, в полуметре от пола, парила почти прозрачная женская фигура. Вместо фотопортрета на стене, на котором запечатлено только лицо, — женская фигура. Мама… Мама, умершая за сотни километров отсюда много лет назад… И чья-то темная тень в углу, сгусток мрака, кто-то приземистый, истекающий злобой…

Мама… Он чувствовал, как горячими толчками бьется в виски взбесившаяся кровь. Значит, мама всегда здесь, рядом?..

— Да, мы всегда рядом. — Чей-то бесцветный голос, казалось, прозвучал прямо в его голове. — По-другому и не может быть…

Он резко обернулся. В только что пустовавшем кресле у окна сидел человек… или не человек? Нечто туманное, подобное облачку, — и проступало из тумана лицо.

Он узнал свое собственное лицо…

Он хотел что-то сказать, но не смог произнести ни слова — губы его словно смерзлись, склеились и совершенно не слушались его.

— Мы пытаемся общаться с тобой, — продолжало нечто с его лицом, — но ты нас не слышишь. Только иногда, во сне, — да и то забываешь при пробуждении… Людям свойственно забывать…

И он вспомнил. Клочья… обрывки… тени теней… Нечто эфемерное, ускользающее, растворяющееся — стоило только проснуться… Да, оставались какие-то следы, что-то слегка царапало душу… Невесомый осадок… Запотевшее стекло… И исчезало в безжалостном утреннем свете.

— Да… — наконец-то сумел выдавить он из себя. — Помню…

Какое-то движение возникло в воздухе под люстрой — заструилось там что-то серое, клубящееся, потянулось к окну — и окружающее в один-единый неуловимый миг вернулось в обычное состояние. Словно выключили свет.

Он сидел на знакомом диване в знакомой до мелочей комнате — и на полу у его ног лежала книга. “Воронка Шеррингтона” вновь работала — все обрело привычные черты…

— …еще раз, пожалуйста… Прошу вас!

— Нет, — коротко и жестко сказал колдун.

— Но почему? Я заплачу… Называйте любую сумму!

— Нет, — непреклонно повторил колдун. — Деньги здесь ни при чем. В каждом деле есть свои законы, которые нельзя нарушать.

— Поймите, я страшно одинок. — Он умоляюще прижал руки к груди. — Я хочу общаться с ними.

— Лучше общайтесь с людьми, — посоветовал колдун, аккуратно стряхивая в пепельницу пепел с кончика длинной тонкой сигареты.

— Я не желаю общаться с людьми, — глухо процедил он.

Колдун развел руками:

— Ничем не могу помочь. — Он струей выпустил дым в потолок и добавил: — Попробуйте все-таки… с людьми.

Теплая вода ласкала тело, ванна была полна почти до краев, дверь нараспашку — и бритва в руке.

“Скоро я буду с вами…”

Вода медленно окрашивалась в красный цвет. Нет, это отнюдь не запрещающий сигнал светофора — это сигнал скорого преображения и приобщения к тем, иным, что всегда незримо находятся рядом…

Ему было приятно и легко. Кружилась голова, и чуть-чуть шумело в ушах.

Близился миг перехода…

…Темнота… Темнота… Неподвижная вечная темнота, в которой никогда не сможет зародиться ни единого проблеска. В этой темноте невозможно ничего… Ничего и никогда…

Он не предполагал, а совершенно точно знал каким-то новым запредельным знанием, что обречен без движения пребывать в этой страшной темноте до скончания всех веков — без надежды на хоть какие-нибудь перемены. Навсегда — в темноте. И в бесконечном одиночестве.

И чудился ему иногда еле слышный шепот, просачивающийся сквозь застывшую плоть темноты небытия. Невнятный шепот иных, которых он никогда не увидит:

“Мы тебя не звали… Не звали…”

И он бессилен был хоть что-то изменить.

И не было надежды.

“Не звали…”

Александр Сивинских

УЧАСТЬ КОБЕЛЯ

— Вот оно, логово, — сказала Марфа.

Строение и вправду сохранилось лучше прочих. Подумать, всего-то двенадцать лет, как объект покинули, а кажется, будто люди отсутствовали тут целый век.

— Точно? Чуешь машинное масло? — улыбнулась Василиса. Это была их традиционная шуточка “на удачу”. Марфе полагалось презрительно фыркнуть в ответ и ответить…

— Да здесь маслом все насквозь пропиталось. — Марфа брезгливо поморщилась. В ответ поморщилась и Василиса: не стоило бы нарушать ритуал. Марфа спохватилась: — Только пустоголовые считают, что андроиды — машины. Аммиак чую. Аммиак.

— Ты уверена что это не удобрения, собачка? — машинально проговорила Василиса, внутренне собираясь и настраиваясь на действие.

Однажды они несколько часов кряду обшаривали огромные, заросшие жуткими колючками ангары, пока Василисе не пришло в голову прочитать, что написано на обрывке мешка. Обрывки валялись повсюду. Это бил их первый и пока единственный прокол.

— А то! — Марфа поднялась на задние лапы, обнюхача панель замка и после секундного раздумья, пробормотав: “Так-так-так, говорит пулеметчик, так-так-так, говорит пулемет”, — уверенно отстучала носом некий ритм. Диод на пульте засветился. — Вот и не заперто больше. Входим?

— Запросто, — сказала Василиса, опуская забрало, — Во имя человека и зверя и всякой божьей твари…

— Аллилуйя! — пролаяла Марфа и метнулась вперед.

Логово покинули недавно и весьма спешно. Останки толстяка в “разделочном цехе” были совсем еще теплыми, даже кровь не начала свертываться. Василиса смотрела на то, что осталось от человеческого лица, и взахлеб материлась. Выглядело это, надо полагать, диковато. Стоящая столбом мосластая девица в камуфляже — короткие волосы всклокочены, в опущенной руке шлем, в другой страшенная “Ангара” с сорокамиллиметровым подствольником — изрыгает жуткую брань, неотрывно глядя на изрезанного в лоскуты мертвеца.

Хорошо, что девчонки не видят. Стыдоба.

Марфа хладнокровно изучала помещение. Вот уж кто никогда не сорвется. Она оставалась хладнокровной далее тогда, когда они вскрыли подземный гараж, с легкой руки Лелика Кокорина окрещенный позже “Детским приютом”. Василиса разбила рыло Кокорину прямо в редакции. Чтобы оплатить зубные протезы и косметический ремонт щекастого Леликова фасада, ей пришлось продать новенький “Сапсан”. Повторись подобная ситуация снова, она переломала бы ему все, что могла. Гоголь-моголь из мошонки взбила б! Может, тогда и бросил бы писать, оставил сумасшедшую идею, будто андроиды гуманнее любого из людей, что необходимо всего-навсего понять их.

И не валялся бы здесь, распотрошенный точно бройлерный цыпленок.

Нет. Ничто бы его не остановило. “Золотое перо”. “Журналист божьей милостью”… Кретин жирный!

— Здесь терминал, — пролаяла Марфа. — Целехонький.

Василиса накрыла труп Лелика расписанной виноградными кистями клеенкой (андроиды питали необъяснимую тягу к кухонной клеенке и покрывали ею в своих убежищах все, что только могли) и двинулась к напарнице.

Терминал поражал воображение. Мощная графическая станция, отличный голодисплей, устройство ввода с виртуальным интерфейсом. Ящики системы охлаждения, увешенные ячеистыми радиаторами, вентиляторами, толстыми гофрированными шлангами. И ничего нового в базах данных. Как всегда. Как обычно. Атлас “Анатомия человека”, самое последнее издание. “Философия. От античности до наших дней”. “Библиотека классической трагедии” и тому подобное.

Василиса тщательно примерилась и с маху двинула прикладом в самое нутро дисплея. Опалесцирующий куб мигом погас. “А смысл? — спросила она себя. — Да никакого. Просто душу отвести”. Впрочем, хотелось не бить, а стрелять. Нажать спусковой крючок, ощутить толчки отдачи, услышать ни на что не похожий клекот “Ангары”…

Василиса села на пол, спиною привалилась к стене. У нее вдруг страшно начал зудеть недавно приращенный (даже ноготь еще толком не отвердел) палец. Будто в насмешку — правый указательный. Она сунула палец в рот, почесала о зубы. Марфа остановилась поодаль и смотрела на нее, точно чего-то ожидая.

— Они изучили человека досконально. Для чего эти зверства? Скажи мне, собака? Вот ты тоже результат лабораторного производства. Ты хочешь посмотреть, что у меня внутри?

— Я отлично вижу, что у тебя внутри.

— Вредное животное! Я не об этом!

— Ты, самая независимая в мире амазонка, спрашиваешь совета у искусственно измененного существа? У овчарки с разумом семилетнего ребенка? У собачки, отзывающейся на свист?

— Сомневаюсь, чтобы семилетние малыши были способны на подобную язвительность.

— И тем не менее…

— Да, черт тебя раздери! Да! Спрашиваю!

— Изволь. Если бы у тебя были собственные дети…

— Мы уговорились не затрагивать…

Марфа ощерилась:

— Слушай ответ! Так вот, если бы у тебя были собственные дети, ты бы знала, что, сколько им ни рассказывай о внутреннем строении жучков и червячков, они все равно будут тайком расковыривать разных букашек, чтобы проверить, есть ли внутри скелетик. Какого цвета кровь? Сколько времени муха способна бегать без крылышек и летать без ножек? Им не слишком-то важно, что говорят взрослые. Они хотят сами!

— Андроиды — не дети. Они в каком-то смысле взрослей любого человеческого мудреца. — Василиса вдруг поймала себя на том, что говорит абсолютно по-кокорински, и замолчала.

— Да ведь и то, что лежит вон под той клеенкой, не таракашек.

— Ну и что они ищут? Какой, мать их, “скелетик”?